Помоги проекту - поделись книгой:
«Защита троцкиста Горожанина Судоплатовым не случайна, не может быть, чтобы Судоплатов, будучи членом парткома ГПУ УССР, не знал о троцкистском прошлом Горожанина. Он должен был знать это, и он, безусловно, знал Горожанина как троцкиста, ибо не зря Горожанин принимал такое горячие участие в переброске Судоплатова на работу в Москву. В этом вопросе Судоплатов неискренен.
Взаимоотношения Судоплатова со Слуцким довольно странные. Возьмите его участие во встрече нового года на квартире у Слуцкого, которая, по существу, просто являлась прикрытием для сбора врагов. Мы знаем, что на этих встречах Слуцкий высказывал свое удовлетворение подбором аппарата и его сработанностью, а кто же остался из этих участников встречи на сегодняшний день? Никого. Все они оказались врагами народа.
У Судоплатова нехорошие отношения с работниками отдела Сенькиным, Нагибиным. Спрашивается, почему. Почему Судоплатов не мог сработаться с этими товарищами, присланными на работу из ЦК. Почему у Судоплатова чиновничье отношение к этим товарищам. Очевидно, Судоплатов стремится к тому, чтобы скомпрометировать этих товарищей и убрать их из отдела. Для меня кажутся совершенно странными отношения Судоплатова со Шпигельгласом и заявление последнего о том, что он, Шпигельглас, шпион, причем это было сказано в моем присутствии. Это для меня остается непонятным. Почему Шпигельглас не сказал этого никому другому, а именно Судоплатову.
Делая вывод, я должен сказать, что у Судоплатова нет ничего партийного, он не ведет никакой партийной работы, он не оправдал звание члена партии, и я думаю, что ему не место в партии»[148].
Из всех выступивших на этом собрании, не считая главного героя нашей книги, в официальной истории советской внешней разведки сохранилась подробная биография только Василия Ивановича Пудина. Основная причина — солидный список побед на фронтах «тайной войны». Его первая победа — участие в операции «Синдикат-2». Тогда он сыграл роль «боевика» легендированной чекистами подпольной антисоветской организации «Либеральные демократы».
Другой пример. С 1936 по 1938 год, занимая пост заместителя резидента внешней разведки в Болгарии, он завербовал высокопоставленного японского дипломата, от которого за вознаграждение получил шифры МИД Японии, использовавшиеся в переписке с европейскими странами, в частности с Германией. Это позволило в первые годы Второй мировой войны читать шифрованную переписку Токио и Берлина и быть в курсе японских планов в отношение СССР[149]. Эта история имела продолжение. Осенью 1941 года Василию Ивановичу Пудину снова пришлось ехать в Болгарию. Завербованный им несколько лет назад агент хотел лично этому разведчику сообщить ценную информацию. Она повлияла на решение Иосифа Сталина перебросить войска с Дальнего Востока под Москву во время битвы за столицу в 1941 году[150].
С июля 1941 года по июль 1943 года Василий Иванович Пудин работал начальником отделения во Втором отделе — Четвертом управлении НКВД-НКГБ СССР, а также командовал одним из спецотрядов этого подразделения Лубянки, дислоцированным в Могилевской области Белоруссии. После войны он работал заместителем начальника управления внешней разведки. Неоднократно выезжал за границу для выполнения специальных заданий. В 1952 году вышел в отставку по состоянию здоровья[151].
Вновь вернемся к событиям 1938 года. А вот что сказал следующий оратор — Езепов.
«Судоплатов должен признать, что вся его работа проходила в среде врагов народа, и он не принял никаких мер к их разоблачению. Разбирая дело Судоплатова, мы должны признать, что вражеское руководство отдела умело подбирало для себя кадры. Возьмем поведение бывшего секретаря парткома Долматова, который последнее время играл под дудку Слуцкого. То же можно сказать и о Судоплатове. Факт приглашения его на встречу Нового года к Слуцкому говорит за то, что Судоплатов считался у врагов своим человеком, для него создавались лучшие условия. Тем самым они втянули Судоплатова в свое болото. Судоплатов теперь должен признать это и дать политическую оценку своему поведению в парторганизации и той неправильной, ложной позиции, которую он занял в деле разоблачения врагов народа»[152].
Затем выступил товарищ Хрипунов.
«Объяснение Судоплатова, что его длительная командировка явилась причиной притупления его бдительности в деле разоблачения врагов народа, совершенно неверно. Судоплатов вполне политически развит и легко мог бы ориентироваться в этом деле.
Для меня, например, теперь становиться совершено ясным, почему Судоплатова выдвинули на должность помощника начальника отдела, почему ему создавали особые условия. Потому, что Судоплатов был удобным для них человеком. Они его втягивали в свое болото. В свете этого я не могу верить Судоплатову, что у него не было никаких отношений со Шпигельгласом. Ведь никому из вас Шпигельглас не сказал о том, что на него имеется показания, что он шпион, об этом он поделился с Судоплатовым. Следовательно, у Судоплатова со Шпигельгласом были более чем деловые отношения; раз он его посвятил в это дело, значит, он посвящал его и в другие дела.
Судоплатов был на услужении у Шпигельгласа, Слуцкого и других. Он был у них особым приближенным. К рядовым работникам Судоплатов относился высокомерно, он не разъяснял им дела, не помогал в работе.
В политическом отношении Судоплатов ничем себя не проявил. Он не включился в разоблачение врагов и не оправдал звание члена партии, и ему не место в ней»[153].
В своей речи следующий оратор — Одинцов сказал:
«Обсуждая дело Судоплатова, мы должны учесть всю его жизнь: детство Судоплатова наше, но чем дальше он шел в жизнь, тем больше он начинал портиться, и, наконец, мы видим его опутанным связью врагов народа, с которыми Судоплатов жил, общался и для некоторых из них был лучшим другом.
Это падение Судоплатова ускорила его женитьба на Кагановой. Каганова крепко держит в руках Судоплатова, через нее он попал в круги врага Соболь и других. Он попал под влияние своей жены, и она втянула его в эти враждебные круги, в это болото.
Судоплатов, безусловно, был в курсе всех событий, происходящих в отделе, хотя и находился в командировке. И не случайно он сам оказался придатком этого болота, ибо Судоплатов был в близких отношениях со Слуцким, Пассовым и другими. Он был удобным для них человеком, и на сегодняшний день только приходиться жалеть, что вся эта сволочь еще не все говорит о Судоплатове, а говорить, на мой взгляд, есть о чем.
На сегодня Судоплатов является не нашим человеком, он был лучшим другом ныне разоблаченных врагов, их ближайшим человеком, и не случайно поэтому он выступил в защиту врагов Горожанина и других.
Враг народа Шпигельглас доверял Судоплатову, он делился с ним своими переживаниями, и, по-моему, Судоплатова неспроста вводили в курс дела, его замечали в приемники (так в тексте документа. — Прим. авт.) дел отдела.
Что Судоплатов не наш, об этом говорит его отношение к партпоручениям. Посмотрите его работу в стенгазете, разве так должен относиться член партии к порученному ему делу. Судоплатов не оправдал звание члена партии, и ему нельзя оставаться в партии»[154].
Выступивший следом начальник фотолаборатории Гессельберг повторил сказанное раньше и добавил от себя:
«Судоплатов потерял партийное лицо, не оправдал звание члена партии, и ему не место в партии»[155].
Речь бывшего резидента спецгруппы особого назначения в Шанхае Самуила Марковича Перевозникова была более содержательной, хотя она не спасла его от ареста в сентябре 1939 года и расстрела в июле 1941 года (реабилитирован в 1967 году)[156]. Он, в частности, заявил:
«…оправдывать свое поведение в деле разоблачение врагов, прикрываясь заслугами, как это делает Судоплатов, нельзя, нужно было наряду с этими заслугами включиться в активную работу по разоблачению врагов и на деле оправдать звание члена партии.
Отношение Судоплатова к заявлению Шпигельгласа и его взаимоотношения с Нагибиным являются не партийными, ни в том, ни в другом случае Судоплатов не поставил в известность партийный комитет, не делал никакой попытки к налаживанию взаимоотношений с Нагибиным.
Судоплатов нечестно и неискренне держит себя на парткоме.
Он пытается отрицать все факты, выдвинутые против него. Судоплатов должен был честно рассказать о своем отношении к Горожанину и дать ему политическую оценку. В выступлении товарища Судоплатова мы видим обратное, у него нет решительности, а следовательно, нет и партийности.
Близость Судоплатова к врагам народа не случайна. Судоплатов был у них на особом счету, как удобный человек. Не зря его приглашали на вечеринки Слуцкого, где велись разговоры о работе отдела и его работниках. Судоплатов и в этом вопросе не показал своего партийного лица, не разоблачил существо этих вечеринок. Судоплатов ничего не сказал сегодня о своих взаимоотношениях с Пассовым, о своей связи с врагами Соболь, Каминским и другими.
Это поведение Судоплатова наглядно показывает его партийное лицо с обратной стороны, его непоследовательность. У Судоплатова нет ничего партийного. Я думаю, что партия ничего не потеряет, исключив Судоплатова из своих рядов»[157].
Затем слово взял помощник начальника 5-го отделения 5-го Отдела ГУГБ НКВД СССР Сенькин[158].
«Взаимоотношения Судоплатова с работниками отделения были ненормальными. Он явился в отделение не руководить, а командовать. Он не интересовался работой сотрудников отделения и использовал их не по прямому назначению. Судоплатов имел чрезвычайно большое высокомерие по отношению к людям, стоящим ниже его. Он не замечал их. Судоплатов поддерживал вражескую линию Пассова на удаление из отдела честных, вновь присланных работников, и он сделал бы многое, если бы Пассова не убрали из отдела.
У Судоплатова нет ничего партийного, и ему не место в партии, ибо он ничем не оправдал звание члена партии»[159].
Затем выступил Эпштейн. Он заявил:
«…выступившие товарищи правильно подошли к политической оценке дела Судоплатова. Биографические неточности не являются основным критерием обвинения Судоплатова.
Основным в этом деле является то, что Судоплатов был и остается политически неустойчивым человеком, все время его пребывания в органах говорит не в его пользу.
Преклонение Судоплатова перед Слуцким говорит о многом. Его отношение к Горожанину и сокрытие его троцкистского прошлого не случайно. Его окружение в лице Быстролетова, Каминского, Соболь и других довольно не из приятных. Все это характеризует Судоплатова как человека враждебного нам окружения. Это также подтверждает отношение Судоплатова к разоблаченным врагам и его несогласие с выводами парторганизации. Этому поведению Судоплатова не в меньшей мере способствовал бывший партком во главе с оппортунистом Долматовым, когда еще во главе отдела были Слуцкий, Шпигельглас и другие.
Сегодня, разбирая дело Судоплатова, мы не находим другого критерия обвинения, как его отношения к разоблачению врагов, долгое время и у него на глазах орудовавших в отделе. Что сделал Судоплатов для их разоблачения? Ничего.
Судоплатов работал и жил с этими людьми. Он сросся с ними, оказался сам в их болоте и не способен вести борьбу с ними.
И сейчас, когда мы говорим о его отношении к этим врагам, мы не можем выразить ему политического доверия, мы не можем отнестись к нему так, как мы относимся к некоторым членам партии, не внушающим нам политического недоверия.
Вопрос об отношении Судоплатова к заявлению Шпигельгласа, я думаю, надо поставить по административной линии. В той напряженной обстановке, которая была в то время в отделе, об этом заявлении Судоплатов должен был сразу поставить в известность партийный комитет, администрацию и Наркома. Но он этого не сделал, и это лишний раз показывает нам непартийное лицо Судоплатова.
Делая вывод, я присоединяюсь к мнению выступавших товарищей исключить товарища Судоплатова из партии»[160].
После выступления коллег по работе слово было предоставлено главному герою нашей книги. В протоколе кратко было зафиксировано содержание его речи.
«О троцкистском прошлом Горожанина узнал только на собрании, раньше об этом ничего не знал. Перед партией был и есть чист. Своей виной признает то, что не включился активно в разоблачение врагов народа, так как был занят подготовкой к большому оперативному делу, но это заявление отнюдь не снимает с него ответственности перед партией.
Заявил, что никогда никаких преступных связей с врагами народа не имел. С Слуцким был связан исключительно делом, которое он (Судоплатов. — Прим. авт.) проводил, и у него на квартире был два раза, один раз на встрече Нового года и второй раз по делу, когда Слуцкий был болен.
Для партии был честен и предан ей. Никаких преступлений перед партией не совершал. Оставался и остается честным и преданным партии и для партии человек не потерянный»[161].
Затем слово взял секретарь парткома Анатолий Иванович Леоненко. Он согласился с выступившими на собрании и поддержал их инициативу об исключении Павла Анатольевича Судоплатова из партии.
По итогам мероприятия было принято постановление. Вот его текст:
«Постановили —
За притупление большевистской бдительности, выразившееся в том, что —
1) Судоплатов, работая на протяжение ряда лет в Отделе, находясь с близких взаимоотношениях с бывшим начальником отдела Слуцким, бывшим заместителем начальника отдела Шпигельгласом, бывшей сотрудницей 5-го Отдела Соболь и ее мужем Ревзиным, — не пытался и не сумел разоблачить их как врагов народа.
2) Находился в близких отношениях с ныне разоблаченным врагом народа Горожаниным, с которым работал до прихода в ИНО, на Украине, и когда парторганизация разоблачила Горожанина как скрытого троцкиста, Судоплатов выступил с защитой Горожанина.
3) Не принял мер к разоблачению эсера-белогвардейца Быстролетова, материалы о котором находились у Судоплатова с 1933 года и он, Быстролетов, работал в Отделе и привлекался Судоплатовым к оформлению стенгазеты.
За то, что Судоплатов не принимал активного участия в борьбе парторганизации за очищение отдела от предателей и шпионов, пробравшихся в Отдел.
За использования служебного положения в личных целях:
Судоплатова П. А. из рядов ВКП(б) исключить»[162].
Авторы многочисленных публикаций, посвященных жизнеописанию Павла Анатольевича Судоплатова, утверждают, что причина неисполнения этого решения парткома — новое задание Иосифа Сталина. Друг «предателей и шпионов, пробравшихся в отдел», получил задание организовать ликвидацию Льва Троцкого[163]. На самом деле решение первичной парторганизации не утвердила вышестоящая структура — бюро Парткома НКВД СССР. Заседание этого органа, где обсуждалось дело Павла Анатольевича Судоплатова, состоялось только в июле 1939 года. Почему так поздно? Сейчас мы уже не сможем ответить на этот вопрос. Можно лишь догадываться о событиях, произошедших в кабинетах руководства Лубянки и Кремля. С уверенностью можно лишь утверждать, что руководство НКВД и СССР не планировало изгонять главного героя нашей книги из органов госбезопасности.
Кто-то скажет, что он был единственным специалистом по «ликвидации» врагов СССР за пределами СССР из тех, кто еще работал на Лубянке. Например, руководитель Особой группы Яков Серебрянский сидел в подвале этого ведомства и ждал смертного приговора. Мы бы осторожно отнеслись к этой версии. Принцип кадровой политики 1937 года «незаменимых людей нет» продолжал действовать. Если бы было принято решение репрессировать Павла Анатольевича Судоплатова, то он бы отправился следом за своими начальниками Зальманом Исаевичем Пассовым (расстрелян в феврале 1940 года) и Сергеем Михайловичем Шпигельгласом (расстрелян в январе 1940 года).
Другие считают, что он очень долго находился за границей, и поэтому его миновала судьба большинства коллег из внешней разведки. Хотя множество разведчиков, в т. ч. и нелегалов, было отозвано из-за рубежа и репрессировано в СССР.
Мы склоняемся к версии, что главному герою нашей книги просто повезло. И репрессии миновали его. А дальше был запущен механизм «ротации» кадров в центральном аппарате внешней разведки: на руководящие должности были назначены выпускники ШОН (школа особого назначения — кузница кадров советской внешней разведки), а уцелевшие сотрудники были понижены в должностях.
Павел Анатольевич Судоплатов был назначен заместителем начальника внешней разведки 10 мая 1939 года.
«Чистильщики» из ЦК ВКП(б)
Павлу Анатольевичу Судоплатову повезло, что его персональным делом в декабре 1938 года занималась первичная парторганизация, а не сотрудники аппарата ЦК ВКП(б). Согласно Директиве ЦК ВКП(б) «Об учете и проверке в партийных органах ответственных работников НКВД СССР» от 14 ноября 1938 года № П4384, «…в ЦК ВКП(б) подлежат учету, проверке и утверждению все работники центрального аппарата НКВД…». Согласно этому документу, на каждого проверяемого необходимо было завести личное дело, проверить его по спецучетам, провести с ним собеседование и т. п.[164]
Разумеется, такую проверку он прошел, но уже в начале или середине 1939 года, когда ему было оказано высокое доверие самим Иосифом Сталиным — ликвидация Льва Троцкого. Именно этим объясняются события, случившиеся в июле 1939 года.
«Допрос с пристрастием» — 2
Очередное заседание парткома НКВД СССР состоялось 18 июля 1939 года. Сейчас неважно, какие еще вопросы обсуждались в тот день. Нам интересен только одиннадцатый раздел повестки дня. Он был посвящен рассмотрению «дел о партнарушениях». Коммунисты тоже люди и часто совершают поступки, нарушающие требования партийной дисциплины. Их стало меньше после 1937 года, но они все равно были. И для членов парткома они стали рутиной, хотя за каждым делом стояла чья-то судьба. И от решения парткома в те годы зависело, будет ли человек служить в НКВД или окажется на улице с «волчьим билетом». В 1937 году исключение из партии почти всегда означало арест, короткое следствие и отправку в ГУЛАГ или расстрел, кому что. Второй пункт повестки звучал так:
«Дело Судоплатова Павла Анатольевича, 1907 года рождения, члена ВКП(б) с 1928 года, партбилет № 1872162, парторганизация № 5»[165].
Секретарь парткома 7-го Отдела ГУГБ НКВД СССР Анатолий Иванович Леоненко монотонно зачитал решение руководимой им парторганизации об исключении Павла Анатольевича Судоплатова из партии. Затем, следуя ритуалу, слово предоставили главному герою нашей книги. Процитируем полностью его монолог.
«В части отношений с разоблаченным врагом народа Соболь и ее мужем. Мы с ней дружили, в особенности после того, как моя жена с ней познакомилась в доме отдыха, с ее мужем я не дружил. О ее преступной деятельности я ничего не знал.
Вопрос о Горожанине. Вся эта история тянется долгое время. Надо сказать, что когда я приехал в прошлом году из командировки, меня везде поздравляли с успешным выполнением задания партии и правительства, а вот в ноябре меня исключают из партии.
По существу, личных отношений с Горожаниным у меня не было, о том, что он подписывал “платформу 83”, я не знал, и это даже меня поразило, ибо я его знал за ответственного работника. На Украине он руководил операциями по троцкистам, и для меня было непонятно, как он может вдруг сам оказаться троцкистом, поэтому я выступал на партсобрании и говорил, что это дело нужно расследовать, и когда мне разъясняли все это дело, я согласился с этим и на партсобрании голосовал за его исключение.
О Быстролетове: сначала мне говорили, что я никакого участия не принимал в розыске и аресте Быстролетова, несмотря на то, что имеются на него мои докладные записки и рапорта. Могло случиться так, что я в это время писал о Быстролетове спецсообщение, а он мог работать, так как мы знаем людей по кличкам.
Я неоднократно ставил вопрос об аресте Быстролетова перед Шпигельгласом. По тем данным, которыми я располагаю, Пассов пришел к нам в отдел в апреле, а он был уволен в январе (Дмитрия Быстролетова отстранили от должности 1 января 1938 года. — Прим. авт.). Следовательно, Пассов не мог знать этого человека. Между тем я все время твердил, что этот человек не арестован…»[166]
Прервем на мгновенье монолог главного героя нашей книги. Этот эпизод его биографии до сих пор продолжает оставаться предметом дискуссий историков. Основной спор идет вокруг заявления Павла Анатольевича Судоплатова о предложении арестовать Дмитрия Александровича Быстролетова. Могло ли это быть его собственной инициативой, или он выступил с таким предложением на основе полученных им от других подразделений Лубянки документов?
В архиве хранится интересный документ, который датирован 7 декабря 1937 года. В нем начальник Управления НКВД Московской области комиссар госбезопасности первого ранга Станислав Францевич Реденс (арестован в ноябре 1939 года и в январе 1940 года расстрелян) и капитан госбезопасности Сорокин докладывают заместителю народного комиссара внутренних дел СССР Фриновскому:
«3-м отделом УГБ УНКВД МО вскрыта и ликвидируется шпионско-террористическая организация, созданная чешскими разведывательными органами из эмигрантской молодежи, объединившейся в Союз студентов — граждан РСФСР в городах Праге и Брно.
По показанием арестованных… установлено, что союз студентов — граждан РСФСР создан чешскими разведывательными органами и РОВС для легальной переброски в СССР шпионов, диверсантов и террористов. Одним из инициаторов создания этого союза является Быстролетов Дмитрий Александрович, который, по показаниям арестованных, является агентом чешских разведывательных органов.
Быстролетов прибыл в СССР в 1929 году и до последнего времени ведет разведывательную работу, являясь резидентом чешской разведки.
Сообщая об изложенном, просим вашей санкции на арест Быстролетова как одного из активных участников вскрытой шпионско-диверсионной и террористической организации»[167].
С этим текстом Павел Анатольевич Судоплатов мог ознакомиться только в одном случае — если бы он был начальником человека, фигурировавшего в тексте документа. Маловероятно, что главному герою нашей книги подчинялся «Ганс». Напомним, что в конце 1937 года первый исполнял обязанности помощника 4-го (испанского) отделения ИНО. А второй, как он сам написал в своих воспоминаниях, «работал в 20-м секторе у полковника Гурского (“Монгол”) в качестве переводчика»[168]. Поясним, что речь идет о Карле Вольдемаровиче Гурском, который был в 1925 году завербован Сергеем Михайловичем Шпигельгласом в Харбине. С 1928 по 1937 год работал помощником нелегальных резидентов Эриха Альбертовича Такке и Василия Михайловича Зарубина в Берлине. В сентябре 1937 года был отозван в Москву. Репрессирован[169].
Если не знакомился с «сигналом» от коллег по Лубянки, то, значит, проявил инициативу.
Вновь вернемся к монологу главного героя нашей книги:
«…Как-то я зашел к Шпигельгласу, смотрю, он бегает по комнате взад и вперед и кричит: “я японский шпион”, “я японский шпион”, и тут же мне сказал, что ему передали ключи от сейфа и в нем обнаружили материалы, в которых он изобличается как японский шпион. В это время следствие шло полным ходом, и если бы я подал заявление, оно бы ничем не помогло, поэтому и ничего не писал. Шпигельглас тут же вызвал одного из начальников отделения и дал ему распоряжение, чтобы он принес ему дело, в котором имеются материалы о его борьбе с японской разведкой на ДВК.
Я считаю, что все эти обвинения, которые мне приписывают, я их не заслуживаю, единственно то, что я действительно дружил с Соболь….»
Внезапно один из присутствующих прерывает выступление оратора таким вопросом:
«…Вот вы говорите, что дело Горожанина вас ошарашило, в каком это году было?»
— Это было в 1936 году, — уверено и удивленно ответил главный герой нашей книги, пытаясь понять, зачем член парткома спросил об этом.
— Когда вы разговаривали с Пассовым о Быстролетове, что он вам сказал? — прозвучавший вопрос не дал ему времени на размышления.
«Пассов мне сказал, что он арестован, и тогда я никаких мер не принимал. Но неожиданно, через несколько дней, раздается звонок по телефону и мне говорит свою фамилию Быстролетов, что, вот, мол, он работал у нас, у него сейчас нет военного билета, послужного списка и. т. д., и спрашивал, как это можно получить. Я ему сказал, чтобы он позвонил мне через пару дней. Об этом же я тут сообщил в 3-й Отдел ГУГБ, и его арестовали…»[170]
Попробуем реконструировать картину происходивших тогда событий. В марте 1938 года Дмитрий Александрович Быстролетов начал работать в Торговой палате[171]. Он ни с кем не поддерживает контактов. Поэтому на Лубянке считали, что он арестован и дает показание в качестве «иностранного шпиона». Главный герой нашей книги проявляет любопытство и интересуется у начальства судьбой «Ганса». А может, он просто упомянул его во время беседы. Услышал в ответ, что «Андрей» арестован, и успокоился. А через несколько дней «враг народа» звонит сам и говорит, что ему нужны документы для трудоустройства. Реакция советского гражданина того времени предсказуема. Сообщить куда следует об этом звонке. Фактически он сдал «органам» честного и невиновного человека. Мы не вправе обвинять сейчас его в этом неблаговидном поступке. Нужно учитывать два факта. Первый — тогда почти все жители СССР (из тех, кто находился на свободе) верили, что органы не ошибаются и арестовывают только настоящих шпионов и врагов народа. Второй — кто знает, как бы вели мы себя тогда, окажись в аналогичной ситуации.
И снова опытные члены парткома начали обсуждать другую тему. Простой и популярный прием, предназначенный для запутывания обвиняемого. Человек не успевает продумать свой ответ и часто совершает ошибки, которые фиксируются в стенограмме партсобрания. Потом все сказанное им будет использовано против него. Порой такие собрания напоминали популярную в те годы в НКВД пытку «пятый угол», когда «чекисты» стояли по углам кабинета и пинали подследственного, словно футбольный мяч, из одного к другому. Нечто подобное происходило и на собрании, только вместо физического воздействия применялось моральное. В игру вступил Кравцов:
«У товарища Судоплатова было много времени, чтобы подумать, в чем он виноват, а вот здесь на бюро парткома НКВД он снова заявляет, что все это неправильно. Четвертый параграф им был признан правильным, а здесь отрицает. На партсобрании признали его ошибки как политические, но не криминальные.
Относительно Шпигельгласа. Шпигельглас, в присутствии Судоплатова вызвал к себе начальника отделения Ярикова (Михаил Степанович (Сергеевич) Яриков — в органах внешней разведки с 1927 года, в 1938 году занимал пост начальника восточного отделения 5-го отдела ГУГБ, арестован в декабре 1938 года и в мае 1941 года приговорен к 15 годам тюремного заключения, поле начала Великой Отечественной войны освобожден и работал в Четвертом управлении НКВД СССР, реабилитирован. — Прим. авт.) и ему дал распоряжение, чтобы он подбирал материалы, реабилитирующие его как шпиона. Судоплатов не сообщил об этом парторганизации или наркому. У меня сейчас впечатление, что Судоплатов все отрицает, кроме связи с Соболь.
В 1937 году Судоплатов выступал на партсобрании с положительной характеристикой на Горожанина, в то время, когда этот вопрос был для всех ясен.
Товарищ Судоплатов совершенно справедливо гордится своими заслугами, много он сделал для партии и правительства, и поэтому ему и предъявляют обвинение не криминального порядка, а политического.
О Быстролетове — здесь он говорит о борьбе его за арест Быстролетова, а вот с Пассовым он ничего не говорил — поверил ему, что тот сказал, что Быстролетов арестован. Факт тот, что только через семь месяцев, как говорил Пассов, что Быстролетов арестован, в действительности он был арестован, т. е. осенью, в то время, что Пассов ему явно врал.
Шпигельглас по тому, что он обнаружил материал в несгораемом шкафу, вызвал по этому делу свидетеля Пудина. Тот был удивлен — зачем его допрашивают, потом он пошел в парторганизацию и говорит, что ему непонятно, зачем Шпигельглас его допрашивает, и самое главное, в присутствии Судоплатова.
Мое личное мнение — что решение парторганизации правильное.
Судоплатов ничего не сделал, чтобы помочь следствию разоблачить Шпигельгласа и Пассова, так как он одно время очень близко стоял к руководству отдела, как видим, Судоплатов в этом отношении ничего не сделал, ничего не видел и потерял бдительность».
— Был такой случай, когда Шпигельглас вызывал свидетеля Пудина в вашем присутствии? — внезапно спросил один у членов парткома.
— Да, он его вызвал и начал его спрашивать, присутствовал ли он на ДВК во время разоблачения японской разведки.
— Об этом вы кому-либо сообщали? — вопрос прозвучал из уст другого члена парткома. Павлу Анатольевичу Судоплатову пришлось повернуть голову и взглянуть на говорящего, прежде чем начать отвечать. Это позволило выиграть несколько драгоценных секунд.
«В этот вечер было заседание парткома; говорили о других делах, а об этом я никому не говорил. Во-первых, я был зам. начальника отделения, а начальником отделения я не был, начальником отделения я стал после ареста Пассова, когда меня вызвал нарком Л. П. Берия, тогда я принял отделение. Моя работа в этом отделении заключалась в том, что кроме основной работы я освободил многих от работы, а также и закордонный аппарат. Шпигельглас приехал в 1935 году, я в это время уехал в командировку, приехал и начал с ним работать и вскоре вновь уехал».
А дальше последовала серия коротких вопросов и столь же лаконичных ответов.
— Почему же вы никому об этом не говорили? — спросил кто-то из присутствующих.
— Вскоре был арестован Шпигельглас. Дело его вело УНКВД по Московской области, — спокойно объяснил главный герой нашей книги. К такой форме допроса он уже привык во время пребывания в стане украинских националистов и в финской тюрьме.
— Вот и говорится, что он являлся японским шпионом, почему же вы не пошли даже посоветоваться с кем-либо из товарищей?
— Да, надо было пойти и рассказать об этом, но я тогда думал, что мое заявление следствию ничем не поможет, так как следствие уже шло на полном ходу, — признал свою вину Павел Анатольевич Судоплатов, понимая, что сопротивляться бессмысленно и своим отрицанием свершившегося события он только еще больше ухудшит свое положение. А так ему пока еще не инкриминируют дружбу с «врагами народа» Слуцким и Горожаниным.
— Вот на собрании вы признали за собой все обвинения, а на парткоме вы отрицаете? — Спрашивающий разгадал его тактику.
— Я не отрицаю, но за время моей работы в органах меня не следовало бы так обвинять.
А после этого между членами парткома началась дискуссия.
— В отношении дела со Шпигельгласом, Судоплатов себя неверно вел, — заявил Ступницкий, — Уже после ареста Шпигельгласа Судоплатов не помог следствию по разоблачению Шпигельгласа. Постановка вопроса парторганизацией № 5 в этом параграфе совершенно правильна.
— Вообще это дело товарищу Судоплатову непростительно, — согласился с ним Пинзур,
«…Это можно квалифицировать, как политическую беспечность. Особенно в 1938 году, после прихода Л. П. Берии, когда это время характеризуется как период чекистских событий, когда требовалась от каждого чекиста-коммуниста настороженность.
Я имею в виду факт со свидетелем. Никому не секрет, что 7-й Отдел (название внешней разведки с декабря 1936 года по июнь 1938 года. — Прим. авт.) был засорен. В вашем присутствии является человек, он ему приказывает подобрать реабилитирующий материал, как японского шпиона? Товарищ Судоплатов, — говорящий сурово взглянул на главного героя нашей книги, — вы должны были понять это и сделать соответствующие выводы, — и внезапно перешел на личные качества обсуждаемого на партсобрании: — К тому же, кажется, что у вас здесь играет ваш гонор. То, что вы сделали для партии и нашего правительства, это очень хорошо, ведь вы коммунист. но вместе с тем вы должны понять свои ошибки и элементы зазнайства».
Произошедшие дальше события удивили главного героя нашей книги. Словно следуя указанию невидимого режиссера, Пинзур вдруг изменил тон своей речи. Теперь он не обвинял, а, наоборот, оправдывал обсуждаемого.
— Дело с Горожаниным было в 1937 году, — напомнил Пинзур и пояснил: — Так как товарищ на партсобрании признал свою ошибку, голосовал за исключение его из партии — это дело отпадает. — Затем последовало лаконичное пояснение по следующему пункту обвинения: — Дело по обвинению его в связи с врагом народа Соболь он признал. — Точно так же он озвучил ситуацию еще с одним разделом обвинения: — О Быстролетове здесь видно, что Судоплатов приложил много усилий к аресту Быстролетова.
Остался еще один пункт, который обсуждался активнее всего, но и здесь Пинзур продемонстрировал чудеса ораторского искусства.
— Самое тяжкое то, — сказал оратор, — что знал, что на Шпигельгласа имеются материалы как на крупного шпиона, и никому ничего не говорил, тем более что события в Наркомате в это время должны были насторожить всех чекистов. Вот если учесть его основные моменты и то, что все же он признал за собой вину, можно будет ограничиться вынесением не строгого выговора, а выговора.
Выступивший следом за ним Буланов сначала указал на особенность его поведения, а потом поддержал предыдущего оратора, вот что он сказал:
«Надо Судоплатову указать на его беспринципность, на его поведение в парторганизации. Вот на партсобрании он признает одно, а на парткоме другое, это уже характеризует его поведение, плохой осадок остается после этого как о коммунисте, у него нет твердости, как у коммуниста, и нечего шарахаться из стороны в сторону. Товарищу Судоплатову нужно сделать после этого бюро парткома соответствующий вывод. — После короткой паузы он продолжил: — По делу Быстролетова я думаю, что обвинение с товарища Судоплатова можно снять, так как он много сделал для его ареста. — Говорящий замолчал и вопросительно посмотрел на руководство парткома. — Параграф два по обвинению его в том, что он защищал Горожанина, тоже нельзя инкриминировать, так как он на собрании это осознал и голосовал за его исключение из партии, а формулировать в обвинении ему дело со Шпигельгласом и связь с Соболь — вот два факта, которые можно квалифицировать как обвинение».
И, подводя итог своему выступлению, говорящий заявил:
— Я поддерживаю мнение товарища Пинзура о вынесении ему не строгого выговора, а выговора.
«Я знаю историю всего этого дела, — начал Семенов и своей речью пробудил от легкой спячки членов парткома, утомленных однообразными речами друг друга. — Вот, например, пишут справки на Судоплатова. — Зачитывает сначала текст этого документа, а затем выдержку из справки на Быстролетова. — Вот такого рода справки и документы пишутся на человека, и, безусловно, такие документы могут вывести человека из колеи. Я себе представляю положение Судоплатова на собрании, но в таких случаях нужно всегда быть принципиальным во всем. Я считаю, что товарищи неправильно составили справку, представили наркому сведения, которые не соответствуют действительности. 27 декабря 1938 года пишут справки про одно, а через некоторое время ставится уже вопрос о его исключении. Правда, товарищ допустил грубую ошибку, в то время как это дело было недостаточно проверено.
Я считаю, что серьезным политическим обвинением Судоплатова является то, что здесь было сказано выше товарищами, он не имел никакого права этого допускать. Видя, что враг мечется из угла в угол, ничего никому не говорить.
У меня сегодня остается мнение, что товарищ Судоплатов сегодня не осознал до конца своих проступков. То, что вы допустили беспечность в отношении Шпигельгласа, это верно. Почему вы не пришли в парторганизацию и не рассказали, что слышали от Шпигельгласа, — это что, не называется политической беспечностью?
В деле с Горожаниным я ничего не вижу компрометирующего товарища Судоплатова — он голосовал за его исключение из партии тогда, на собрании, а сейчас ему это инкриминируют.
Товарищ Леоненко не хочет признать, что они тогда неверно поступили с этими справками и т. д.
Вина Судоплатова еще и в том, что, будучи в близких отношениях с Соболь, он не юг распознать врага.
Я согласен с предложениями товарищей Буланова и Пинзура: за проявление политической беспечности объявить выговор с занесением в личное дело».
После выступления Семенова было голосование. Единогласно было принято решение: «за притупление политической бдительности товарищу Судоплатову объявить выговор с занесением в личную карточку»[172].
А 18 января 1941 года на заседании бюро Парткома НКВД СССР утвердило решение первичной парторганизации № 5 от 27 декабря 1940 года о снятии с главного героя нашей книги партийного взыскания — «выговора с занесением в учетную карточку, объявленного в мае 1939 года»[173].
Глава 7. Утиная охота
«В марте 1939 года И. В. Сталин приказал НКВД ликвидировать Л. Д. Троцкого. Общее руководство операцией было возложено на П. А. Судоплатова…»
Среди деяний, совершенных Павлом Анатольевичем Судоплатовым в годы его работы в органах госбезопасности, «ликвидация» Льва Троцкого занимает особое место. Почему-то все заслуги в разработке и успешном проведении этой операции предписываются исключительно ему. Многочисленные авторы «забывают» о важной роли других сотрудников и агентов советской внешней разведки. Без них главный герой нашей книги не смог бы выполнить задание руководства СССР. Да и выступал он здесь впервые в роли организатора, а не исполнителя осуществления приговора Верховного суда СССР.
Один из вождей Октябрьской революции, председатель Реввоенсовета республики в годы гражданской войны, наиболее влиятельный член ленинского Политбюро, вплоть до девяностых годов прошлого века Лев Троцкий в нашей стране оценивался сугубо отрицательно, как враг. Не случайно даже его биография не публиковалась в советских энциклопедических словарях и справочниках. Писалось лишь о «троцкизме» — «враждебном ленинизму течении в рабочем движении, разновидности мелкобуржуазного оппортунизма»[174].
А о его убийстве сотрудниками и агентами НКВД в 1940 году в СССР предпочитали вообще не вспоминать. Зато исполнителю смертного приговора (иностранцу) присвоили звание Героя Советского Союза — граждан других стран крайне редко награждали высшей государственной наградой.
Разработчиков и руководителей операции — Павла Судоплатова и Наума Эйтингона — тоже наградили, но спустя полтора десятка лет арестовали и приговорили к длительным срокам тюремного заключения.
Одним из первых, кто рассказал подробности операции «Утка», был ее непосредственный разработчик и руководитель Павел Анатольевич Судоплатов. При этом он коснулся только технической стороны дела, не указав причины, заставившие Москву пойти на такой шаг.
Лев Троцкий и Кремль
Если «ликвидацию» лидера западно-украинских националистов Евгения Коновальца можно объяснить необходимостью защиты государственных интересов СССР, то убийство Льва Троцкого, на первый взгляд, выглядит как личная месть Иосифа Сталина своему политическому противнику. Сначала Вождь лишил его всех постов, затем выслал из страны, а потом еще больше осерчал на соратника Владимира Ленина и приказал его умертвить. Справедливости ради отметим, что смерти Льва Троцкого желало множество людей. Например, воевавшие на стороне противников советской власти в годы Гражданской войны, а также все, кто пострадал от кровавой деятельности председателя Реввоенсовета, сражаясь на стороне большевиков. Участники Гражданской войны в Испании, воевавшие на стороне республиканского правительства, не могли простить ему мятежа в тылу республиканских войск в Барселоне в мае 1937 года[175]. Следует добавить в этот список многочисленных «сталинистов»… Так что смерти Льва Троцкого желал не только Иосиф Сталин, но и его друзья и враги.
На самом деле все значительно сложнее. И нейтрализация такого крупного политического деятеля — мера вынужденная и направленная на защиту интересов Советского Союза. Мало кто знает, что настоящие «троцкисты» (а не жертвы репрессий 1937 года) действительно пытались дестабилизировать обстановку в СССР. Объяснение этому простое — они активно боролись за власть. В противном случае вся политическая деятельность Льва Троцкого в эмиграции теряла всякий смысл.
Их конфликт начался в период болезни Владимира Ленина (с мая 1920 года), когда Троцкий вступил в борьбу за власть с триумвиратом «старых» большевиков — Иосифом Сталиным, Григорием Евсеевичем Зиновьевым и Львом Борисовичем Каменевым. Мало кто знает, что Иосиф Сталин с 1903 года был членом партии большевиков и одновременно преданным сторонником идей Владимира Ленина. Григорий Зиновьев еще в девяностых годах XIX века участвовал в организации первых экономических стачек рабочих на юге России, а в 1903 году вступил в партию большевиков. А летом 1917 года вместе с Владимиром Лениным он жил в шалаше в Разливе. На VI съезде партии Григорий Зиновьев был избран в ЦК, получив лишь на один голос меньше, чем Владимир Ленин. У Льва Каменева не меньше заслуг перед партией большевиков. С 1905 года он — ближайший помощник Владимира Ленина. В октябре 1917 года между последними двумя большевиками и Владимиром Лениным произошел конфликт по отношению к готовящемуся вооруженному перевороту. Они выступали за мирный захват власти, считая путч опасной авантюрой.
А вот Лев Троцкий примкнул к большевикам только летом 1917 года, до этого времени (с 1903 года) он активно лавировал между большевиками и меньшевиками, занимая центристскую позицию. Вернувшись в апреле 1917 года из США в Петроград, он возглавил городской Совет рабочих и солдатских депутатов и был внесен в список 40 кандидатов от РСДРП(б) по выборам в Учредительное собрание. Именно он взял на себя всю техническую работу по организации революции в городе на Неве.
В 1920 году позиция Льва Троцкого в партийном руководстве была более сильной, чем у его оппонентов, имевших гораздо больше заслуг. Почему так произошло? Одна из причин — активная деятельность Льва Троцкого в годы Гражданской войны.
Палач и диктатор во главе Красной Армии
Лев Троцкий был фактическим создателем и первым главнокомандующим Красной Армии — руководил ее боевыми действиями с 1918 по 1920 год. Он активно привлекал в нее бывших офицеров («военспецов» или «золотопогонников»); установил в армии жесткую дисциплину, решительно выступал против ее демократизации; применял суровые репрессии против дезертиров. В итоге сумел создать боеспособные вооруженные силы Советской республики. Был одним из инициаторов террора против «неблагонадежных» и практики заложничества. Слово «расстрелять» звучала в его приказах значительно чаще слова «революция»[176].
В августе 1919 года Лев Троцкий подписал инструкцию армейским ответственным работникам. Представление о ее характере дают три произвольно взятых параграфа. Четвертый: «Необходимо немедленно приступить к организации заградительных отрядов…». А кто-то до сих пор продолжает верить, что расстреливать из пулеметов дезертировавших с поля боя солдат и офицеров Красной Армии придумал Иосиф Сталин в июне 1942 года, когда подписал знаменитый приказ № 227 «Ни шагу назад!». Шестой параграф инструкции гласил: «Каждый комиссар должен точно знать семейное положение командного состава… по двум причинам: во-первых, чтобы прийти на помощь семье в случае гибели командира в бою, во-вторых, для того, чтобы немедленно арестовать членов семьи в случае измены или предательства командира…». До такого уровня цинизма не позволяли себе опускаться руководители при Иосифе Сталине. Восьмой: «Особый отдел (военная контрразведка. —
Преступлением могло быть что угодно. Например, противодействие командующего Балтийским флотом — или, как тогда называлось, начальника морских сил Балтийского моря — контр-адмирала Алексея Михайловича Щастного (в литературе его часто неправильно называют Счастным) попытке продажи Германии боевых кораблей Балтийского флота в 1919 году. Очень уж неприглядная история для Льва Троцкого. О ней в советское время предпочитали не вспоминать. Одно дело — политические разногласия с Иосифом Сталиным, а другое — коррупция. Кратко расскажем об этом деле.
После подписания Брестского мира Балтфлот, основные силы которого тогда находились в Гельсингфорсе и Ревеле, ожидали либо передача в руки Германии, либо уничтожение: Берлин настаивал на срочной передаче ей «Брестского трофея», а Лондон, опасавшийся усиления немцев, предлагал открыть крупные банковские счета для тех, кто взорвал бы русские корабли.
Нарком по военным и морским делам Лев Троцкий задумал, не обидев немцев, перехитрить и англичан — т. е. имитировать взрыв кораблей и получить с британцев деньги, между тем как немцы смогут вновь поставить корабли в строй. Однако Алексей Щастный, для которого интересы Родины были превыше личных выгод, открыто доложил о хитростях наркома Совету комиссаров и флагманов флота. Моряки возмутились: «Нам — осьмушку хлеба, а губителям флота — вклады в банках?!». Совет комиссаров вынес постановление: «Не бывать продажности в нашем флоте!» — и репутация Льва Троцкого на Балтике была сильно подорвана.
Алексей Щастный — выпускник Морского корпуса, участник войны с Японией — лучше других понимал, что флот надо немедленно спасать, и принял решение увести корабли в Кронштадт. Согласовав его с Центробалтом (но не со Львом Троцким), командующий 12 марта организовал выход из Гельсингфорса первого отряда кораблей — четырех линкоров и трех крейсеров в сопровождении двух ледоколов. Переход происходил в чрезвычайно тяжелых условиях: толщина льда достигала 75 сантиметров, высота торосов — от трех до пяти метров. Корабли, имевшие неукомплектованные экипажи, обстреливались с Лавенсари и других финских островов…
В начале апреля Алексей Щастный отправляет в Кронштадт второй отряд кораблей, а затем из Гельсингфорса в Кронштадт вышел третий отряд, вместе с которым ушел и контр-адмирал.
Поделиться книгой: