Красная луна

В небе сияет полная луна. Взобралась прямо на дымовую трубу. Патрик стоит перед домом, его джип припаркован поблизости, на заснеженной обочине шоссе. Клэр проделала в крыше большую дырку, и, хоть он заклеил ее скотчем, на ходу салон все равно продувает насквозь. Поэтому Патрик успел замерзнуть. Он шагает по изрытой колеями и засыпанной снегом подъездной дорожке. Ветер дует ему в спину. Хорошо бы собаки запомнили его запах.

И точно, запомнили. Псы несколько раз гавкают для порядка, а потом, вывалив слюнявые языки, принимаются радостно скулить и пыхтеть. Гэмбл шепчет им «тсс!», а потом опускается на колени и гладит собак, которые жмурятся от удовольствия. Ага, вот и машина матери. Так он и думал. Белый автомобиль на фоне белого леса.

Снег хрустит под ногами. Патрик обходит дом и заглядывает в окна. Собаки трусят следом и тычутся ему в ладонь мокрыми холодными носами. Но матери нигде нет. Он воображал ее на полу: вот она вся сжалась, прикрывает рукой подбитый глаз. Но ничего подобного. Разумеется, мать имеет полное право встречаться с кем пожелает, ведь они с отцом развелись еще пятнадцать лет назад. Но если этот негодяй ее бьет, Патрик ему устроит.

В доме никого. Просторные прибранные комнаты, современная мебель ярких расцветок — такую обычно показывают в сериалах про богатеньких жителей Лос-Анджелеса или Нью-Йорка. Странно, ну с какой стати этот тип живет с двадцатью собаками в забытой богом глуши, где главная достопримечательность — свалка?!

И вдруг раздается вскрик. Приглушенный, словно сквозь подушку. Патрик взбегает на крыльцо и дергает ручку. Дверь не заперта. В кухне на стойке горят ароматизированные свечи с запахом ванили, из колонок доносится тихая музыка — джаз. Он прочесывает дом, внимательно осматривая каждую комнату. Позвать мать он не решается. И снова крик, почти визг. Из-за двери в кухне.

Патрик распахивает ее. Там уходит в темноту деревянная лестница. Из подвала ужасно воняет, будто из зверинца, в котором давным-давно не убирались. Но Патрик не обращает внимания. Он спускается на несколько ступеней и перегибается через перила.

Внезапно внутри у него все застывает, словно он одним махом выпил стакан ледяной воды.

Полная неразбериха. Кровавое месиво, кости, клочки белой шерсти. Какое-то животное. Вроде бы коза. Трудно сказать наверняка. Над ней в позе стервятников склонились двое. Без одежды. Пируют. Патрику вспоминается та кошка, которую они в прошлый раз привезли сюда, — неужели ее постигла та же участь?

Мальчик окликает мать, но тут же спохватывается и зажимает рот ладонью. Слишком поздно. Ликаны оборачиваются. Маму выдает седая прядь, но ее окровавленное изменившееся лицо невозможно узнать. Мужчина покрыт густой шерстью, только на голове осталась лысина, и выглядит это страшно нелепо. Мать медленно поднимается и делает шаг по направлению к лестнице, за ней на бетонном полу остается темный след. Она то ли щелкает зубами, то ли пытается что-то сказать. Патрик поворачивается и пускается наутек.

Клэр не знает, сколько прошло времени. Может, день, а может, два. Все это время она ничего не пила и не ела, несколько раз засыпала и просыпалась по-прежнему в темноте. Руки девушки крест-накрест прикованы к лодыжкам. При каждом движении цепь гремит. На голове мешок. В конце концов ей все-таки удается его стащить — при помощи языка и каменной стены. Она в тупичке в конце каменного коридора. Пол посыпан черным песком. На стенах висят длинные лампы дневного света; они мерцают голубым, и кажется, что пещера находится глубоко под водой.

Через двадцать ярдов ребристый лавовый тоннель сворачивает влево. Видимо, это подземное убежище, целая система коридоров и пещер. Воздух затхлый, пахнет тиной и серой.

Клэр уже звала на помощь, но безрезультатно. Однако на этот раз спустя пятнадцать минут в коридоре раздаются чьи-то шаги. Но сначала доносится свист. Клэр узнает песенку, только когда незнакомец подходит совсем близко: «Вокруг куста мартышка гонялась за хорьком. — Он свистит невыносимо медленно. Из-за причудливого эха кажется, что песенку насвистывают сразу несколько человек. — И веселилась очень, тирлим-бом-бом-бом-бом!» С последней строчкой неизвестный наконец-то появляется из-за угла.

Первое, что бросается в глаза Клэр, — белобрысые сияющие волосы, которые переливаются в мерцании электрического света. Мужчина миниатюрный, но жилистый, словно гимнаст. Черные сапоги, черные джинсы, черная кожаная куртка. Руки незнакомец держит в карманах. Он останавливается в нескольких футах от Клэр и ногой подбрасывает в ее сторону песок.

— Привет, малявка! — Голос у незнакомца высокий. И выговор непривычный: похоже, англичанин.

— Это кто здесь малявка? На себя посмотри.

— Ага, а ты, как я вижу, за словом в карман не лезешь. Прямо как твоя гадина-тетка, — невесело улыбается он.

А потом вынимает из кармана правую руку. На ней не хватает мизинца и безымянного пальца, вместо них — сплошные шрамы. Спустя мгновение его маленький кулак стремительно летит на Клэр, вырастает и заслоняет весь свет.

Девушка слышит приглушенный звук. Да это же ее собственная голова ударилась о каменную стену.

Сознание возвращается. Нос распух и весь в запекшейся крови. Дышать приходится через рот. Она лежит на полу, а когда поднимает голову, с лица осыпается черный песок. Рядом стоят трое.

Во-первых, коротышка, который ее ударил. Похож на сказочного персонажа — злобного эльфа, какие обычно встречаются героям посреди темного леса и всячески пытаются им навредить. Рядом с ним тот самый гигант, ее похититель. Он кажется совершенно квадратным — одинаковым в ширину и в высоту, его голова почти упирается в потолок. Длинные рыжие волосы, борода почти полностью закрывает лицо, маленькие глазки смотрят в пустоту и одновременно внимательно следят за всем происходящим. Просторный черный плащ напоминает крылья летучей мыши. В огромной ладони может целиком уместиться бейсбольный мяч. Просто ужас, до чего сильные у него ручищи: Клэр помнит, как этот тип схватил ее, надел на голову мешок, легко перекинул через плечо и поволок куда-то в лес.

Третий человек кажется девушке смутно знакомым. Где-то она уже видела это круглое лицо, каштановые кудри. На щеках — недельная щетина. Джинсы и фланелевая рубашка, рукава которой закатаны по локоть. На руках красуются татуировки: стая бегущих волков, клыки и тела сливаются в один неразличимый поток. Этот человек расхаживает туда-сюда и то и дело проводит рукой по волосам.

— Да ты, похоже, совсем слетел с катушек, — заявляет он коротышке-блондину.

— Кое-кто говорит то же самое про тебя, — отвечает тот писклявым голосом, скрестив руки на груди.

Мужчина с татуировками принимается что-то оживленно ему объяснять. Но Клэр не улавливает сути. Что-то насчет горячих источников и глупых и опрометчивых поступков, в результате которых коротышка подвергает их всех риску. Потом он оглядывается на Клэр и предупреждает:

— И впредь не смей ее трогать.

— Что, даже пощупать нельзя? Даже одним глазком заглянуть малышке между ног?

Наконец-то Клэр вспоминает, где видела человека с татуировками: на обложке книги под названием «Революция». Да это же Джереми Сейбер, муж Мириам и ее родной дядя.

— Я тебя предупредил, Пак! Лучше не нарывайся! — Джереми с трудом сдерживает гнев.

— А если я все-таки трону девчонку?

— Тогда я трону тебя. — И Сейбер поднимает руку — не для удара, а просто чтобы подкрепить свои слова. Вытатуированные волки подобрались, готовясь к прыжку.

Великан все это время стоял неподвижно, слившись со стенкой пещеры, словно бы превратившись в чудовищный сталагмит, который сотни лет растили из каменного пола бесконечные ядовитые капли. Но тут он мгновенно оживает и, шагнув вперед, оказывается между Паком и Джереми. Дядя (очень странно его так называть, даже мысленно) внезапно кажется рядом с ним очень-очень маленьким.

В тот момент, стоя на ведущей в подвал лестнице, Патрик не знал, что, когда шестнадцать лет назад его мать отправилась на прогулку в заповедник Джона Мьюра, какой-то бездомный бродяга внезапно выскочил на тропинку и укусил ее. Бродяга оказался ликаном, не принимающим люпекс. Такие случаи в наши дни происходят не чаще, чем нападение акулы на человека, но каждый раз из-за них устраивают шумиху в СМИ, пугают зрителей и читателей и два дня кряду разглагольствуют по телевизору и в передовицах газет о необходимости принудительного лечения.

Не знал Патрик и того, что именно по этой причине родители его и вынуждены были развестись. Инфекция оказалась для брака гораздо опаснее, чем политические или религиозные разногласия. Из-за приема люпекса у матери началась депрессия, лицо посерело, пропал аппетит. И однажды, когда сын начал капризничать, она разбила его стакан с молоком о стену и швырнула на пол тарелку с кукурузными хлопьями. В конце концов мать решила, что ребенку будет без нее значительно проще и безопаснее. Но теперь ей уже лучше. Конечно, она по-прежнему больна, но пребывает в гораздо лучшем психологическом состоянии: научилась справляться с приступами и трансформируется только по желанию. Поэтому Патрику ничего не угрожает. Иначе бы она просто не позволила сыну приехать.

Тот мужчина — врач-терапевт. Они встречаются уже два года. Познакомились в чате для одиноких ликанов и влюбились друг в друга. Его укусил инфицированный лобосом пациент. Он подделывает ее анализы крови и таким образом избавляет от приема люпекса.

Но все это Патрик узнает потом.

А сейчас он выбегает из дома в Можжевеловом Ручье и, увязая в снегу, мчится к джипу. Запрыгивает внутрь, захлопывает дверь и едет куда-то, не разбирая дороги, едет несколько часов подряд, постоянно бросая взгляды в зеркало заднего вида, будто кто-то вот-вот выпрыгнет из леса и погонится за автомобилем. Он не знает, куда едет, но не может остановиться. Ему нужно оказаться подальше от того места. Но вот сердце перестает стучать как бешеное, сведенные судорогой мышцы чуть расслабляются, а глаза начинают закрываться от усталости. Гэмбл сворачивает на стоянку для грузовиков, и там сон наконец набрасывает на его голову свой черный мешок. Патрик падает лицом прямо на руль.

Через какое-то время он просыпается и едет домой. Лобовое стекло покрылось изнутри изморосью от его дыхания. Мать ждет в гостиной, сидя на диване. На ней джинсы и худи, лицо без макияжа смотрится странно и непривычно: бледное, чуть распухшее и все в синяках.

— Ты не очень хорошо выглядишь, — говорит Патрик, едва сдерживая дрожь.

— Я всегда так выгляжу. — Без макияжа, без маски — вот что она подразумевает. — Между прочим, у тебя и у самого-то видок, прямо скажем, не ахти.

Патрик вымученно улыбается в ответ на ее вымученную улыбку:

— Я почти не спал этой ночью.

— Я так и подумала.

Мама хлопает рукой по дивану, приглашая сына подойти и сесть рядом: сейчас она все объяснит.

Патрик решает прогулять школу. Сегодня он точно не сможет сосредоточиться. Как теперь смотреть в глаза учителям и одноклассникам, сидеть на бесконечно длинных уроках, писать контрольную по математике и болтать за обедом с Максом? За прошедшие несколько часов Патрик Гэмбл совершенно перестал понимать, кто он такой.

Первую половину дня он проводит вместе с матерью. А потом, оставшись в одиночестве, забирается в свой джип. Его слегка колотит, во рту — горьковатый привкус, похожий на прогорклый кофе. Солнце теперь так рано садится. Олд-Маунтин уже окутала темнота. Гэмбл проезжает мимо стройки: очередной новый район. Грузовики, тракторы, подъемные краны, остовы недостроенных домов, отбрасывающие в свете фар призрачные тени. Строители явно работают сверхурочно, торопятся побольше успеть сделать до конца ноября.

Посреди города возвышается Лава-Бьют — настоящий конус из пепла. Патрик неожиданно для себя выворачивает руль и выезжает на дорогу, которая, завиваясь спиралью вокруг горы, ведет на самую вершину. И сам недоумевает: вот какого черта он, спрашивается, туда поперся? И отвечает себе: ну как же, если хочешь увидеть всю картину, нужно забраться на самый верх! Дорогу давно не чистили, и колеса скользят — повсюду гололед.

Наверху Патрик вылезает из «вранглера» и садится на капот автомобиля. Солнце окончательно угасает, всходит луна, появляются звезды. Внизу мерцает огнями город. Словно огромный пруд, в котором отражается небо. Гора плывет среди этого пруда одиноким островом.

Он спросил мать: каково это — трансформироваться? Она улыбнулась и чуть вздрогнула. Сказала, здорово. Хотя первые несколько раз не очень. Поначалу просыпаешься вся съежившаяся и голая, в синяках и царапинах, с посиневшими губами, судорожно втягиваешь воздух и удивленно щуришься от солнца. Это как похмелье: не совсем понятно, что именно произошло накануне, где ты была, что делала. А потом вдруг словно бы что-то щелкает, и память о предыдущей ночи возвращается.

Со временем учишься контролировать трансформацию. И тогда все меняется. Это как снова стать ребенком: единственные мгновения, когда живешь по-настоящему, ничем не скованная, движимая лишь голодом.

Внизу под горой — та самая стройка, похожая из-за синих огоньков на подводный город. Приглушенно гудят тракторы и погрузчики, визжит циркулярная пила, стучат молотки, перекрикиваются рабочие, водитель грузовика громко сигналит, давая задний ход. С каждым днем старый город становится все меньше похож на себя. Тот самый город, в котором выросли Макс, его отец и дед. Вместо заводов теперь повсюду многоквартирные дома, вместо перекрестков — круговые развязки. Кого тут только нет: белые, черные, мексиканцы, азиаты, ликаны. Все изменилось. Впервые Патрик понимает, какой Макс на самом деле маленький и ничтожный, насколько тщетны все его попытки сопротивляться переменам.

Гэмбл не очень любит читать, что уж говорить о тех классических пьесах, которыми их вечно мучают на уроках литературы. Но последняя была очень даже ничего: как там его звали, этого чувака?.. Никакого дурацкого символизма, никакой отдельно прописанной морали — просто несколько умников болтают, но от их разговоров у него голова идет кругом: «И сейчас настало изумительное время: все, что мы почитали знанием, лопнуло, точно мыльный пузырь»[1]. Эту реплику Патрик выделил маркером.

В кармане вибрирует телефон. Может, наконец-то сообщение от отца? Он ведь до сих пор так и не ответил. Но нет. Это Макс.

Патрик не торопится читать эсэмэску. На такой высоте ветер холодный и пронзительный. На мгновение Гэмблу кажется, что сейчас его подхватит и закружит, как невесомый листок. Наконец он жмет на кнопку. «Охотничий сезон начинается. На рассвете мы тебя подберем. Будь готов».

Глава 25

Дочь Нила медленно и неотвратимо стареет. Сейчас она кажется старше своей матери. Когда-то ее лицо было круглым, словно полная луна, а теперь сделалось худым и угловатым. Шридеви начала седеть, и белые пряди особенно ярко выделяются на фоне гладких волос цвета воронова крыла. Все это Нил замечает в основном по выходным, ведь в будни они почти не видятся. Девушка встает поздно и плетется в кухню заварить себе кофе. Вместо глаз — темные провалы. Вся сгорбилась. Двигается как сомнамбула.

Иногда по просьбе жены он ее сурово отчитывает:

— Мы тебе помогаем, и ты должна помогать нам. Должна хоть что-то делать по хозяйству.

В ответ Шридеви обычно плачет и жалуется сквозь слезы: как ей тяжело, как ужасно она себя чувствует.

— Ну-ну, — утешает Нил, гладя дочь по голове.

И она утирает глаза рукавом, сморкается и обещает исправиться. И исправляется. На какое-то время.

Нил вечно на работе, его жена — тоже. Шридеви целыми днями дома одна. Она застилает постели, пылесосит ковры, оттирает на столешнице пятна от кофе и красного вина. А потом, спустя пару недель, ее комната, а затем и весь дом снова погружаются в хаос. На журнальном столике тусклые круги, словно следы капель на поверхности лужи. Грязное белье неделями лежит в корзине. Ковер усыпан крошками. В уголках душевой кабины нарастает слой гнили. Девушка начинает стричь лужайку перед домом и подрезать во дворе ветки, но никогда не доводит работу до конца. Просто заходит в дом попить воды, а потом забывает вернуться и все доделать.

Иногда Нил беседует по телефону с Китом о прионах и создании вакцины. Время от времени он отвлекается и начинает расспрашивать друга о его сыне: «Он тоже такой? Как Шридеви? Ленивый и неуправляемый? Куда-то сбегает по ночам, а потом весь день спит?» Но Кит отвечает: нет, у него растет отличный парень. Нил очень рад за него, правда-правда, но в глубине души иногда жалеет, что Патрик такой хороший. Ведь иначе можно было бы списать поведение дочери на возраст и не винить во всем болезнь. Надеяться, что когда-нибудь Шридеви повзрослеет.

Иногда после долгого рабочего дня в лаборатории у Нила не остается сил ни на что. Он просто сидит перед телевизором с тарелкой остывшей еды. Чаще всего смотрит исторический канал или «Дискавери»: программы про жестоких диктаторов и предсказания Нострадамуса, про снежного человека или лох-несское чудовище. Передачи, в которых рассказывают, что станет с миром после исчезновения человечества: ведь рано или поздно люди либо вымрут от ужасной болезни, либо погибнут из-за прилетевшего из космоса астероида. Особенно Нилу нравится смотреть про привидения: про дома, замки, пещеры и катакомбы, в которых водятся призраки.

Недавно была одна интересная программа про дом в пригороде Пенсильвании. Странные вещи начали происходить после того, как туда переехала одна семья. Свет мигал и ни с того ни с сего гас. Окна открывались и закрывались. Стакан с водой вдруг сам собой соскакивал на пол. Однажды вечером муж и жена читали в гостиной, и внезапно диван опрокинулся, окна распахнулись, а с улицы донеслось ужасное завывание, настоящий крик баньши. В другой раз муж заметил на стене в ванной пузырек краски, нажал на него пальцем, а оттуда полилась кровь. Наконец хозяева позвали медиума, пышнотелую чернокожую даму в лиловом платье с цветами, некую мадам Серену. Думали, может, в доме поселился демон или он построен на месте индейского кладбища. Но медиум заявила, что во всем виновата их дочь — девчонка-подросток с черными волосами и черными ногтями, которая лечилась от депрессии. В нее вселилась тьма, именно эта тьма и вызывала все те явления. «Дочь вас поглощает» — так сказала мадам Серена.

И теперь, когда Нил сидит в гостиной, освещенной мерцающим светом экрана, и слушает доносящиеся из комнаты Шридеви стенания, или смотрит в туалете на измазанный рвотой унитаз, или ложится вечером в кровать рядом с мрачной молчаливой женой, ему неизменно кажется, что их дочь тоже поглощает своих родителей.

Непонятно, кого в этом винить: инфекцию или лекарство. Лекарство временами кажется хуже самой болезни. В детстве мама поведала ему одну историю. Маленький Нил обычно помогал ей на кухне: становился на высокий стул, чтобы дотянуться, и смешивал пряности, разминал горох или картошку, раскатывал лепешки. А она рассказывала сыну сказки о тиграх, ослах, слонах, волшебных музыкантах, разбитых горшках, о мальчике, у которого на лбу сияла луна, а на подбородке — звезда.

В одной сказке говорилось про деревню, жителей которой донимал шакал: этот страшный зверь пожирал детей, воровал еду, не давал спать по ночам своими завываниями. Крестьяне решили убить его и наняли для этого огромную змею. Змея широко распахнула пасть и проглотила шакала целиком. Еще долго он дергался у нее внутри, медленно перемещался от пасти к брюху и обратно, но наконец затих. И тогда гигантская рептилия обвила кольцом деревенскую площадь и заснула, чтобы его переварить. А жители устроили праздник и плясали на радостях несколько дней подряд. В конце концов топот и громкая музыка разбудили змею, она проснулась и, решив утолить голод, набросилась на крестьян. Так место одного чудовища заняло другое. Точь-в-точь как с его дочерью.

Раньше ликаны в больших дозах принимали сильные транквилизаторы. Самый известный препарат назывался вулфсбейн. А в восьмидесятых на рынке появился люпекс — химический коктейль из нейролептиков, успокоительных и бензодиазипина. С годами состав несколько раз менялся, сейчас эти маленькие круглые таблетки, похожие на крошечные луны, принимают дважды в день: двадцать миллиграммов галоперидола, четыре миллиграмма лоразепама и серебро. Лекарство бесплатно выдают всем зарегистрированным ликанам, и они обязаны его принимать. Требование только одно: пациент каждый месяц сдает анализ крови; если он не пьет лекарство, то попадает в тюрьму. Ограничений по количеству нет, тебе всегда охотно выпишут новый рецепт.

В основном пациенты не злоупотребляют люпексом: препарат постепенно разрушает личность. Но его дочь не такая, как все. Она мешает люпекс с робитуссином, никвилом, судафедом, бенадрилом, запивает его энергетиками, курит с ним траву, глотает его и вдыхает через нос. Кожа у Шридеви сделалась такой тонкой, что порой видно, как сквозь нее, словно сквозь полиэтилен, проглядывают вены. Иногда девушка плачет без всякой причины, рыдает часами. Слезы текут неиссякаемой темной рекой.

Но Нил не рассказывает обо всем этом Августу, когда тот интересуется здоровьем его дочери. Они встретились в гольф-клубе «Дирсталкер», неподалеку от Юджина.

— С ней все в порядке, — отвечает профессор.

— Вот и хорошо. Я очень рад.

День выдался серым, трава влажная после вчерашнего дождя, ботинки промокают, а мячи катятся не так, как надо. Хоть какое-то оправдание, ведь игроки то и дело совершают слайсы и используют дополнительные попытки. На Чейзе джинсы и ветровка, Нил и Август надели брюки и свитера. Гольфмобиль катится по скользкому асфальту, и клюшки бренчат на поворотах. Следом неотступно едет еще один — с двумя охранниками.

Возле восьмой лунки (пять ударов, резкий поворот налево) Август и Чейз берут клюшки с толстыми головками, и их мячи улетают куда-то в лес. Нил же выбирает железную клюшку под номером пять, с плоским крюком, несколько раз уверенно замахивается, а потом несильным точным ударом посылает мяч ввысь. Тот летит по изогнутой дуге, падает и подкатывается прямо к тому месту, где фервей резко поворачивает влево.

— Да вы профессионал, — восхищается губернатор.

— Раньше был.

— И что же вам помешало им остаться?

— Мороженое, — отвечает Нил, похлопывая себя по животу.

Чейз нарочито громко хохочет над этой незатейливой шуткой. Видимо, из-за люпекса. Час назад они встретились на парковке, и Нил достал из багажника коробку с сотней пузырьков, по сто пилюль в каждой. Заказал их себе в кабинет, а не в лабораторию, как обычно, на особые нужды.

Чейз сразу же достал из кармана складной нож, вытащил одну бутылочку и вскрыл защитную пленку.

— Помню, как у моего двоюродного брата внезапно начались головные боли, — сказал он, — я тогда еще совсем ребенком был. Сначала приступы случались время от времени, а потом постоянно, и аспирин уже не спасал. Брата забрали в больницу, когда носом пошла кровь. Оказалось, рак мозга. Неоперабельная опухоль, размером с морскую звезду. Тринадцать лет всего было парню. В конце концов он стал говорить и делать всякие жуткие вещи, все от него шарахались. Такое чувство, что в него вселился какой-то другой человек.

Чейз вытер рукавом автомобильный спойлер, высыпал на него три пилюли и растер их крышкой от бутылочки. Потом вытащил из кошелька кредитку и разделил ею получившийся белый порошок на две дорожки.

— Вот именно так я себя теперь и чувствую. Эта дрянь засела внутри меня. Док, убейте ее.

Скатав трубочкой купюру, губернатор зажал одну ноздрю пальцем, а в другую втянул лекарство. Глаза у него тут же заслезились. Он распрямился и принялся яростно тереть нос. Чихнул, прикрывшись рукавом; хлопнул себя по коленям и осоловело улыбнулся собеседникам:

— Ух ты! Убойная доза.

А теперь они все вместе бродят среди толстых дубовых стволов в поисках потерянных мячей, и под ногами влажно чавкает палая листва. Игроки медленно идут по лесу и внимательно вглядываются в заросли, хотя совершенно ясно: мячей им не найти. Август излагает свой план, которым он очень гордится. Для начала нужно позвонить сенатору Вайдену и сенатору Меркли.

— Я, вообще-то, один раз дал Вайдену в рожу, — признается Чейз, пиная ногой кучу листьев. — Вернее, даже два раза.

— Ничего, он тебя простит. Ведь мы пообещаем нашим разлюбезным сенаторам спонсорскую поддержку предвыборного штаба: «Найк», «Интел», «Лития моторс», «Харри энд Дэвид» и «Элайнс энерджи». «Элайнс энерджи» — ключевая компания. В следующие несколько месяцев сделаем особый акцент на атомной энергетике. А сенат в ответ выделит из федерального бюджета кругленькую сумму Центру исследования лобоса. Он войдет в состав Научно-исследовательского центра инфекционных заболеваний, а возглавит все это наш высокоуважаемый профессор Десаи. Признаться, я рассчитываю, что уже через пару лет у нас будет вакцина. Это ведь вполне возможно, да? Вы же сами мне так сказали.

Нил переводит взгляд на фервей, оценивает угол и высчитывает, куда могли упасть мячи.

— Создать вакцину — не самая большая трудность, — отвечает он, не глядя на Августа. — Трудность в том, чтобы ее применить. В последние несколько лет Американский союз защиты гражданских прав препятствовал работе по созданию препарата.

— Сейчас настали трудные времена. Вся Америка под угрозой. Поймите, нам срочно нужна вакцина.

Отец Нила, профессор психиатрии, был эмигрантом в первом поколении. В детстве Нил по выходным собирал мячи для гольфа: бегал по лесам, прочесывал ямы с песком, обшаривал пруды. В гольф-клубах платили по пять центов за каждый найденный мяч. Смотрители вечно принимали мальчика за мексиканца и называли Хосе. Нил объяснял им, что он индиец. «А где же твои томагавк и перья?» — спрашивали они. «Да не индеец, а индиец». К концу дня его рюкзак был обычно забит мячами. С собой на поиски Нил брал очки и плавки: нырял в грязную зеленоватую воду, задерживал дыхание, пока не начинало саднить легкие и мутиться в глазах. Белые мячики прятались в иле, словно жемчужины.

Нил подходит к кусту рододендрона и замечает под ним белоснежный мяч. Его охватывает знакомая с детства радость: он нашел то, что не под силу найти никому другому. Профессор наклоняется (с некоторым трудом, поскольку мешает объемный живот) и хватает сокровище.

— Думаете, это так просто?

— Ничего подобного, я прекрасно понимаю, что создание вакцины — дело нелегкое. Но у нас обязательно все получится. Мы обеспечим вам необходимое финансирование. — Август протирает очки полой рубашки и внимательно вглядывается в Нила: не нужно ли и его чуточку облагородить? — И поверьте, за ценой мы не постоим.