Судьбы икон в Стране Советов. 1920–1930-е

Золотодобывающая промышленность старой России развалилась в годы революций и Гражданской войны и не могла обеспечить валютных нужд индустриализации. Если в 1913 году, накануне войны, в царской России добыли 60,8 т чистого золота, то в 1921/22 хозяйственном году11 советское государство получило от добычи лишь около 8 т. В первые годы индустриализации, в 1927/28 и 1928/29 хозяйственных годах, государственная добыча золота, включая скупку у частных старателей и добытое сверх государственных заданий на предприятиях, составила 21,8 и 24 т. Сталин начал заниматься созданием новой советской золотодобывающей индустрии всего лишь за несколько месяцев до принятия первого пятилетнего плана. В конце лета 1927 года он назначил Александра Павловича Серебровского, большевика «ленинской гвардии», председателем только что созданного Всесоюзного акционерного общества «Союззолото» и послал его в США изучать опыт золотодобывающей промышленности. Задача была поставлена непростая – догнать и перегнать лидеров мировой золотодобычи. Работа началась, но поздно. Индустриализация уже шла полным ходом.

Начав индустриализацию при пустых золотых кладовых, советское руководство рассчитывало оплатить этот дорогостоящий проект за счет советского экспорта сельскохозяйственного сырья и продовольствия, однако эта надежда не оправдалась. В 1929 году мир потряс экономический кризис. Конъюнктура мирового рынка не благоприятствовала развитию советской внешней торговли. В советском экспорте преобладало сырье, цены на которое катастрофически упали, а в импорте – машины и оборудование, цены на которые росли. Страна оказалась в долговой яме. Всего за пять лет, к концу 1931 года, внешний долг СССР вырос с 420,3 млн до 1,4 млрд рублей. Главным кредитором СССР до 1933 года была Германия.

Прямая и тесная связь между форсированием индустриализации и превращением антикварного экспорта, который начался сразу после прихода к власти большевиков, в массовый вывоз произведений искусства не вызывает сомнений. Развитие экспортного аппарата и рост объемов вывоза художественных ценностей следовали за приступами индустриализации. Рубежным стал 1927 год. СНК СССР в декрете от 8 июня 1927 года постановил использовать все ресурсы для развития промышленности. Тогда же в июне СНК предложил Наркомторгу «организовать вывоз из СССР предметов старины и роскоши», не представляющих музейной ценности. В декабре 1927 года XV съезд ВКП(б) принял директивы по составлению пятилетнего плана. Именно в это время Наркомторг обратился в СНК с проектом постановления об усилении «экспорта предметов искусства и старины». С начала 1928 года антикварный экспорт приобрел плановый характер, а в конце лета 1928 года в Госторге РСФСР была образована Главная контора по скупке и реализации антикварных вещей – «Антиквариат». Появление «Антиквариата» предшествовало официальному началу первой пятилетки (октябрь, 1928)12. Создание правительственной комиссии под руководством М. П. Томского, которая тогда же, летом 1928 года, приняла решение о переходе к продаже музейных шедевров, также связано со стремительным ростом планов индустриализации. Осенью 1929 года «Антиквариат» стал всесоюзной конторой и перешел от Госторга РСФСР в ведение гораздо более властного Наркомвнешторга СССР.

Отбор произведений искусства на продажу начался в музеях в ответ на постановление СНК СССР «О мерах к усилению экспорта и реализации за границей предметов старины и искусства» от 23 января 1928 года, которое разрешило продажу ценностей музейного значения, за исключением «основных коллекций». После выхода постановления Наркомпросу потребовалось около месяца, чтобы составить руководство к действию, и в конце февраля инструкция Главнауки поступила в музеи. Она сохранилась в архивах и Третьяковской галереи, и Исторического музея, и Эрмитажа, и Государственного музейного фонда: текст тот же, меняются лишь вписанные от руки названия музеев и ответственных лиц.

Инструкция Главнауки требовала отбирать на продажу наиболее ценные «как по материалу, так и по качеству» предметы. Их первичная оценка должна была быть проведена в стенах самого музея оценочной комиссией, состоявшей из его сотрудников и экспертов «по профилю», приглашенных со стороны. Состав комиссий утверждал Наркомпрос. В связи с переходом к массовому экспорту антиквариата Главнаука потребовала от музеев, которые в 1920‐е годы для пополнения своих скудных бюджетов распродавали через аукционы и комиссионки ненужное им имущество и малоценные художественные произведения, прекратить всякую самодеятельную торговлю. А то ведь могут продать за рубли то, за что можно получить валюту!

Вместе с тем анализ текста инструкции позволяет сказать, что она давала музеям возможность защитить произведения, которые те не хотели отдавать на продажу. Дело в том, что январское постановление Совнаркома, которое запретило трогать основные музейные коллекции, не уточняло, что именно к таким коллекциям относится. Это давало свободу действий. В февральской инструкции Главнауки к основным музейным коллекциям были отнесены собрания и отдельные предметы, находившиеся как в экспозиции, так и в запасниках, которые вошли в состав музеев до и после революции путем обмена, покупки, дарения, национализации и конфискации, а также изъятые государством церковные ценности, материалы, связанные с историей данного города или местности, и вещи из основных коллекций других музеев, временно находившиеся в данном музее на хранении. Получалось, что основная коллекция – это практически все художественное содержимое музея. В список неприкосновенных не попали только переданные на временное хранение в музеи предметы из Государственного музейного фонда и Госфонда страны, если такие там были. Столь широкое толкование основной музейной коллекции давало музеям возможность защищать практически любое произведение из своего собрания. История показала, что уловка Главнауки не смогла уберечь музеи от потери шедевров, но попытка это предотвратить заслуживает внимания.

Возглавить операцию по отбору ценностей на продажу из музеев страны Наркомпрос вначале уполномочил Михаила Петровича Кристи – в то время заместителя начальника Главнауки Наркомпроса и без пяти минут… директора самой Третьяковской галереи13. Хотя за Кристи позднее закрепилось звание искусствоведа, он таковым в академическом понимании этого слова никогда не был. Художник, но прежде всего революционер, он по эмиграции знал и Ленина, и наркома просвещения Анатолия Васильевича Луначарского. Кристи был прежде всего партийцем. Конец 1920‐х годов стал временем, когда к руководству в главных музеях страны пришли «варяги» – большевики, никогда ранее не работавшие в музеях, но готовые выполнять партийные приказы. Да и наверху, в самом Наркомпросе, власть переменилась. Вместо интеллигента Луначарского просвещать страну стал военный комиссар Бубнов, который пересел в кресло наркома просвещения прямо из кресла начальника Политуправления Красной армии. Назначение профессиональных партийцев на руководящие просветительские и музейные должности свидетельствовало о конце музейной вольницы. Укрепившееся сталинское руководство прибирало музеи к партийным рукам.

Согласно инструкции Главнауки, в помощь Кристи в деле распродажи музейных ценностей были назначены уполномоченные Наркомата торговли Борис Павлович Позерн и Николай Степанович Ангарский. Первый отвечал за музеи и пригороды Ленинграда, второй – за музеи Москвы. Представители Наркомторга получили право беспрепятственно осматривать фонды музеев. Биографии Позерна и Ангарского сродни биографии Кристи – только исход их трагичен. Оба служили интересам революции и партии. Оба были расстреляны. Позерн – за «контрреволюционную деятельность и измену Родине» 25 февраля 1939 года, Ангарский – «за работу на царскую охранку, а также немецкую и английскую разведку» 27 июля 1941 года. Оба реабилитированы практически сразу же после ХХ съезда партии.

ГЛАВА 2. ТРЕТЬЯКОВСКАЯ ГАЛЕРЕЯ: НАЧАЛО

Опасный прецедент. Ризы для оправы зеркал. Крах дела всей жизни. Штаб на Волхонке. Кто же главный иконный поставщик?

В каждом музее, подведомственном Главнауке, Кристи назначил ответственного за отбор экспортного товара, включая иконы.

В Третьяковской галерее за отбор художественных ценностей на продажу отвечал Фридрих-Вольдемар Карлович Лехт, в то время замдиректора ГТГ. Эстонец, уроженец Тарту, талантливый сын то ли мещанина, то ли рабочего-садовника (биографы в этом расходятся), Лехт в 1914 году окончил Императорскую Академию художеств и получил диплом из рук Александра Бенуа. Однако не академическое образование Лехта привлекло Кристи, а его преданность советской власти, ведь в среде дореволюционной музейной интеллигенции сторонников большевиков было немного. Скульптор и художник, заскучавший на работе чертежника авиационного завода, Лехт нашел вдохновение в революции. В 1919 году, став коммунистом, он добровольцем пошел в Красную армию и сражался на фронтах до самого конца Гражданской войны. После победы большевиков Лехт был одним из учредителей Ассоциации художников революционной России (АХРР). «Похищение сабинянки» – дипломная скульптурная работа Лехта в Академии – осталась в прошлом: новый Лехт с энтузиазмом воспевал «героический реализм» социалистического строительства комбинатов, ГЭС, мостов. В начале 1920‐х годов его скульптура – гигантская фигура рабочего – стояла на Красной площади на месте, где позднее возвели мавзолей. Художник Лехт был человеком советской власти. Кристи сделал верный выбор.

Лехту следовало поторопиться. Музеи получили инструкцию Главнауки в конце февраля 1928 года, а первую партию товара требовалось предоставить уже к 15 марта. 29 февраля Лехт направил директиву Остроухову, бывшему владельцу знаменитого иконного собрания, а теперь директору Музея иконописи и живописи, филиала Третьяковской галереи (схожие директивы ушли во все отделы галереи). В них Лехт «предлагал» за неделю провести отбор экспортного товара. Подобно фронтовым сводкам, отделы ежедневно должны были присылать Лехту информацию о количестве просмотренных и списки отобранных произведений.

Указания Лехта были выполнены. Первую партию из десяти икон для Госторга подготовили к марту 1928 года. В основном в ней были иконы, недавно поступившие в галерею из Государственного музейного фонда. О том, кому они принадлежали ранее и как попали в Музейный фонд, информации нет. В документах сохранились лишь инвентарные номера ГМФ, названия икон и оценка стоимости. Однако кроме бывших госфондовских в первой партии икон, предназначенных на продажу, оказались и три иконы из знаменитой коллекции Остроухова, находившиеся в Музее иконописи и живописи: «Сретение», «Покров Пресвятой Богородицы» и «Воскресение Христово». Все три в то время считались произведениями XVII века московского письма. Выбор икон из прославленной иконной коллекции на продажу знаменателен и требует осмысления.

В Музее иконописи и живописи, где находилась коллекция Остроухова, осмотр и отбор произведений искусства на экспорт проводили сами музейные работники, в том числе уполномоченный Лехт и их бывший владелец. Представителей торговых ведомств, которые могли бы непосредственно оказать давление на музейщиков, не было. Оба, Остроухов и Лехт, знали, что иконы из музея можно было не отдавать, так как все они принадлежали основной коллекции. В акте от 6 марта 1928 года они писали (документ сохранился в архиве ГТГ):

На основании пунктов 1 и 2 инструкции (Главнауки. – Е. О.), коллекции Музея Иконописи и Живописи, как находящиеся в экспозиционных залах, так и хранящиеся в запасе, являются основными коллекциями Музея. Музей оный существовал до Революции и постановлением Совнаркома от 19 декабря 1918 года, подписанным Лениным, был национализирован. Всему собранию по национализации, Отделом по делам музеев, была составлена опись и, согласно инструкции, оно ни в какой части не подлежит отбору [на экспорт] (выделено мной. – Е. О.).

Тем не менее Остроухов и Лехт решили отдать иконы «Сретение», «Покров» и «Воскресение» на продажу. Возможно, они искренне хотели помочь советской власти в трудную минуту. Возможно, Остроухов не особенно дорожил этими иконами, считая, что в его собрании есть более сильные варианты икон того же сюжета и времени. Но дело здесь не только в художественной значимости икон, но и в тактике, выбранной музейщиками. Подобное поведение в сложившихся обстоятельствах было опасно. Оно создавало, причем без особого давления со стороны торговцев, прецедент выдачи на продажу произведений искусства не просто из основного музейного фонда, а из знаменитого иконного собрания. События происходили в 1928 году, индустриализация только началась, но было ясно, что малой кровью не обойтись. Уже шла полным ходом распродажа Эрмитажа, о чем сотрудники Третьяковской галереи не могли не знать. В этих условиях в интересах сохранения музейных собраний следовало занять крайне консервативную позицию, защищая даже ненужное и малохудожественное, чтобы как можно дольше не подпускать торговцев к ценному. На счастье Третьяковской галереи и всей России, в то время на Западе не было спроса на произведения русской живописи. Иначе, выбрав с самого начала тактику умиротворения торговцев, галерея могла бы повторить печальную судьбу Эрмитажа.

Вместе с иконами в марте 1928 года сотрудники Третьяковской галереи отобрали на продажу двадцать серебряных окладов. Все оклады, за исключением, возможно, одного металлического, были сняты с икон первоначального собрания П. М. Третьякова, основателя галереи. Почти все оклады описаны Н. П. Лихачевым в каталоге иконного собрания галереи 1905 года. В архиве галереи сохранился акт экспертизы окладов, которую провел директор Оружейной палаты Московского Кремля Дмитрий Дмитриевич Иванов. Акт дает представление о судьбе, которая ожидала оклады после того, как они покинут стены Третьяковской галереи:

Осмотренные 7 марта 1928 г. в Государственной Третьяковской галерее ризы с икон представляют собою, по-видимому, семейный подбор и характеризуют семью, как имевшую отношение к Костроме (где сделаны некоторые из риз) и заметно обогатившуюся в 1850‐х годах, к которым относятся многие ризы, причем однако имеются отдельные образцы более раннего времени. Ни в смысле редкости типа, ни в смысле исключительного качества работы, ризы не выделяются из среднего уровня, причем те из них, которые имеют клейма XIX века, едва ли могут получить оценку более высокую, чем на вес, но ризы с клеймами XVIII века и не имеющие клейм, как более старые, а равно те рамки, которые могут быть использованы для оправы зеркал, напр., рамка с чернью, могут быть оценены дороже, как хороший экспортный товар, а венчики с эмалью также не должны быть обращены на сплав, ибо могут быть проданы дороже в виду хорошего качества работы (выделено мной. – Е. О.).

Бесстрастные строчки экспертного заключения директора Оружейной палаты Дмитрия Дмитриевича Иванова скрывают личную и профессиональную трагедию, которую в то время переживал этот человек. Потомственный дворянин, он до революции сделал блестящую карьеру юриста, став директором департамента в министерстве юстиции. Уже тогда, накануне мировой бойни, его волновала судьба произведений искусства. После прихода к власти большевиков он написал в Наркомпрос и попросил дать ему работу по охране памятников искусства. Его стараниями в 1920‐е годы многие произведения были сохранены от уничтожения. Разорение музеев на нужды индустриализации, начавшееся в конце 1920‐х годов, Иванов воспринял как крушение дела своей жизни. Дневник старейшего сотрудника Исторического музея А. В. Орешникова свидетельствует о тяжелом психологическом состоянии Иванова и о его метаниях в попытках спасти художественные ценности:

[1928 год] 11 сентября (29 августа). Заходила М. М. Постникова, смотрела икону Владимирской Божией Матери и некоторые другие; М. М. сказала, что Д. Д. Иванов стал неузнаваем: нервен, задумчив; это вчера заметил и я; он мне жаловался, что по ночам не спит, не раз повторял, что все разваливается и т. п.

Д. Д. Иванов был далеко не единственным музейным работником, кто в те годы жил с ощущением краха дела всей жизни и пытался ценой сотрудничества с властью и компромисса с собственной совестью спасти свой музей от разорения. Разграбление музеев, сообщения об арестах знакомых, друзей, коллег и публикации в газетах о показательных расстрелах привели к психическому расстройству, мании преследования, боязни за судьбу семьи. С началом репрессий в музеях Кремля, 1 декабря 1929 года Иванов был уволен с должности директора Оружейной палаты, но оставался научным сотрудником этого музея. 12 января 1930 года он покончил жизнь самоубийством, бросившись под поезд в Люберцах.

Готовая первая партия экспортного товара из Третьяковской галереи поступила на суд экспертов общемосковской комиссии по оценке предметов искусства и старины, которую Кристи сформировал тогда же, в марте 1928 года. Все члены этой комиссии были известными московскими специалистами. Председателем назначили Льва Николаевича Невского, в то время зам. директора Музея изящных искусств. Кроме него, в начальный состав комиссии входили директор Оружейной палаты Д. Д. Иванов (именно в качестве члена этой комиссии он и оценивал оклады), заведующий отделом религиозного быта Исторического музея А. И. Анисимов, сотрудник ГИМ и Музейного отдела Главнауки Феликс Феликсович Вишневский, специалист по истории старой западной гравюры и живописи, профессор Михаил Исаакович Фабрикант, исследователь древнерусского, византийского искусства и искусства итальянского Возрождения Виктор Никитич Лазарев, а также Александр Митрофанович Скворцов, в то время – замдиректора Третьяковской галереи и заведующий отделом живописи XVIII – первой половины XIX века. В комиссии состоял и Николай Васильевич Власов, искусствовед и работник Госторга, а впоследствии эксперт-оценщик и замдиректора антикварного магазина № 15 «Торгсин» и эксперт конторы «Антиквариат», частый, но не желанный гость московских музеев. Состав этой комиссии Кристи согласовал с Мосторгом.

Собрания общемосковской комиссии экспертов проходили по месту работы ее председателя в музее на Волхонке, но для осмотра ценностей, отобранных на продажу, искусствоведы комиссии выезжали на места согласно календарному плану работ. 23 апреля 1928 года пришла очередь Третьяковской галереи. Осмотрев первую партию экспортного товара, комиссия внесла коррективы. По сути, они представляли компромисс интересов музейных и торговых ведомств. Три из ранее отобранных госфондовских икон комиссия решила оставить в галерее, однако цены на остальные иконы, как правило, были понижены по сравнению с первоначальными оценками экспертов Третьяковки. Кроме того, комиссия постановила оставить в галерее два серебряных оклада из отобранных на экспорт. В акте комиссии ничего не было сказано о судьбе трех икон из коллекции Остроухова.

После того как общемосковская комиссия экспертов приняла решение, обреченные на продажу художественные ценности следовало выдать торговцам. В начале 1928 года это был Госторг, но вскоре была создана специализированная контора по скупке и реализации антикварных вещей «Антиквариат». Процедура расставания была проста: приходил человек с удостоверением «Антиквариата», подписывал акт выдачи и забирал вещи. Об их последующей судьбе музеи, как правило, не знали. Часто товар, отобранный для «Антиквариата», забирал член общемосковской экспертной комиссии Власов, который в одном лице представлял и искусствоведов, и торговцев. Выдача ценностей «Антиквариату», однако, могла затянуться на месяцы, а то и на годы. Так, иконы из собрания Остроухова «Сретение», «Покров» и «Воскресение», отобранные весной 1928 года, были отданы на продажу в 1931 году. А из отобранных в 1928 году шести бывших госфондовских икон «Антиквариат» получил лишь две, иконы «Архангел Михаил» и «Архангел Гавриил», да и то лишь в 1936 году, то есть почти через восемь лет после заседания общемосковской комиссии экспертов (тогда же проданы американскому бизнесмену и коллекционеру Джорджу Ханну). Похоже, за эти годы о решении московских экспертов уже забыли, так как выдали как раз те госфондовские иконы, которые комиссия постановила оставить в галерее, а оставили те, которые были утверждены экспертами комиссии на продажу.

Год 1928‐й подошел к концу. Казалось, древнерусское собрание Третьяковской галереи не сильно пострадало. На продажу были утверждены четыре бывшие госфондовские и три остроуховские иконы, оцененные в общей сложности в 750 рублей. Не следует, однако, забывать, что собрание ГТГ в 1928 году, по оценкам исследователей, не превышало полторы сотни икон, так что потеря и десятка икон в то время для галереи была бы ощутима.

Даже те немногие иконы, которые в 1928 году были отобраны на продажу из ГТГ, пока оставались в галерее, передача их в «Антиквариат» затягивалась. Тем не менее иконные запасы торговой конторы, как свидетельствуют ее архивные документы, значительно выросли. С 1 марта 1928 года – время начала изъятий из музеев – до 1 февраля 1929 года по Москве «Антиквариат» принял икон на сумму более 130 тысяч рублей. Речь идет о сотнях икон. Кто был основным поставщиком икон в «Антиквариат» в этот период? По словам сотрудницы Исторического музея Ольги Бубновой, в 1928 году из ГИМ на продажу было отобрано более тысячи икон, которые оценили в несколько десятков тысяч рублей. Может, Исторический музей был основным поставщиком «Антиквариата» в начальный период иконного экспорта?

ГЛАВА 3. ТЕМ ВРЕМЕНЕМ В ИСТОРИЧЕСКОМ МУЗЕЕ

Комиссия «по отобранию». Список Силина – Бубновой: музейный мусор? «Назначенный Грабарем к продаже…» Поворот к худшему: майский список 1929 года. Иконки для интуристов. «Щ1988» в Музее Метрополитен. Домашняя обыденность музейного разорения. Утиль. Конец иконного собрания ГИМ?

Торговый ажиотаж вокруг икон в Историческом музее, как и в Третьяковской галерее, начался с январского 1928 года постановления СНК «О мерах к усилению экспорта и реализации за границей предметов старины и искусства». Как и в Третьяковку, в феврале в ГИМ прибыла противоречивая инструкция Главнауки, которая, с одной стороны, требовала отбирать на продажу наиболее ценное, но с другой – разрешала не трогать основные коллекции.

Ответственным за отбор произведений искусства в Историческом музее был назначен некто Гриневич. Возможно, речь идет о Константине Эдуардовиче Гриневиче, археологе и историке Античности. В своей области он был хорошо известен благодаря раскопкам в Ольвии, Херсонесе и на Боспоре, которые активно вел до революции и в 1920‐е годы. Гриневич переехал в Москву из Крыма только в 1927 году и был в столице человеком новым. Во время описываемых событий он работал заместителем заведующего Музейным отделом Наркомпроса РСФСР. Если предположение о том, что речь идет о Константине Эдуардовиче Гриневиче, верно, то этот факт требует осмысления. В отличие от Третьяковской галереи, где ответственным за отбор художественных произведений на продажу был назначен сотрудник самой галереи, Лехт, в Исторический музей выполнять эту работу послали «варяга». Как и многие другие специалисты, участвовавшие в сталинских распродажах художественных ценностей, Гриневич был репрессирован, арестован в 1932 году, но избежал трагической участи Анисимова, Ангарского и Позерна. После освобождения в 1939 году он оставался на спецпоселении в Томске. Там он смог заниматься любимым делом, но поменялась география: вместо Причерноморья Гриневич теперь проводил раскопки в Сибири.

Художественный «товар», отобранный на продажу из Исторического музея, как и в случае с Третьяковской галереей, первичную оценку стоимости получал в музее, затем поступал на суд общемосковской комиссии экспертов, которая, как уже говорилось, была сформирована в марте 1928 года. Важно напомнить, что Анисимов, заведующий отделом религиозного быта Исторического музея, где в то время хранились тысячи икон, и среди них шедевры иконописи, был членом комиссии, а значит, имел возможность уберечь лучшие иконы от продажи.

Уже весной 1928 года члены комиссии стали наезжать в ГИМ для осмотра и описи художественных произведений. 12 апреля 1928 года сотрудник Исторического музея А. В. Орешников написал в дневнике:

Великий Четверг… Сегодня в Музее была комиссия по отобранию (поистине точно. – Е. О.) предметов для продажи за границу; комиссия состояла из Д. Д. Иванова, Ф. Ф. Вишневского, Власова, Вейсбанда, Клейна, Корша, меня; наложили на нас 100 000 р., но пока набрали по нашей оценке на 51 тысячу рублей, не тронуты еще иконы; самое ценное, что взяли, – это 2 гобелена 30 000 р., затем католические облачения из слуцких кушаков, бронзовая группа и т. п. (Выделено мной. – Е. О.)

Вскоре пришла очередь и икон. Видимо, отбор начался в конце весны или летом. К сентябрю 1928 года из Исторического музея для передачи в Госторг/«Антиквариат» было отобрано, согласно двум спискам, 1187 икон с общей оценкой 44 445 руб. Отбор и оценку проводили сотрудники ГИМ – старший хранитель отдела религиозного быта Евгений Иванович Силин и младший помощник хранителя отдела Ольга Николаевна Бубнова, жена Андрея Сергеевича Бубнова, в то время начальника Политуправления РККА, секретаря ЦК партии, а с сентября 1929 года – наркома просвещения РСФСР.

В списках Силина – Бубновой лишь менее ста икон получили оценки, которые в политических и рыночных условиях того времени соответствовали ценам на «хороший иконный товар». Так, немногим более семидесяти икон были оценены по 100 рублей каждая, пять икон – по 125 рублей, около десяти икон – по 200 рублей, но среди этих последних были многочастные произведения. Из четырех самых дорогих икон, оцененных Силиным и Бубновой по 300 рублей каждая, две были копиями с икон Успенского собора, а одна, датированная XV веком, была записана. Остальная и основная масса отобранных икон оценена ниже 100 рублей; более того, были оценки и в один, два, три, пять, семь рублей за икону. Следует, однако, сказать, что за большинство икон, купленных до революции, Исторический музей заплатил от 50 копеек до нескольких сотен рублей.

За исключением двух икон, одна из которых отнесена Силиным к концу XVI века (125 рублей), а вторая, записанная, к XV веку (300 рублей), все иконы в первых списках датированы XVII–XX веками. В сопроводительном письме, которое сохранилось в архиве музея, также сообщалось, что примерно 80% из них требовали укрепления и расчистки. В первом списке Силина – Бубновой (553 иконы) все иконы имеют инвентарные номера ГИМ. Среди отобранных было несколько икон из коллекции Петра Ивановича Щукина, подаренной музею в 1905 году, а также те, что были куплены Историческим музеем до революции на торгах и у частных лиц, дары и иконы, переданные собственниками на временное хранение в военное и революционное смутное время, но так и оставшиеся в музее. Львиную долю второго списка (634 иконы) составляли иконы, которые поступили в Исторический музей из Архитектурного института, существовавшего при Обществе поощрения художеств, и Патриаршей ризницы.

Музеи отдают иконы в «Антиквариат»

Состав первых списков икон позволяет сказать, что Силин и Бубнова в основном отобрали на продажу наименее ценное, «музейный мусор», как презрительно выразился кто-то из сотрудников. Знаменитые частные коллекции, хранившиеся в то время в ГИМ, не были тронуты. Однако даже в этих списках были иконы, имевшие художественное значение; кроме того, документы не дают никаких оснований считать, что Силин и Бубнова, отбирая иконы на продажу, «очищали музей от фальшивок».

Какова судьба более тысячи икон из списков Силина – Бубновой? В 1928 году на продажу они выданы не были и оставались в кладовых Исторического музея. 549 икон из этого списка были выданы в «Антиквариат» только через год, в сентябре 1929 года (акт № 262), когда ни Силина, ни Бубновой уже не было в музее14. В отделе учета ГИМ есть только один акт выдачи икон на продажу в 1928 году. Это акт № 31 от 18 декабря 1928 года, по которому Анисимов передал представителю «Антиквариата» В. М. Мещерину 22 иконы. Приложенный список свидетельствует, что иконы, выданные по этому акту, вероятно, были более высокого художественного и исторического значения, чем иконы из списков Силина – Бубновой. Пять икон в списке датированы XV, две – XVI веком, четыре – XVIII веком, остальные без дат. Две иконы либо недавно побывали на выставке в ГИМ, либо были изъяты с выставки. Одна икона происходила из собрания Щукина. Три иконы имеют пометку «ГМФ» – Государственный музейный фонд, еще пять икон – пометку «Главмузей». Были в этой партии и подписные иконы Василия Василевского и Сапожникова15.

В то же самое время шел отбор икон на продажу и в филиалах ГИМ. Документы свидетельствуют о неприглядной роли Игоря Эммануиловича Грабаря, который в данном случае представлял интересы торгового ведомства. 17 декабря 1928 года Главнаука переслала в Исторический музей акт о передаче икон из Александровской слободы представителю Госторга «согласно списка, составленного И. Э. Грабарем». В сопроводительном письме, в частности, сообщалось, что в музее в Александровской слободе не оказалось назначенного Грабарем к продаже деисуса работы Симона Ушакова. Видимо, память подвела Грабаря. В Александровской слободе был ушаковский «Нерукотворный Спас», а имевшийся деисус писал Михаил Иванович Милютин.

В то время как в Третьяковской галерее изъятие икон, едва начавшись в 1928 году, приостановилось, видимо потому, что ее иконное собрание оставалось малочисленным, в ГИМ отбор икон на продажу продолжался. Правительство требовало от «Антиквариата» валюты, и торговцы работали не покладая рук. В начале 1929 года запасы московских музеев проверяла комиссия Владимира Александровича Эйферта, в составе которой была и группа экспертов по иконной живописи – Ольга Бубнова, Николай Михайлович Щекотов и Юрий Александрович Олсуфьев, а также представитель «Антиквариата» Тихон Иванович Сорокин. ГИМ должен был стать одним из основных поставщиков икон на экспорт. В марте 1929 года зам. наркома торговли Лев Михайлович Хинчук определил ориентиры: «Там (в ГИМ. – Е. О.) из тысячи икон могут быть выделены около 150 очень ценных икон, а вообще может быть выделено до 1200 икон». Упомянутые «150 очень ценных икон», видимо, включали шедевры иконописи, хранившиеся в то время в ГИМ. Ни много ни мало Хинчук собирался продать «Св. Троицу» Андрея Рублева, «Богоматерь Владимирскую», «Ангела златые власы», «Устюжское Благовещение», «Богоматерь Донскую»… К этому времени отдел религиозного быта ГИМ был разгромлен, сотрудники уволены. В результате этих событий отбор икон из Исторического музея на продажу принял более угрожающий характер и отличался от практики 1928 года.

В отделе учета Исторического музея сохранился акт № 186 на 146 икон. Они были отобраны для Госторга и оценены 24 и 27 мая 1929 года Олсуфьевым, который в этом случае представлял Главнауку, и сотрудником ГИМ Орешниковым. Иконы майского списка 1929 года представляются гораздо более исторически и художественно значимыми, чем подавляющая масса икон в списках Силина – Бубновой, отобранных на продажу в 1928 году. Об этом, в частности, свидетельствуют цены и атрибуция. Хотя и в майском списке 1929 года есть иконы, оцененные в 10, 30, 50, 75 рублей, но их число незначительно, менее трех десятков. Цены от 100 до 300 рублей, которые в списках Силина – Бубновой 1928 года были единичными и наиболее высокими, в майском списке 1929 года являются средними. Менее полусотни икон получили такие оценки, в то время как почти половина икон этого списка была оценена очень высоко по рыночным меркам того времени – от 500 до нескольких тысяч рублей за икону. Видимо, в 1929 году, в отсутствие Анисимова и Силина, «Антиквариату» удалось заставить сотрудников Исторического музея начать отдавать более ценные музейные иконы.

Обращает на себя внимание полный поясной чин из семи икон – «Апостол Петр», «Апостол Павел», «Богоматерь», «Вседержитель», «Архангел Михаил», «Архангел Гавриил» и «Св. Иоанн Предтеча», который был оценен в астрономическую по тем временам сумму – 40 тысяч рублей. В примечании говорилось, что этот чин происходит из единоверческого монастыря, какого именно, из пояснения неясно, но тут же есть и подсказка. Составитель списка Бубнова сообщала, что чин был опубликован в многотомной «Истории русского искусства» под редакцией Грабаря. Автор очерка Павел Павлович Муратов считал этот поясной деисусный чин работой школы Андрея Рублева и относил его к началу XV века. Чин происходил из Никольского единоверческого монастыря в Москве, который был закрыт в 1923 году и разорен. Муратов писал:

Рублевские Чины должны были отличаться особой торжественностью. Некоторое понятие об этих Чинах, вероятно, дает великолепный поясной Деисус, сохраняющийся в московском Никольском единоверческом монастыре. Эти иконы не только относятся к эпохе Рублева, но имеют и какое-то прямое отношение к искусству Рублева. Если они и не были написаны им самим, то более чем вероятно, что их написал один из его сотрудников по работам 1400–1430 годов.

Забегая вперед, замечу, что деисусный чин остался в России. «Антиквариат» не смог его продать и в 1933 году передал в Третьяковскую галерею, где он сейчас и находится. Рублевская легенда не подтвердилась, но согласно каталогу древнерусского искусства ГТГ чин считается образцом московской школы середины XV века.

В партии икон, отобранных в Историческом музее на продажу в мае 1929 года, преобладал XVII век. К этому времени была отнесена почти сотня икон, среди которых несколько работ строгановской школы с высокими оценками стоимости. Среди икон XVII века перечислены складни, походные церкви, царские врата, чины иконостасов. Были в майской партии и древние, по оценкам специалистов того времени, иконы. В их числе две иконы «Св. Николая Чудотворца», обе, по атрибуции того времени, новгородской школы, одна с оценкой в полторы тысячи рублей, другая оценена комиссией в две тысячи рублей. С учетом политических и экономических условий рубежа 1920–1930‐х годов эти цены можно считать очень высокими. Сохранившиеся в акте № 186 номера позволили найти описания этих икон в инвентарях Исторического музея. Согласно им икона «Св. Никола Зарайский, в рост», XIV век, была приобретена у Григория Осиповича Чирикова. Другая икона «Св. Николай Чудотворец» начала XV века, поступила в ГИМ из Румянцевского музея. Сотрудники ГИМ считают, что речь идет об иконе, которая сейчас хранится в Музее им. Андрея Рублева в Москве. Она была опубликована в одном из музейных каталогов, из которого следует, что в Музей Рублева икона поступила из Антирелигиозного музея в Ленинграде в 1965 году16. Видимо, «Антиквариат» не смог ее продать, и по его ликвидации икона была передана в «Антирелигиозный музей». Согласно каталогу Музея им. Андрея Рублева, эта икона является работой первой половины XVI века и происходит из вологодской земли. В акт № 186 также попали иконы из моленной Георгия Карповича Рахманова. Все они числятся в описи икон 1‐го Пролетарского музея искусств, куда после революции и национализации были переданы иконы Рахманова. Оценены они были чрезвычайно высоко.

Рассказанные истории свидетельствуют о том, что в 1929 году Исторический музей начал отбирать на продажу иконы музейного значения. Все 146 икон из майского акта № 186 были переданы в «Антиквариат» (акт № 241) – и передача состоялась довольно быстро, 23 августа 1929 года, всего через три месяца после майского заседания экспертов. Однако важно отметить и то, что не все иконы, отданные в «Антиквариат», были проданы. После ликвидации торговой конторы в 1937 году непроданный товар распределили между советскими музеями.

В 1929 году, кроме 146 икон, выданных по акту № 241 в августе, осенью были выданы 549 икон из списков Силина – Бубновой (акт № 262), составленных еще в 1928 году. Сравнение списков Силина – Бубновой со списками выданных икон свидетельствует, что «Антиквариат» отказался взять наиболее дешевые и наименее ценные иконы, но и иконы с наиболее высокими по тем временам оценками не были выданы торговцам. Древних икон в сентябрьской выдаче 1929 года фактически не было. В мае 1930 года «Антиквариат» вернул в Исторический музей 204 иконы из списков Силина – Бубновой (акт № 192). Вероятно, торговцы не смогли их продать.

Количество икон, выданных из Исторического музея на продажу в 1929 году, значительно. В этот год ГИМ стал главным поставщиком икон для «Антиквариата». По причине огромности своего собрания и разгрома отдела религиозного быта ГИМ отдал на продажу икон больше, чем какой-либо другой советский музей. Вместе с 22 иконами, выданными из музея ранее по акту № 31 в 1928 году, общее число выданных из этого музея на продажу в 1928–1929 годах превышает семь сотен икон.

В Третьяковской галерее после временного и относительного затишья отбор икон для «Антиквариата» возобновится лишь в 1934 году и будет активно проходить два последующих года, но в Историческом музее разорение, начавшееся в 1928 году, продолжится без остановки. Акты, сохранившиеся в учетном отделе ГИМ, позволяют восстановить события начала 1930‐х годов.

17 июля 1930 года в канцелярию ГИМ поступило письмо от заведующего московской областной конторой «Антиквариат» Эпштейна, в котором он просил выдать «500 штук разных иконок, складней и крестов». Примечательно следующее указание Эпштейна: «отбор произвести немедленно, т. к. означенные иконки необходимы для продажи интуристам, которые начинают прибывать с 18 числа (июля. – Е. О.)». Уже через несколько дней, 28 июля 1930 года, Исторический музей отдал 100 медных икон на сумму 222 рублей 50 копеек (акт № 277). Иконы для «Антиквариата» подбирал Орешников. Небольшие иконки шли по рублю, средние – по 1,5–2 рубля, складни и распятия по 2–2,5 рубля. Самые дорогие в списке – иконы в окладах с финифтью, которые Исторический музей отдал в «Антиквариат» по цене от 4 до 10 рублей. Тогда же, летом–осенью 1930 года, ГИМ сдавал оклады, кадила, бронзовые бра, жемчужные части икон. «Металлический лом» шел на переплавку в Рудметаллторг, жемчуг – в Госбанк.

Заказы из «Антиквариата» и Торгсина17 на небольшие складни, иконы и кресты поступали Орешникову в ГИМ и в 1931 и 1932 годах. Видимо, у иностранных туристов эти «русские сувениры» пользовались спросом. Вот записи из дневника Орешникова:

1931 год. 15 (2) мая. +6°. Для «Антиквариата» отбирал складни мелкие (штук около 50-ти). 14 (1) июля. +13°. Почти все время в Музее отбирал с О. Н. Бубновой (в то время эксперт Торгсина. – Е. О.) медные кресты, иконы, складни, которых набрали до 200 штук. Дождь льет, как из ведра. 18 (5) июля. +15°. Дождь. Днем погода разгулялась. Весь день провозился с медным литьем; все переписано и взято Торгсином. 20 (7) июля. +13°. Утром пришла О. Н. Бубнова, отобрал с ней медных крестов и иконок на продажу.

1932 год. 21 (8) сентября. Отбирал с Тихоном Ивановичем [Сорокиным] из Торгсина медные иконы. 28 (15) сентября. В Музее предъявлял фининспектору Тройницкому отобранные для Торгсина медные образа; после отбирал с Тихоном Ивановичем мелкие образа для Торгсина. 1 октября (18 сентября). Сдал в Торгсин медные иконы. 3 октября (20 сентября). +9°. Занимался текущими делами. Отбирал с Тихоном Ивановичем Сорокиным для Торгсина иконы. 18 (5) октября. +10°. Праздник Московских чудотворцев, день моего Ангела… После чая пришел из Торгсина Т. И. (Сорокин. – Е. О.) ценить иконы, отобранные им. 21 (8) октября. +3°. …Отпустил Торгсину 50 икон на 1300 р.

Таким образом, в 1931 и 1932 годах из Исторического музея в «Антиквариат» были выданы сотни икон. В отделе учета ГИМ сохранились акты, соответствующие дневниковым записям Орешникова. Последним в уходящем году был акт № 197 от 10 декабря 1932 года, по которому Орешников сдал представителю «Антиквариата» Вишневскому «разные иконы» на сумму 2015 рублей «для реализации на инвалюту». В приложенном списке – 60 икон. Среди них есть икона «Св. Николай Чудотворец» середины XVIII века в серебряном окладе, которая происходила из моленной Г. К. Рахманова. В описи икон 1‐го Пролетарского музея, в который поступили иконы Рахманова, она значится под номером 731. В этом списке на выдачу в «Антиквариат» есть и две иконы «Св. Николай Чудотворец», и икона «Богоматерь Владимирская» из собрания Щукина, они помечены литерой «Щ». Икона «Богоматерь Владимирская» сейчас находится в запасниках музея Метрополитен в Нью-Йорке. Она попала туда через Гуманитарный фонд, который был создан в эмиграции Борисом Александровичем Бахметьевым. На обратной стороне этой иконы сохранился номер «Щ1988», который соответствует номеру в акте выдачи. На момент выдачи икона была в серебряном окладе и оценена в 30 рублей.

Когда читаешь дневник Орешникова, невольно приходишь к мысли, что разорение собрания Исторического музея (да и, видимо, других российских музеев) совершалось не только в противостоянии торговцев и музейных работников, но зачастую и посредством повседневно-рутинных, а то и вовсе соседских и даже профессионально дружеских отношений между ними. Среди экспертов «Антиквариата» было немало музейных работников. Контора «Антиквариата» в Москве располагалась на Тверской, 26, совсем недалеко от Исторического музея, и будничные визиты работников конторы Власова, Бубновой, Сорокина в ГИМ, как и рутинные посещения «Антиквариата» Орешниковым, описаны в его дневнике. Антиквариатовцы приходили в ГИМ отбирать, но и приглашали к себе, чтобы показать интересные вещи, и порой давали музею возможность отобрать что-то для себя в обмен на менее нужные музейные предметы. Упоминания «заходил Власов», «отбирал с Тихоном Ивановичем Сорокиным для Торгсина иконы», «приходила Бубнова» звучат по-домашнему обыденно. Неформальность отношений получала порой и такие формы (из дневника Орешникова):

1931 год. 23 (10) августа. +12°. Дождь. Воскресенье. Разбирал монеты, занимался текущим делом. В 4‐м часу пошел в Торгсин, где с разрешения директора (магазина. – Е. О.) мне разрешили купить на 10 р. русскими деньгами экспортных товаров; купил 5 кусков мыла, грудинки, крупчатки, сливочного масла, жестянку какао и 3 коробки папирос; всего заплатил 10 р. 5 копеек; принесенную покупку попробовали за обедом, тем более обед был неважный, только картофель с огурцами и свеклой, но сливочное масло и грудинка подкрепили.

Продажа валютных товаров на обычные советские рубли в Торгсине была строго запрещена правительством, Наркомторг наказывал директоров магазинов за это, но для знакомых делали исключения. Позже Орешников стал получать валютные переводы из‐за границы от родственников и мог на законных основаниях покупать товары в Торгсине. Приходилось сдавать в Торгсин и личные вещи в обмен на продукты, например золотую цепочку жены.

Выдача икон из Исторического музея на продажу продолжалась и в последующие годы, Орешникова уже не было в живых (последняя запись в дневнике относится к 28 февраля 1933 года). Так, в декабре 1934 года ГИМ представил в Музейный отдел Наркомпроса три списка икон: первый – подлежащий уничтожению иконный утиль, второй – иконы, «могущие представлять интерес для Антиквариата, но не имеющие ни художественной, ни исторической ценности», третий – иконы бывшего Музея боярского быта (148 наименований), тоже, видимо, предназначенные в утиль. В списке икон для «Антиквариата» —746 названий. В основном это иконы XVIII–XIX веков, есть среди них иконы из собраний Щукина и Уваровых. Другой вариант списка, в основной части дублирующий ранний, содержит 886 наименований икон. В архиве Исторического музея сохранились и другие списки 1934–1936 годов икон, «не имеющих музейного значения» и «могущих быть предложенными в Антиквариат». Было ли выдано что-то из этих списков, неизвестно. Акты выдачи отсутствуют.

Из этого позднего периода – заката деятельности «Антиквариата» – сохранился акт № 10 от 21 февраля 1935 года. Согласно ему из Исторического музея на продажу были выданы «105 номеров», из них 104 иконы и складня, а также 30 медных литых крестиков и икон, которые были посчитаны как один номер. Иконы в списке датированы XVII–XX веками. Как следует из оглавления, они были признаны не имеющими музейного значения. Судя по инвентарному номеру, медные предметы из этого списка происходят из моленной Г. К. Рахманова, которую он устроил в своем доме на Покровской улице. После национализации иконы были сначала переданы в 1‐й Пролетарский музей, а затем в мае 1923 года – в ГИМ. Тот же инвентарный номер в этом акте выдачи имеют еще две иконы, «Богоматерь Смоленская» XIX века и «Сошествие во ад» (кузов от складня) XVIII века. Они также поступили в ГИМ из 1‐го Пролетарского музея и, видимо, тоже происходят из моленной Г. К. Рахманова. Документы, таким образом, свидетельствуют о том, что и после массового исхода икон из Исторического музея в начале 1930‐х годов в нем, как и в его филиалах, оставались сотни икон, включая и произведения музейного значения, однако лучшее уже покинуло ГИМ.

Всего в 1928–1935 годах, согласно актам выдачи, хранящимся в отделе учета ГИМ, из Исторического музея было выдано в «Антиквариат» и Торгсин более тысячи предметов, включая иконы на дереве и сотни медных образков, складней и крестов.

ГЛАВА 4. ЛИКВИДАЦИЯ ГОСУДАРСТВЕННОГО МУЗЕЙНОГО ФОНДА

Рожденный революцией. Купеческая Москва и великосветский Петербург. Крюгер, Партридж, Вейс…: иностранные покупатели в хранилищах ГМФ. «При полной темноте лишь с одними свечами»: хаос переселения. Сортировочная комиссия. На экспорт!

Государственный музейный фонд (ГМФ) был создан в вихре революции. Его ликвидация, наряду с разорением ГИМ, стала главным источником формирования товарного фонда икон. Она началась в 1927 году и была объявлена законченной в Москве 1 февраля 1929 года (сверка документов продолжалась до мая). Ленинградское отделение ГМФ прекратило свою деятельность 1 июня 1929 года.

Более десяти лет фонд занимался собиранием, хранением и распределением национализированных произведений искусства. Сотрудники фонда вывозили национальное достояние из разоренных усадеб, дворцов, квартир, церквей, монастырей. В революционные дни бывшие дома аристократии, зачастую вместе с их содержимым, были превращены в хранилища ГМФ. В Москве для этого использовали особняки В. О. Гиршмана у Красных ворот (Мясницкий проезд, 6), В. П. Берга на Арбате (ныне Театр им. Вахтангова), фон Дервиза-Зубалова на Садовой-Черногрязской, А. В. Морозова в Введенском переулке (сейчас Подсосенский, 21), а также Английский клуб на Тверской (в советское время Музей революции, ныне Музей современной истории России) и др. В Ленинграде главное хранилище ГМФ находилось в Ново-Михайловском дворце, но использовали и помещения Эрмитажа, Русского музея и бывшие частные особняки. К началу 1920‐х годов у ГМФ в Москве осталось всего несколько хранилищ: Центральное хранилище в бывшем доме Зубалова на Садовой-Черногрязской, 6; хранилище № 2 в бывшем Английском клубе, хранилище № 3 в бывшем Строгановском училище, а также хранилище в Новодевичьем монастыре, куда в процессе ликвидации московского отделения ГМФ перевезли иконное собрание и где устроили склад госфондовского немузейного имущества Главнауки. В 1923–1924 годах хранилища в Английском клубе и Строгановском училище были закрыты, их содержимое, в том числе иконы, поступило на Садовую-Черногрязскую. Через центральное хранилище в Москве в общей сложности, согласно его отчету, прошло около 140 тысяч предметов.

История Центрального хранилища ГМФ в бывшем доме Зубалова, где до лета 1927 года находился основной фонд икон, знаменательна. Владелец дома Лев Львович Зубалов, сын известного собирателя икон Льва Константиновича Зубалова, сам предложил использовать свой дом для нужд хранения. 26 января 1918 года он писал:

При приеме и перевозке в Румянцевский музей (Зубалов служил в этом музее. – Е. О.) икон и рукописей собрания покойного Е. Е. Егорова мне пришлось убедиться в полном отсутствии у музея свободных помещений… Я предлагаю управлению музея воспользоваться для размещения новых поступлений музеем покойного моего отца Л. К. Зубалова (дом б. фон Дервиз у Красных ворот, № 6).

Зубалов обещал создать для привезенных коллекций равные условия хранения с собственным зубаловским собранием. По его словам, он хотел «послужить делу собирательства и сбережения памятников родного искусства». Так дом Зубалова стал филиалом Румянцевского музея. Бывший владелец работал в нем хранителем до 11 сентября 1919 года, когда по собственной просьбе и в связи с состоянием здоровья, получив благодарность, покинул этот пост. 1 января 1922 года Главнаука Наркомпроса ликвидировала филиальное отделение Румянцевского музея в доме Зубалова и передала здание Государственному музейному фонду.

Центральное хранилище в бывшем доме Зубалова не было лишь складским помещением. Оно выполняло функции и музея, и библиотеки, и архива, и научно-исследовательского центра. В особняке Зубалова работал открытый для публики Показательный музей. В хранилище приходили искусствоведы, экскурсоводы, реставраторы Москвы собирать материал для своей работы, а киностудия и театры на время брали вещи для съемок и постановок. Так, на Садовой-Черногрязской работал реставратор Чириков; сотрудники музеев искали материалы в связи с реставрационными работами в Кремле; на Садовую-Черногрязскую приходил искусствовед Михаил Владимирович Алпатов фотографировать иконы, Щекотов заказывал для ГИМ фотографии икон Рябушинского и Зубалова, а студия Станиславского заимствовала реквизит для постановки оперы «Евгений Онегин». Катастрофически перегруженные новыми поступлениями столичные музеи использовали помещения Центрального хранилища ГМФ для хранения и экспозиции своих собраний. Так, Третьяковская галерея под свои коллекции заняла три зала в бывшем доме Зубалова.

В первые революционные годы учет произведений искусства в ГМФ вели по мере поступления по собраниям, бывшим владельцам и бывшим местам нахождения. Со временем, видимо в 1924 году, эклектичные коллекции, поступившие в фонд, были расформированы и составлявшие их предметы распределены по специализированным отделам ГМФ: прикладное искусство, живопись и скульптура, металл и бронза, мебель и т. д. Так произошло обезличивание собраний. Основная масса национализированных икон сосредоточилась в отделе III (иконопись) в Москве и в отделе церковного имущества ГМФ в Ленинграде.

Знакомство с инвентарными книгами московского и ленинградского отделений Государственного музейного фонда позволяет предположить, что иконный фонд, сосредоточенный в древней купеческой Москве, был более обширным и исторически и художественно более ценным. Разумеется, это не значит, что в ленинградских хранилищах не было ценных икон, однако самые прославленные частные иконные коллекции попали в московские хранилища. Там оказались собрания Рябушинского, Морозова, Зубалова, часть коллекции Павла Ивановича Харитоненко. Туда же свозили иконы из бывшего магазина Н. М. Вострякова в Китайгородском проезде, моленных Карасева и Рахмановых, Румянцевского музея, Рогожско-Симоновского района Москвы – центра старообрядчества – и многие другие. Иконное собрание ленинградского ГМФ, судя по его инвентарным книгам, в основном сложилось из имущества разоренных домовых, богадельных и ведомственных церквей, монастырей, а также личных домашних икон петербургской знати и царской семьи. Крупные партии, например, поступили из дома Юсуповых и из дворца великой княгини Ксении Александровны, а также из дворцов графа А. А. Бобринского и графа С. А. Шереметева и др. Древние иконы в петербургских храмах и собраниях были редкостью. Исключение составляли купеческие богадельни, где были старые иконы, хранимые старообрядцами. Как пишет искусствовед Надежда Валерьевна Пивоварова в книге «Памятники церковной старины в Петербурге – Петрограде – Ленинграде», «своеобразие петербургских церквей во многом складывалось за счет их внутреннего убранства, состоявшего преимущественно из икон XVIII–XIX веков». Кроме того, наиболее ценное из ленинградского ГМФ еще в 1920‐е годы было передано в Эрмитаж и Русский музей.

В результате в Москве в ГМФ было создано специализированное отделение иконописи, где по атрибуции того времени находились сотни старых икон, в то время как в ленинградском отделении церковного имущества ГМФ преобладали иконы более позднего времени, которые к тому же не были отделены и хранились вместе с церковным облачением, утварью, евангелиями, металлическими образками, крестами и пр. По сути, в московском отделении ГМФ икона получила признание как произведение искусства, тогда как в ленинградском она фактически оставалась предметом культа.

Московский музейный фонд икон был огромен. Отчеты ГМФ свидетельствуют, что в Центральное хранилище ГМФ в Москве, куда к концу 1920‐х годов свезли все иконное имущество московского отделения, в общей сложности поступило 3817 икон. На деле, однако, икон было больше. Есть основания полагать, что иконы продолжали поступать в иконный отдел и во время ликвидации московского отделения ГМФ и не были внесены в его инвентарную книгу. В ленинградском отделении ГМФ, в отличие от Москвы, отдельной специализированной описи на иконы не было. Сотрудники вели суммарный учет всех предметов церковного имущества. За период 1922–1928 годов было заинвентаризировано 3182 предмета. Точных данных о том, сколько среди них было икон, нет. Просмотр инвентарных книг свидетельствует, что иконы исчислялись сотнями, но их оказалось значительно меньше, чем в московском отделении.

По точному определению Грабаря, Государственный музейный фонд был «обширным резервуаром для непрерывного пополнения старых музеев и организации новых». Выдачи произведений искусства из ГМФ в советские центральные и провинциальные музеи происходили на всем протяжении 1920‐х годов, но вплоть до принятия решения о ликвидации ГМФ в 1927 году они не имели массового характера. Наряду с выдачами в музеи задолго до массового экспорта произведений искусства началась и продажа. Этим занимались как собственный антикварный магазин Главнауки Наркомпроса на ул. Герцена, 17, так и аукционные залы, например «Прага» на Арбатской площади, и частные антикварные магазины. В 1920‐е годы практиковалась и оплата работы сотрудников хранилищ ГМФ его художественными ценностями, главным образом изделиями из драгоценных металлов. Их легче было продать на рынке. Газеты «Рабочая Москва» и «Рабочая газета» в 1928 году даже обвинили Главнауку «в спекуляции» и «распродаже дворцов». В течение 1924 и 1925 годов из Центрального хранилища ГМФ было выдано на продажу 5037 «отдельных номеров вещей и 9 ящиков с серебром». Деньги от продажи поступали на счет хранилища. Аналогичная практика существовала и в Ленинграде.

В хранилищах ГМФ рано появились и иностранные покупатели. Так, Карл Крюгер из берлинской фирмы «Рудольф Лепке», которая с началом массового художественного экспорта будет проводить первые аукционные распродажи художественных ценностей из Советского Союза, побывал в хранилищах ГМФ уже в ноябре 1925 года. Разрешение на осмотр ему выдал Музейный отдел Главнауки. В июле 1925 года Главнаука «предложила» допустить «к осмотру ГМФ и фондовых запасов музеев» антиквара Леонарда Партриджа. В феврале 1927 года та же Главнаука «предложила» Центральному хранилищу ГМФ «допустить к осмотру всего фонда» представителей «Доротеум», одного из старейших аукционных домов Европы. В декабре 1927 года с теми же целями приходили представители «английской фирмы Нормана Виса». Речь идет о лондонском антикваре Нормане Вейсе. Среди покупок Вейса – имущество дворца княгини Ольги Палей, жены великого князя Павла Александровича. Однако иностранцев интересовали не иконы, а западноевропейское изобразительное и декоративное искусство, а также мебель.

История Центрального хранилища ГМФ в Москве свидетельствует, что вплоть до лета 1927 года выдача икон имела фрагментарный характер. За редким исключением все выданные иконы попали в провинциальные и столичные музеи, наиболее крупные партии были переданы в Музей собора Василия Блаженного и Оружейную палату. Затем ситуация изменилась, и события приняли драматичный характер. Видимо, весной 1927 года было принято решение о ликвидации московского отделения ГМФ. В тот момент предполагалось, что хранившиеся в нем произведения искусства будут поделены на две группы. Все ценное будет передано в музеи, а вещи немузейного значения отправятся в Госфонд, откуда впоследствии по мере надобности их будут выдавать на продажу. Следует сказать, что термин «немузейный» не являлся синонимом слов «фальшивый» или «поддельный». Среди икон, попавших в категорию немузейных, оказалось немало ценных икон, которые Анисимов позже забрал в ГИМ. Ликвидация ГМФ должна была проходить планомерно и спокойно.

В соответствии с этим планом в июне 1927 года Е. И. Силин, в то время заведующий Музеем собора Василия Блаженного (с 1923 года филиал ГИМ), был командирован Главнаукой в Центральное хранилище ГМФ «для предварительного распределения иконного фонда между центральными и провинциальными музеями, а также для выделения части икон в Госфонд». Показательно, что об отборе икон специально на экспорт пока не было сказано ни слова. По начальному замыслу ликвидация Государственного музейного фонда должна была послужить не индустриализации, а музейному строительству в СССР. Видимо, результатом командировки Силина в ГМФ стал акт выдачи № 762, по которому Исторический музей получил 29 июля 1927 года большую партию – 172 иконы.

Планомерная ликвидация Государственного музейного фонда практически сразу же была сорвана. По решению Совнаркома бывший дом Зубалова, где в Центральном хранилище ГМФ находилось несколько тысяч икон, в срочном порядке решили передать Остехбюро Научно-технического управления ВСНХ, занимавшемуся военными разработками. Попытки выселить ГМФ из особняка Зубалова предпринимались и раньше, но на этот раз они увенчались успехом. Сотрудникам Центрального хранилища дали две недели на то, чтобы вывезти коллекцию, которая собиралась более десяти лет и на тот момент насчитывала порядка 80 тысяч предметов. Штат Центрального хранилища состоял всего из 19 научных сотрудников и 17–18 человек технического и рабочего персонала.

Приказ освободить здание пришел в самом начале работ по ликвидации ГМФ, и теперь, вместо того чтобы заниматься распределением коллекций по музеям, его сотрудникам пришлось в авральном порядке перевозить вещи в новые места хранения. Керамику, согласно транспортной смете, должны были отвезти в Музей фарфора; нумизматику, ткани и ковры – в Исторический музей; книги, рукописи, графику – в Государственный музей изобразительных искусств; архитектурный материал – в Третьяковскую галерею. Иконы в июне 1927 года отправились на хранение в Успенскую церковь Новодевичьего монастыря. Сохранилась смета расходов на перевозку икон: 40 возов по 10 рублей за воз. Было перевезено 3388 икон. Какие именно иконы были учтены и как считали предметы, неясно. Смета датирована 21 июня 1927 года, значит, прошла лишь неделя с того момента, как Силин приступил к распределению икон.

Заведующий Центральным хранилищем ГМФ П. С. Воскресенский в докладной записке в Главнауку живописал хаос переселения: тесное помещение Успенской церкви в спешке загружали безо всякой системы, иконы втискивали «в каждое свободное место, в некоторые дни за поздним временем даже при полной темноте лишь с одними свечами». По его словам, «приходилось загружать не только помещение самой церкви и сарай, но и все входы и лестницы, общие как для живущих еще при церкви посторонних лиц, так и для посетителей музея Новодевичьего монастыря». К тому же в Успенской церкви в то время шел ремонт и оборудование стеллажами. Учета икон ни при упаковке, ни при вывозе, ни при приемке не было, как не было и обычных в таких случаях проверок и оформления выдач. Вознесенский отметил и «злостные оставления наемными возчиками вещей на подводах», и «попытки взломов наполненных шкапов». «Теперь, – обескураженно заключал он, – не знают, что там находится и в какой сохранности».

Только осенью 1927 года стало возможно возобновить порученную еще в начале лета Силину работу по распределению икон ГМФ. Решение о том, какие иконы имеют музейное значение, а какие должны отправиться в Госфонд, принимала комиссия Музейного отдела Главнауки, состоявшая из известных историков искусства, реставраторов и искусствоведов. Ее первое заседание состоялось 16 ноября 1927 года. Комиссия работала практически каждый день до 14 декабря, с недельным перерывом в начале декабря и краткими выходными; несколько «добавочных» заседаний прошло «под занавес» в феврале и июле 1928 года. На первом заседании присутствовали Грабарь, Михаил Иванович Тюлин, Силин и Анисимов. Со второго заседания к ним присоединились Чириков и Иван Иванович Суслов. Затем остались лишь Анисимов, Тюлин и Силин, потом и Анисимов перестал приходить, так что работали лишь Силин и Тюлин, а иногда Чириков.

Протоколы заседаний «сортировочной» комиссии свидетельствуют, что в общей сложности она распределила по крайней мере 2618 икон. Из них примерно четверть, 636 икон, были признаны имеющими музейное значение. Остальные, почти две тысячи икон, должны были поступить в Госфонд. Осенью 1927 года специального отбора икон на экспорт из ГМФ еще не было. Мосторг по мере надобности должен был брать иконы из госфондовского имущества, то есть выбирать из тех, что, по мнению специалистов того времени, не имели музейного значения.

До лета 1927 года, когда началась работа этой сортировочной комиссии, из Центрального хранилища ГМФ уже было выдано более пятисот икон. Они поступили в московские и провинциальные музеи Уфы, Рязани, Воронежа, Омска, Краснодара, Перми, Саратова, а также республиканские музеи. С учетом работы сортировочной комиссии 1927–1928 годов, в общей сложности было распределено более трех тысяч икон.

История ликвидации иконного отдела московского Государственного музейного фонда на этом не закончилась. Не успели советские люди отпраздновать Новый год, а православные – Рождество, как ситуация изменилась, и ликвидация ГМФ приняла более драматичный характер. 23 января 1928 года вышло постановление СНК об усилении экспорта произведений искусства, положившее начало массовой распродаже национального художественного достояния. Хотя и до этого постановления в хранилища ГМФ приходили иностранцы и люди Госторга для отбора товара, но выдачи не были массовыми и Главнаука разрешала допускать покупателей только к госфондовскому имуществу. После выхода январского постановления слово «экспортный» стало ключевым. Именно с формулировкой «для отбора вещей экспортного значения» в ГМФ 15 февраля 1928 года прибыл эксперт Мосгосторга Н. В. Власов.

Вслед за постановлением СНК в феврале 1928 года в Государственный музейный фонд в Москве пришло распоряжение Главнауки с приказом начать отбор на экспорт. Текст распоряжения был точно таким же, что получили в это же время Третьяковская галерея, Исторический музей, Эрмитаж и другие музеи страны. Ответственным за отбор экспортного товара в Государственном музейном фонде в Москве Главнаука назначила Лазаря Яковлевича Вайнера. Он подчинялся все той же общемосковской комиссии с Вишневским во главе, что работала в столичных музеях. В этой новой ситуации результаты работы по распределению икон, которую буквально только что проделала сортировочная комиссия Музейного отдела Главнауки, должны были быть пересмотрены. Партии икон, признанные комиссией музейными и госфондовскими, должны были быть вновь просмотрены для формирования экспортного фонда. В результате этого пересмотра несколько икон музейного значения попали в «Антиквариат» на продажу.

Отбор и оценку икон на экспорт проводили те же специалисты, что ранее работали в сортировочной комиссии Музейного отдела Главнауки, прежде всего Анисимов и Чириков, однако теперь при отборе товара на экспорт обязательным было присутствие человека, представлявшего интересы торговой конторы. Ими стали Сорокин и некто Шмальц. Иконы вначале выделялись для Мосторга, но после создания «Антиквариата» были переданы в его распоряжение.

В архиве сохранились докладная записка и акт комиссии экспертов Главнауки в составе Анисимова, Чирикова и Фейта18, которые 21 и 22 июня 1928 года в течение пяти часов «пересмотрели и оценили» пять коллекций, «составленных Мосгосторгом» для продажи, а именно списки № 1, 2, 3, 7 и 8. Нумерация коллекций свидетельствует о том, что это была только часть более обширного отбора икон для продажи. Комиссия рекомендовала изъять из списков только одну икону – «Три избранных святых», объяснив это тем, что «означенный памятник, хотя и является, вероятно, врезком, принадлежит к числу редких по чистоте стиля образчикам Строгановской школы». Икона попала в ГМФ из Оружейной палаты, а туда – из магазина Вострякова. Анисимов забрал икону в ГИМ. Однако изъятия в пользу музеев из этих экспортных коллекций впоследствии оказались более значительными.

Показательно, что все иконы в списках № 1, 2, 3, 7 и 8, отобранные на экспорт летом 1928 года, выбрали из тех, что осенью 1927 года были признаны не имеющими музейного значения и предназначались для Госфонда. В это время они все еще находились в помещении Успенской церкви Новодевичьего монастыря. В экспортные списки № 1, 2, 3, 7 и 8 не попало ни одной иконы, признанной имеющей музейное значение. Однако принадлежность к госфондовскому имуществу на деле не означала, что среди госфондовских не было значимых произведений искусства.

Благодаря тому, что списки икон, просмотренных комиссией Главнауки 21 и 22 июня 1928 года, сохранились, есть возможность увидеть состав экспортного товара. В числе отобранных на продажу – иконы из собраний Рябушинского, Бобринских, Зубалова, Шибанова, множество икон из собрания Брокара, Пролетарского музея Рогожско-Симоновского района (филиал ГТГ), моленной Карасева, а также иконы, поступившие в ГМФ через Оружейную палату, ГИМ, уездный Помгол, Гохран, из хранилища ГМФ в бывшем Английском клубе, из храма Шереметьевской и других московских больниц.

Оценить художественное и историческое значение икон, отобранных из фондов ГМФ на экспорт, возможно лишь косвенно. Прежде всего следует подчеркнуть, что при формировании ГМФ для него требовалось отбирать лучшие произведения. Инструкция по учету, хранению и передаче религиозного имущества, имеющего историческое, художественное или археологическое значение, составленная в начале 1918 года в помощь Комиссии по приему церковного имущества и культовых памятников, устанавливала такую классификацию: 1) уникумы (т. е. уникальные произведения) – обязательны к вывозу в ГМФ; 2) ценности музейного значения – «могут быть изъяты в ГМФ»; 3) обыденные церковные предметы незначительного достоинства – могут передаваться верующим в пользование (выделено мной. – Е. О.). Таким образом, ГМФ должен был стать хранителем наиболее ценных икон из числа тех, что не принадлежали до революции музеям.

Одним из косвенных критериев оценки экспортного фонда икон из списков № 1, 2, 3, 7 и 8 может служить значимость коллекций, к которым они ранее принадлежали. Некоторые из икон были опубликованы. Например, иконы купца Николая Михайловича Постникова, попавшие затем в собрание Брокара, были опубликованы в «Каталоге христианских древностей» (М., 1888). В госфондовском имуществе вначале оказались и иконы из магазина Вострякова, переданные сначала в Оружейную палату, а оттуда в ГМФ. Опись икон, составленная при ликвидации магазина в начале февраля 1921 года, включала около 400 икон; среди них были «итало-греческие» иконы XV века, русские иконы XVI века, но в основном партия состояла из икон XVII и XVIII веков. Другим косвенным критерием оценки экспортного иконного товара могут служить установленные экспертами цены, которые по меркам того времени были очень высокими. Все это подтверждает ранее высказанное предположение, что на продажу шли хотя и не шедевры иконописи, но добротные иконы, в том числе и из знаменитых коллекций.

О том, что в составе икон ГМФ, признанных осенью 1927 года не имеющими музейного значения и предназначенных для Госфонда, оставались хорошие, а возможно, и прекрасные произведения, свидетельствует и тот факт, что Анисимов при повторном осмотре икон летом–осенью 1928 года во время отбора на экспорт многое из бывшей госфондовской партии забрал в Исторический музей. Так, в конечном счете он изъял все иконы, которые попали в ГМФ из магазина Вострякова, и некоторые иконы из собрания Брокара, в том числе, видимо, и те опубликованные, которые до Брокара принадлежали Постникову, а также другие иконы, а в общей сложности – около четверти икон из оказавшихся в экспортных списках № 1, 2, 3, 7 и 8. Остальные иконы из этих списков, как свидетельствуют пометки о выдаче в описи отдела иконописи ГМФ, были переданы в «Антиквариат».

Из экспортных списков № 1, 2, 3, 7 и 8 «Антиквариат» получил около двух сотен икон. Однако, как будет рассказано в следующей главе, это была лишь малая толика того, что досталось «Антиквариату» при ликвидации Государственного музейного фонда. Были ли среди этих доставшихся «Антиквариату» икон произведения искусства музейного значения? Сравнение списков, составленных комиссией Главнауки осенью 1927 и в начале 1928 года при сортировке иконного фонда ГМФ, с данными о выдаче икон по инвентарной книге отдела иконописи свидетельствует, что по крайней мере четыре из 636 икон, признанных экспертами сортировочной комиссии имеющими музейное значение, в результате «экспортного пересмотра» попали в «Антиквариат». Две из них происходили из моленной Карасева, две другие – из Пролетарского музея Рогожско-Симоновского района. Все остальные иконы московского ГМФ, которые сортировочная комиссия Главнауки признала имеющими музейное значение, оказались в Историческом музее.

То, что лучшие иконы музейного значения из ГМФ были переданы в Исторический музей, можно объяснить влиянием Анисимова и Силина и их непосредственным участием в процессе распределения икон. В составе этой музейной партии были иконы из всех основных источников комплектования иконного отдела ГМФ в Москве – собраний Рябушинского, Зубалова, Бобринских, Брокара, Харитоненко, Рогожско-Симоновского филиала ГТГ, магазина Вострякова, моленной Карасева, перевезенные из хранилища в Английском клубе и т. д. Возможно, ГИМ предполагал или успел передать часть этих икон в провинциальные музеи, но даже в этом случае Анисимов, без сомнения, намеревался оставить лучшее в своем отделе религиозного быта. Если какие-то из этих икон впоследствии и попали в «Антиквариат», то их выдача состоялась не из ГМФ, а из музеев.

Из тех икон ГМФ, которые сортировочная комиссия Главнауки признала не имеющими музейного значения, согласно отчетной ведомости и отметкам о выдачах в инвентарной книге отдела иконописи, львиная доля – более тысячи икон – при ликвидации Центрального хранилища опять-таки была передана в Исторический музей. Остальные иконы отправились в Избирком19, «Антиквариат», Антирелигиозный музей и другие места (прилож. 1). Что может означать эта массовая передача госфондовских, то есть немузейных, икон в ГИМ? Особенно настораживает, что на последнем, авральном, этапе ликвидации ГМФ осенью 1928 года иконы передавали преимущественно в ГИМ. Видимо, этот музей выполнял функции хранилища московского ГМФ после ликвидации фонда, сродни тому, как Русский музей и Эрмитаж хранили иконы, оставшиеся не распределенными после ликвидации ленинградского отделения ГМФ. Спешная выдача госфондовских икон в ГИМ, вероятно, диктовалась необходимостью освободить помещения и людей, которые к этому времени уже работали бесплатно.

В Ленинграде события развивались похожим образом и так же драматично. Как и в Москве, работа по ликвидации запасов ГМФ проходила осенью 1927 года. Распоряжением Главнауки от 25 ноября 1927 года были назначены специализированные комиссии экспертов, которые должны были работать обстоятельно и планомерно. Как и в Москве, осенью 1927 года об экспорте речь не шла, и произведения искусства сортировали на музейные и госфондовские (не имеющие музейного значения). В некоторых отделах – металла и бронзы, живописи и скульптуры – работу удалось провести без осложнений. Однако в других, в том числе в отделе церковного имущества, специализированные комиссии сразу не создали, и время было упущено. Когда же грянуло январское 1928 года постановление СНК об увеличении экспорта предметов старины, начался аврал.

Для выполнения постановления вместо специализированных комиссий, работавших ранее, уполномоченный Наркомпроса назначил в Ленинграде общую комиссию с переменным составом экспертов, которой было приказано закончить ликвидацию ленинградских запасов ГМФ к 1 марта 1928 года, то есть через месяц! По словам отчета, интенсивность работы была столь велика, что вместо положенной по штату одной машинистки перепечаткой списков занимались пять, но и они не справлялись с объемом работы. Из-за спешки все работы по экспертизе остановили. Распределять по музеям и выдавать предметы искусства было запрещено, пока не будет сформирован экспортный фонд. Пересмотру подлежало все имущество, независимо от того, для какой цели предметы предназначались ранее. Так, из ранее предназначенных для музеев произведений живописи, скульптуры, металла, бронзы, прикладного искусства и фарфора на экспорт было изъято 890 предметов.