Хищник

В одной руке Грета держала кофейную чашечку, в другой – дымящуюся сигару.

– Дари, счастье мое! – воскликнула она, увидев Дарью, спускающуюся по винтовой лестнице.

– Я тоже рада вас видеть, госпожа Ворм! – Дарье не понравилось обращение, еще больше – интонация.

– Ах, прости! – взмахнула Грета сигарой. – Совсем забыла, ведь Карл говорил, что тебе не нравится…

– Мне все нравится, – остановила ее Дарья. – Зачем вы здесь, Грета?

– В последнюю нашу встречу ты меня об этом не спрашивала! – Грета умела улыбаться так, что скулы сводило от оскомины.

«От такой улыбки кровь в жилах скисает, не то что молоко!»

– Вы правы, Грета.

– Ты! – остановила ее Грета.

– Я? – не поняла Дарья.

– Нет, я! – взгляд синих глаз стал тверд, неумолим. – Я! Ты должна обращаться ко мне на ты. Мы сестры, разве нет?

«Она безумна!»

– Мой вам совет, княгиня, – хмыкнул Главный Кормчий, – соглашайтесь! Есть люди, которым легче сказать «да», чем пытаться объяснить, отчего «нет».

– Хорошо, – кивнула Дарья. – Ты.

– Вот и славно! – мило улыбнулась Грета, словно не она только что готова была испепелить и заморозить все вокруг. – Мы идем гулять? Куда?

– Где Карл? – спросила Дарья.

– Где Марк? – спросил Сам.

– Они заняты, – как ни в чем не бывало пропела «Диана-охотница» и, подхватив Дарью под руку – от кофейной чашки она уже успела избавиться, обернулась к Кормчему. – Итак?

– Начнем с обзорной палубы, если не возражаете.

– С чего бы мне возражать? Ты пригласил, тебе и решать.

– А с чего бы начала ты? – прищурился Главный Кормчий. Похоже, вопрос был не праздный, его это действительно заинтересовало.

– С садов Сибиллы или с кухонь господина Вателя.

– Хм… а ведь действительно! Но отчего бы не совместить, как считаешь?

– В каком порядке?

– В произвольном, – пожал плечами Сам. – Бросим монетку, или вот девушку спросим?

– Девушке скоро полтинник стукнет! – не удержалась Дарья.

– Я в курсе, – поправил фуражку Кормчий. – Но вопрос не в этом.

– Кто такая Сибилла? – спросила тогда обиженная тоном Кормчего Дарья.

– Сибилла Иерусалимская, – усмехнулась Грета. – Ты разве не знаешь этой истории?

– А я думал, речь о Сибилле Армянской… – Сам успел достать сигарету и теперь как раз прикуривал.

– Сибилла Иерусалимская – королева Иерусалима[36], ведь так? – Дарья не интересовалась историей специально, но кое-что все-таки знала. Помнила из прочитанного по случаю, услышанного между делом, да и в университете, в Гёттингене, взяла, помнится, курс или два.

– Так, – кивнул Главный Кормчий и пыхнул зажатой в углу рта сигаретой. – А Сибилла Армянская жила в тринадцатом веке и являлась принцессой Киликии.

– Господи, помилуй! Что за бредовые идеи! – покачала головой Грета.

– И то верно, – согласился Сам. – Сады Сибиллы – это сады, созданные Незнакомкой, – он вздохнул и мгновение смотрел куда-то за окно.

– У нас в коммуне, – сказал, возвращаясь, наконец, к начатому, – осуществляется принцип невмешательства. Это один из наших основных, я бы сказал, фундаментальных законов. До тех пор, пока это не вступает в противоречие со свободой жить, как вздумается, всех остальных, каждый волен быть тем, чем желает, и так, как ему или ей этого хочется. Кто-то из наших дам… – он словно бы запнулся, но сразу же продолжил, переведя взгляд на Дарью, – время от времени принимает образ Незнакомки. Появляется инкогнито, не вступая ни с кем в контакт и не показывая лица. Она создала однажды эти чудесные сады, затмевающие, как мне кажется, своей роскошью даже сады Семирамиды…

– Бывали в Ниневии[37]? – удивилась Дарья.

– Три тысячи лет назад? – пыхнул дымом Сам. – Вряд ли! Я бы запомнил. Но сады, построенные Незнакомкой…

– Ты назвал их садами Сибиллы, – закончила за него Грета. – Почему, кстати?

– Кажется, был повод, – снова вздохнул Сам, – но, увы, я уже не помню, какой.

– А кто такой Ватель? – спросила тогда Дарья.

– О! – рассмеялась Грета. – Его мы оставим на закуску. Он угостит нас пирожными! Ты любишь пирожные, Дарья?

– Пирожные? – То, как Грета ломала разговор, могло обескуражить любого. – Да, наверное…

– Вот и чудно! Ватель[38] – третий!

Дарья Телегина

Корабль – а это все-таки был эфирный корабль, а не что-нибудь другое, – оказался поистине огромным.

«Левиафан!» – у Дарьи просто другого слова не нашлось, и напрасно. Левиафаном звался алеманский линейный крейсер, имевший всего каких-то двести пятьдесят саженей[39] от «форштевня до ахтерштевня», вернее, от оконечности тарана до края заднего плавника, да и «от клотика до киля» – от края вертикального плавника до килевой батареи – всего ничего – восемьдесят саженей по прямой. А «Лорелей»… Ну, что сказать! Господин Главный Кормчий отчего-то затруднялся назвать точные размеры судна. Возможно, просто не хотел, хотя и пытался объяснить «необъяснимое», ссылаясь на переменность параметров. Тем не менее кое-какие цифры все-таки озвучил. Сказал, что «Левиафан» – Дарья привела параметры крейсера по памяти – легко поместится во втором доке, и тут же показал Дарье этот самый «второй грузовой». Тот док, в котором несколько дней назад «приземлили» Дарьину виверну, оказался первым пассажирским и был как минимум в два раза меньше.

«Циклопическое сооружение!»

Второй док и в самом деле производил сильное впечатление, но Сады Сибиллы оказались еще более впечатляющими. Семь квадратных верст феерических – буквально райских, словно попала по случаю в какую-нибудь Ирию[40], – садов, раскинувшихся в три яруса на террасах, вырубленных в горных склонах, с прудами и ручьями, озерами и водопадами, мраморными постройками – беседками и башнями, – лестницами и обзорными площадками, с которых открывались чарующие виды на невероятные пейзажи, взятые, как тут же выяснилось, с доброго десятка планет. У Дарьи голова кружилась от всего этого великолепия и богатства, но еще больше от понимания того, какая невероятная и уж точно нечеловеческая мощь скрывается за всеми этими чудесами.

Размеры корабля, его техническое могущество, неотличимое от магии и колдовства, и, разумеется, невероятная, неслыханная роскошь, совершенно неуместная на обычном вольном торговце, каким, по словам господина Главного Кормчего, являлся «Лорелей»; все это едва не раздавило Дарью, пытавшуюся объять своим пусть и сильным, но, как выяснилось, неискушенным разумом необъятное. Хорошо еще, что Грета, как и обещала, завела ее на кухню к Вателю. Там все оказалось куда более человечным: и размеры, и обстановка, и запахи, и сам господин Ватель – полноватый гигант с приятным лицом довольного жизнью сильного, но добродушного человека. Он угостил их блюдом из жареных дроздов и фруктовыми пирожными, напоил жасминовым чаем, развлек легкой, ни к чему не обязывающей беседой и совсем было уговорил Дарью на кусок «настоящего венского захера», но события неожиданно приняли такой оборот, что всем, включая самого Вателя, стало не до тортов и пирожных.

– Твою мать! – сказала вдруг по-русски стройная рыжеволосая женщина, лакомившаяся каким-то весьма затейливым вариантом гоголь-моголя. Сабина Боскан, так ее звали, присоединилась к компании всего несколько минут назад.

– Что? – подался вперед Главный Кормчий.

– Ох! – вырвалось у господина Вателя похожее на звериный рык восклицание.

– Что случилось? – Дарья определенно почувствовала идущую откуда-то извне волну тревоги, возникшую неожиданно, но стремительно набиравшую силу «штормового предупреждения». Она только не умела определить характер этой тревоги, переходящей уже в форменный набат, и, самое главное, не знала ее причины.

– Это вторжение! Грета, уводи девочку! – Сам преобразился: сейчас Дарья безошибочно определила в нем боевого генерала и поняла, что у любого маскарада есть смысл и второе значение.

«Крут!» – отметила она, погружаясь в водоворот «военной истерии».

– Поздно! – остановила Кормчего Грета. – Вали в рубку, Егор! Ватель! – обернулась она к гастроному. – У тебя найдутся запасные штаны?

«Штаны? – опешила Дарья, наблюдая в совершенном изумлении за Гретой, которая начала вдруг лихорадочно срывать с себя одежду. – Что, ради всех святых, тут?..»

– Посмотрите в шкафу, фройляйн! – Ватель говорил не оборачиваясь, он распахнул, словно дверцы шкафа, стенные панели своей гостевой кухни, выхватил с выехавшей ему навстречу стойки ужасающего вида «винторез»[41] и швырнул его не глядя Кормчему. – Беги, Егор! Без тебя не управимся! Сабина!

– Я здесь! – женщина приняла брошенное ей оружие прямо из воздуха, как если бы оно ничего не весило, хотя на взгляд Дарьи, этот кусок стали и керамики тянул на батман[42] с гаком, никак не меньше.

– А мне? – спросила она, и сама толком не понимая, о чем спрашивает.

– А вы, мадемуазель, разве умеете? – удивленно глянул на нее Ватель.

– Я…

– Возьми сама! – голая Грета копалась в шкафу, выбрасывая из него какие-то тряпки: белые поварские колпаки, платки-банданы разных цветов, матерчатые и кожаные фартуки и белые куртки.

– Я… – но к собственному удивлению, Дарья вдруг обнаружила, что знает, что к чему, и даже больше. Она прыгнула к стойке и с замиранием сердца сняла с нее настоящий клевский «дырокол» Корпора с виртуальным прицелом и самонаводящимся боеприпасом.

«Обалдеть! – восхитилась она, переводя „убойную машинерию“ в режим „экстремум-максима“. – Я…»

И в этот момент она снова посмотрела на Грету.

«Обалдеть…» – подумала Дарья в растерянности, наблюдая за тем, как стремительно трансформируется великолепное женское тело, превращаясь в не менее великолепное – мужское.

«Ох!»

Марк был как минимум в полтора раза крупнее. Выше, массивней, шире в плечах. Сильный красивый мужчина почти в сажень ростом и соразмерной гренадерской стати шириной могучих плеч и груди. Длинные ноги и руки, крепкая шея и крупная, но пропорциональная голова. Он был хорош, чего уж там! Просто атлет – олимпийский чемпион какой-нибудь, а не мужчина из плоти и крови!

«Но как это возможно?!»

– Чего застыла? – гаркнул он, натягивая белые поварские порты. – Марш отсюда! Бина, возьми барышню, и двигайте в шлюпочный кессон. Спрячьтесь там и не высовывайтесь! Головой отвечаешь!

Глава 4

Срочный фрахт

31 декабря 1929 года, борт вольного торговца «Лорелей»

Марк

«Ах, как не вовремя!» – но разве это когда-нибудь случается по расписанию?

Война внезапна по определению! Нежданна и негаданна, даже если ее планировали и готовили. Все равно, в конце концов, она разражается, как зимняя гроза.

«Опять война!» – Марк боялся войн до ужаса, потому что знал – любит воевать. Не так, как Карл или Грета. По-другому. Зато жил на войне, как рыба в воде, легко и просто, словно для нее и рожден. Но, возможно, так и есть: рожден воином, хотя никогда не хотел им стать. Такова судьба, и таково его безумие.

– Квантовая бомба? – спросил он Вателя, разворачивающего боевой терминал, встроенный в противоположную стену кухни. – «Воронка» сингулярности? Чем-то же они пробили нашу защиту?

– Да, похоже, ты прав… – Руки Вателя по локоть погрузились в фантомную «натуру» и лепили теперь из пространства и времени оптимальный исход сражения. – Они вызвали коллапс волновой функции в районе кормовой оконечности. Сейчас они уже на третьем ярусе. Идут, как прилив.

– Номады? – уточнил Марк, хотя и не сомневался в ответе. Он не задержался ни на мгновение, бросил реплику через плечо, и побежал к лифтовому шлюзу.

– Осторожней там! – крикнул вдогонку Ватель. – Я пытаюсь их отсечь, но у них позитронный пробойник…

Лифт раскрылся навстречу и в несколько мгновений перебросил Марка на четвертый ярус. Перегрузки при этом достигли критической отметки, но…

«На войне, как на войне, так, кажется, говорят?»

– Марк! – голос Кормчего возник прямо в голове. – Как слышимость? Прием!

– Отвали! – рявкнул он в ответ. От «наведенной» речи у него начинало першить в горле. – Ты на месте?

– Я грохнул им десантный бот и затопил напалмом шахту семь, – сразу же заговорил Егор. – Это хорошая новость. Плохая – у них остаются еще два бота, и их пилоты маневрируют по всем правилам. Третий ярус потерян. Они идут к тебе, и…

– Ты слишком много говоришь! – Марк «вытянул» из стены хобот системы управления локальным пространством и успел поставить гравитационный капкан за мгновение до того, как рухнула подорванная чем-то мощным металлкерамитовая заглушка в конце коридора.

«А если так?» – он схлопнул «челюсти» капкана и устроил номадам молекулярный дипольный сдвиг[43] в объеме нескольких десятков кубометров, но, к сожалению, они все носили десантную броню. Одного все-таки раздавило, но поджарились лишь двое или трое.

– Двое! – уточнил Кормчий. – Уходи, Марк! Они взламывают коды доступа.

– Сейчас! – Марк дождался падения напряжения в сети, «уронившего» его гравитационную ловушку, и выстрелил из мегаваттного разрядника, залив коридор огнем. А затем, не дожидаясь окончания фейерверка, «позволил» упасть вниз аварийным переборкам, только что с блеском заблокированным номадами, исходившими из ложной концепции «центрального пульта». Но на «Лорелее» можно было совершать и локальные чудеса, так что метровой толщины огнеупорные и невероятно прочные на разрыв и пробитие керамитовые щиты упали как миленькие. Надолго они нападающих не задержат, но несколько минут выиграть дадут.

«Грета, не спи! – он почувствовал, как уходит в никуда „темных аллей“ „сонное“ сознание Греты, и испугался, что Дари останется одна. – Грета, не время! Ты нужна мне здесь! Карл!»

Присутствие Карла ощущалось, как «дыхание водопада» – ровное и мощное давление холода, идущего «извне», не опасного, но чуждого и неумолимого.

«Карл, принимай боевой комплекс!»

Такое случалось в его жизни не раз и не два. В сложных ситуациях, когда требуется делить внимание между рукопашной и оперативно-тактическим мышлением, Марк предпочитал работать головой, да еще и Грету порой звал в компанию. Одна голова хорошо, как говорится, а две – лучше. Но резаться в ближнем бою – при всем своем уме и холодной математической логике – лучше всех умел именно Карл.

«Грета!»

«Марк…»

«Не спи, беллисима! Дари без тебя пропадет!»

«Хорошо, красавчик! Потанцуйте с этими уродами, только тело не угробьте! Оно и мне не чужое!» – и она «отошла в тень», оставаясь на дальней границе сознания Марка, но ни во что не вмешиваясь.

Грету Марк обнаружил самой последней, когда уже знал все про всех. Он осознал, что является «психом», в тринадцать лет, но, слава богам, оказался умнее всех прочих известных ему шизофреников. К тому же на успех Марка работали железная воля, чудовищная наследственность и прекрасное воспитание. Начав анализировать события – мелкие нестыковки и провалы в воспоминаниях, странности в восприятии объективных фактов и немотивированные изменения в настроении, – он уже не останавливался до тех пор, пока не размотал клубок до конца. Их оказалось шестнадцать. Шестнадцать разных личностей, включая и самого Марка. Однако абсолютное большинство этих, с позволения сказать, «персон» при ближайшем рассмотрении не выдерживали никакой критики. Дурилки картонные! Они и существовать-то самостоятельно не могли. Злобные уроды и бледные немочи, не способные ни на что, кроме какой-нибудь узкоспециальной, но необязательной функции. Вроде того мальчишки, что хорошо выдерживал телесные наказания. В остальном эти «разумные индивиды» были никем и ничем. Даже выжить самостоятельно не умели. Единственное исключение – Карл. Но Карл, будучи редкой силы индивидуальностью, на роль альфы не претендовал, сразу же уступив ее Марку. Логически выверенный поступок: Марк был не просто первым, он был цельным. Впрочем, у Карла хватало других достоинств. Поэтому они смогли договориться, что, если честно, не так уж просто было сделать. Тем не менее договорились, поняли и оценили один другого, нашли способ не только сосуществовать, но и эффективно взаимодействовать. И первым делом, имея в виду новый уровень сотрудничества, избавились от «лишних ртов» – остальных четырнадцати постояльцев. Непростое дело. Трудное, сложное, поганое, но не оставлять же все, как есть! Впрочем, убийство – всегда убийство, какими бы мотивами ты ни руководствовался, даже если убиваешь всего лишь свое второе Я.

Тем не менее они сделали это. И только тогда обнаружили Грету. Это случилось уже после того, как Марк покинул родину и отправился в свое бесконечное странствие, и Грета оказалась типичным порождением этого нового дивного мира. Умная, хитрая и живучая – умеющая выживать и добиваться своего любой ценой – она понравилась обоим: и Марку, и Карлу. О том, чтобы «свести к нулю» такую неординарную личность, и речи быть не могло. И она осталась с ними, став третьим и последним компаньоном в их странном сообществе. Она чудно дополняла «мальчиков», привнося в их коллективный опыт нечто новое и неизведанное. Иногда она даже позволяла Марку и Карлу взглянуть на мир своими глазами. Это был странный мир, но Марк испытывал бесконечную признательность Грете за новизну впечатлений и за то, что она открыла перед ним мир женственности. А вот Карлу это было неинтересно. Напрочь лишенный эмоциональной сферы, он не имел даже чувства самосохранения, живя одной лишь холодной логикой. И его нимало не трогали сожаления Греты по поводу слишком маленькой груди, или ее «воспоминания» о милом славном доме. Грета считала себя голландской колонисткой из Южной Африки, говорила и, что характерно, писала стихи на африкаанс, великолепно играла на фортепьяно, интерпретируя русских и германских композиторов, и грезила пейзажами Трансвааля. Все бы ничего – даже ее любовь к выпивке и математике, – но Грета была опасным социопатом и не всегда умела остановиться вовремя. Иногда ее «заносило». Тогда проливалась кровь, много крови…