Мировой кризис

Может быть, Джералд Слоу, лорд Вулси, никогда бы и не обратил внимания на четырехстрочный абзац в англоязычном издании Российской академии наук, где упоминалась книга, но имя скриптора Феоктиста стало той искрой, которая зажгла пламя нового проекта: в византийской хронике, купленной в «Эпшоу и Малверн», имелись неоднократные отсылки к этому автору, якобы единственному христианину-арианину, присутствовавшему на погребении Аттилы. Больше того, родом Феоктист был не греком, а романизированным готом, его имя до крещения звучало как «Сегерих», причем константинопольская копия с рисунка похорон гуннского вождя сделана с другой его рукописи, ныне утерянной…

Настойчивый и въедливый Джералд ухватился за ниточку и начал развязывать узел. Феоктист Адрианопольский не бог весть какая знаменитость, заурядный летописец Темных веков – его никогда не преследовала громкая слава Иордана, Симокатты или Фредегара, но хоть что-нибудь должно сохраниться? С помощью Ойгена лорд Вулси устроил разыскания по всей Европе и даже в Турции, телеграфировал ректорам академий и университетов, в римскую курию, в Толедо, Александрию, Сорбонну и Милан. Помогите найти!

Ничего. Никаких откровений. Да, есть упоминания. Да, перекрестно ссылки в раннесредневековой литературе на него встречаются, даже у самых знаменитых – возьмите хоть Прокопия Кесарийского или Сальвиана Марсельского. Вроде бы все до единого хронисты эпохи падения Рима его сочинения видели или слышали о них, изредка цитируют, вступают в краткие дискуссии (в основном из-за арианского мировоззрения Феоктиста), однако других сведений, подробной биографии или сочинений не обнаружено.

Спрашивается, почему? Не потому ли, что в рукописях Феоктиста Адрианопольского содержалось нечто, для широкого взгляда не предназначенное?

Возможно, творения Феоктиста позднее были уничтожены католической церковью как еретические, такое случалось. Но ведь крещеный гот не был философом или богословом, к речам которого могла бы прислушаться многочисленная паства – летописцы времен раннего Средневековья обычно не подвергались гонениям, не настали еще те времена, когда феодалы и церковь переписывали историю в нужном для них свете.

Вдвойне странно.

Объяснить, почему единственная книга Феоктиста, и то переписанная монтекассинскими монахами, уцелела, можно только ее необыкновенной судьбой – пока она перевозилась из одной библиотеки в другую, меняла бесконечных хозяев во времена войн и нестроений, вдумчивые цензоры инквизиции вряд ли могли оценить, что за труд безвестного автора очутился в коллекции фолий владыки Священной римской империи или венецианского дожа. Позже книга растворилась в библиотеках Авиньона и Ватикана, а папа Пий, желая сделать приятное Наполеону, выбрал сей манускрипт только благодаря его неслыханной древности – Бонапарт ценил уникальные подарки.

– …И что же такого невероятного содержится в сией книге? – выслушав Баркова, осведомился генерал-майор Воейков. – Вы интересно рассказываете, но к сегодняшнему происшествию древняя история относится мало. Или я не прав, ваше сиятельство?

– Не правы, – твердо ответил Алексей Григорьевич. – Меня попросили найти эту книгу.

– Кто? Впрочем, можете не отвечать. Господа археологи? Английский граф Вулси?

– Это-то вы откуда знаете?

– Ноблесс оближ, ваше сиятельство. Простите, звонок… – Генерал подошел к висевшему у входа в кабинет телефонному аппарату в деревянном корпусе, крутанул ручку. – Воейков… Что? Слушаюсь, ваше императорское высочество! Так точно… Слушаюсь!

Повесил трубку на рычажок. Вынул платочек, утер лоб. Повернулся к Баркову.

– Продолжим. Итак?..

– Ваше превосходительство, вам дурно? – обеспокоился граф. Вскочил со стула. Воейков был густо-красен, еще минута и удар хватит. – Воды? Ваше превосходительство?

– Господи, что же вы натворили, ироды, – очень тихо сказал Воейков. Помолчал, собрался, принял из рук графа чайную чашку с остывшей водой из графина. Медленно выпил. – Простите, Алексей Григорьевич, не вправе… Это нельзя… Вы сядьте.

– Бросьте, господин генерал-майор, – неожиданно сурово сказал Барков. – Что же, я не понимаю? Совсем плохо дело?

– Очень плохо, граф. Приехал из Петербурга старец Григорий, но и он ничем помочь не может.

– Григорий Ефимович? – отчеканил Барков. – Распутин?

– Точно так-с… Только он один способен. Что-то в нем есть, хоть быдло и скотина… Государыня верит… Надежды, однако, никакой – на проводе был великий князь.

– Возьмите себя в руки, ваше превосходительство. Что же вы, словно барышня расклеились! Вы боевой офицер!

– Да, да, вы правы, – собрался Воейков. Выпрямил спину. – Простите, минутная слабость.

Открылась дверь.

– …Женераль, ви нушны мне неметленно, – без доклада в кабинет стремительно вошла пожилая женщина в темном траурном платье. Барков оторопел – это вторая августейшая особа, которую он видел за сегодня. Вдовствующая императрица Мария Федоровна, вдова Александра III и матушка государя. Акцент у нее был еще более выражен, чем у супруги Николая. Метнула уверенный взгляд на Баркова: – Сутарь, я имею шесть снать вас?

Воейков немедленно представил, не упоминая о роли графа Баркова в недавних событиях.

– Шудесно, госпотин женераль вскоре вернется, – непререкаемо сказала Мария Федоровна. – Итемте, это ошень вашно…

– Никольский! – в голос рявкнул Воейков. В кабинет бомбой влетел адъютант, выглядящий бледным и напуганным гвардейский поручик. – Останьтесь с графом! И в оба глаза!..

Это было неслыханным нарушением этикета, но вдовствующая императрица взяла генерал-майора за руку и повлекла за собой, в коридор. Сейчас не время для церемоний.

– Никольский! – Воейков обернулся. – Будут телефонировать, ответьте: я в покоях их величеств! Пусть ждут!

– Слушаю-с, ваше превосходительство!

Начинало темнеть. В резиденции Царского Села горели все электрические фонари, по периметру ограды парка стояли солдаты с факелами. Подступала ночь, грозившая великими потрясениями.

– Поручик, успокойтесь, – Барков подошел к ренессансному буфету, украшавшему обитель генерала Воейкова, открыл створки, на глаза сразу попалась бутылка с крепким бессарабским хересом. Выбил пробку. – Выпейте, это необходимо. Да черт вас задери, пейте же!.. Юноша, жизнь преподносит всякие сюрпризы! Вы из каких Никольских? Смоленская губерния?

– Н-нет, – худощавый, с грубовато-народным широкоскулым лицом поручик осторожно взял бокал. – Екатеринославские… Ваше сиятельство, вы…

– Вот и чудесно, – Барков отлично знал, как «заговорить» заметно нервничавшего молодого офицера, не нюхавшего пороху и не видевшего войны. – Полковник Дмитрий Леонтьевич Никольский, часом, не ваш батюшка?

– Дядя…

– Знавал, в Порт-Артуре в соседнем форте располагался, встречались. Отличнейший, знающий офицер, с прекрасной подготовкой. Вот помнится, когда японцы пошли на северный вал, да еще артиллерия била…

Граф умел рассказывать и делал это красиво, с подробностями, деталями и поэтическими сравнениями: тут начинали действовать его «волшебные» способности, позволяющие если не зачаровать, то по крайней мере увлечь повествованием собеседника и временно избавить его от тяжелых мыслей. Сразу видно, сегодня на дежурстве у Воейкова адъютант из молодых. Все-таки воскресенье, матерые волки убыли в Петербург, отдыхать – служба в свите, особенно в охране царской семьи, это вам не сахар.

«Будто назло, сегодня об этом думал, – граф излагал поручику Никольскому затверженную навсегда «романтическую» историю с подрывом форта в Порт-Артуре (на самом деле там было куда больше грязи, крови и некрасивой смерти под японской шрапнелью) и одновременно размышлял о ближайшем, то есть самом актуальном будущем: – Предвидение? Но как? Евангелина упоминала о возможности предполагать грядущие события в некоем гипотетическом подсознании человека, владеющего талантом…»

– Граф, вы останетесь здесь на ночь, – генерал-майор возвратился неожиданно быстро, скорее всего беседа с Марией Федоровной протекала в дворцовом коридоре или одной из соседних комнат. – Вас устроят. Простите, беседу продолжим завтра. Охранять вас будут четверо офицеров гвардии, камер-лакей укажет, где спальная комната.

– Охранять? – двусмысленно уточнил Барков.

– Да, именно охранять. Как важнейшего свидетеля. Вы не заключаетесь под стражу, но я требую, чтобы вы оставались во дворце по меньшей мере до завтра.

– Как прикажете, ваше превосходительство. Но если моей жизни что-то угрожает, могу я получить оружие?

– Не можете.

– Владимир Николаевич, дозволите приватный вопрос?

Воейков глянул на поручика, и тот, зная, что означает выражение глаз шефа, молча ушел, плотно затворив дверь.

– Ваше превосходительство, неужто…

– Да, – глубоко кивнув, ответил генерал-майор. – Не верю я в вашу причастность, граф. Не верю и все тут. Вы случайный человек здесь. Не складывается мозаика никак. Все прочее – невероятное, трагическое стечение обстоятельств. Если бы он не вышел на лестницу, если бы…

– А непосредственные виновники?

– Схвачены двое из трех, последний застрелен. Доктор Боткин заключает, что это некая форма безумия, возможно гипнотическое воздействие, месмеризм.

– Ваше превосходительство?.. – повторил Барков, подразумевая единственный вопрос.

– По прогнозам, к утру будет кончено. Здесь лучшие специалисты, профессора, академики… Старец, в конце концов! Господи, за что же нам такое?!

* * *

– Мсье Вершков, вашего хозяина нет уже третьи сутки, – пришедшего утром в гостиницу «Виктория» Прохора встретил обеспокоенный Монброн. – И никаких известий – можно было бы прислать телеграмму, предупредить, что вышла задержка. Господин граф обещал вернуться позавчера к вечеру!

– Не знаю, что случилось, – отрекся Прохор, и сам начавший подозревать неладное. Внезапное исчезновение Алексея Григорьича выглядело странно: в конце концов, он поехал в Царское по делу, а не устроил долгий кутеж в «Эрмитаже» с бывшими сослуживцами или, боже упаси, поэтической богемой. – По городу ползут слухи, будто в Царском что-то случилось.

– Пойдемте к лорду Вулси, – сказал Робер. – Он крайне расстроен отсутствием его сиятельства…

Прохор был огорчен не меньше Джералда, особенно в размышлении об известиях, начавших поступать из Царского Села вчерашним днем: в газетах появились краткие заметки о том, что въезд-выезд из столичного пригорода закрыт военными, поезда на станции не останавливаются, а улицы патрулируются казаками. Точных сообщений о происходящем не было: или репортеры и впрямь не знали, что стряслось, или действовала строжайшая цензура. Вновь начали подозревать бомбистов и революционеров – привычное зло, но как они могли пробраться в самый охраняемый городок Российской империи, спрашивается? В Царском троекратно больше солдат и полиции, чем постоянных жителей!

– Если выехать невозможно, Алексей Григорьич могли остановиться у знакомых или в пансионе, – пытался объяснить Джералду и остальным Прохор. – Вдруг и телеграфировать нельзя? Вон в девятьсот седьмом году почта в Петербурге днями не работала, военное положение…

– Мне это не нравится, – покачал головой Монброн. – Невольно начнешь думать о каких угодно гадостях, связанных с нашим… Предприятием. Ева, Ойген, граф хотя бы жив? Вы должны чувствовать!

– Жив и здоров, – не раздумывая подтвердил Реннер. – Скорее всего господин Вершков прав: власти по неизвестной нам причине проводят крупную полицейскую акцию. Мы с доктором утром ходили гулять к собору… Как он называется? Да, Казанский… Так вот по сравнению с предыдущими днями на улицах значительно больше полиции. Кроме того, за нами наблюдали.

– Кто? – нахмурился лорд Вулси.

– Двое господ в партикулярном, хорошо одетые. Они особо и не прятались. Мне кажется, профессиональные агенты – выражения лиц очень уж характерные.

– Только пристального внимания полиции нам и недоставало для полного счастья, – высказался Тимоти. – Впрочем, мы действуем вполне легально, паспорта в порядке, по счетам платим исправно. Законопослушные граждане, пускай и иностранцы!

– Будем ждать, – сказал Джералд. – Больше ничего не остается. Привычный распорядок менять не станем. Я сейчас поеду в посольство, а оттуда в банк; Робер, вы как обычно займетесь бумагами. Тимоти с Ойгеном – на Балтийский вокзал, получать заказ. И ведите себя естественно, мы не совершили ничего предосудительного. Но все же старайтесь оглядываться: следить за нами может не только полиция. О предупреждениях мсье Анно следует помнить крепко, этот человек слов на ветер не бросает….

Неопределенность продолжалась до семи вечера, когда в отель наконец прибыли их сиятельство, причем не в одиночестве, а сопровождаемый невзрачным господином средних лет, в котелке и с зонтиком-тростью. Господин был белобрыс, обладал тонкими соломенными усиками, невозмутимо-ленивым взглядом и обликом напоминал приказчика из дорогого магазина для благородной публики.

Прохор немедленно осознал – случилось нечто донельзя скверное. Барин выглядел смертельно уставшим, побрит неаккуратно, костюм помят, но это еще полбеды: за долгие годы камердинер научился различать малейшие оттенки настроения Алексей Григорьича, когда он глядит искоса, будто птица, осторожно трогает указательным пальцем повязку на глазу и громко, словно паровоз, выдыхает, значит, барин растерян и подавлен. Ничего подобного с ним не случалось со времен японского плена.

– Нам необходимо поговорить наедине, – не здороваясь заявил Барков лорду Вулси. – Господа, пожалуйста, покиньте кабинет и не входите, если вас не позовут.

– Какая таинственность, – шепнул под нос Монброн, но, как и прочие, вышел. – Тимоти, что, по-твоему, за тип приехал с графом?

– Я тебе не гадалка. Если нас выгнали, пойдемте на первый этаж, в ресторан. Время ужина, а я голоден как волк…

Двери номера затворились, Барков щелкнул замком.

– Милорд, позвольте рекомендовать: подполковник Свечин, Василий Константинович, из главного управления Отдельного корпуса жандармов, следователь по особым делам. У него есть вопросы…

– Я владею английским, – упреждая вопрос Джералда, сказал господин Свечин. – Ваша светлость, мне неприятно вас тревожить, вы гость, но служба есть служба. Дело действительно крайне, крайне серьезное, способное даже затронуть отношения между нашими державами.

– Присаживайтесь, – ответил недоумевающий лорд Вулси. – Могу я осведомиться, каковы причины… Настоящего визита?

– Ваша светлость, по сведениям, некоторое время назад вы сталкивались с тайной организацией, именующейся «Сионским приоратом». Меня интересует любая информация об этих людях. Персоналии, связи, потенциальные возможности и прочее.

– По сведениям? – кашлянул Джералд и перевел взгляд на Баркова. Тот не смутился:

– Я обязан был рассказать о кладе на Рейне. Понимаете, обязан! Подполковник, объясните его светлости…

* * *

Тем временем в ресторации «Виктории» играла музыка, сияли электрические лампы, забранные в стеклянные плафоны в виде цветов золотистых лилий, постояльцы отеля и зашедшие с улицы любители хорошей кухни вкушали плоды трудов французских и итальянских кулинаров, составлявших немалую часть доброй славы гостиницы. Развлекательная программа не вызывающая, а вполне скромная – фортепиано, скрипка и романсы, никаких вульгарных цыган и медведей. В «Виктории» останавливается консервативная публика.

Концессионеры и мсье Вершков расположились за одним из лучших столиков справа от сцены, резервированных за гостями номеров-люкс бельэтажа. Зал полон, много военных, семейные пары, коммерсанты, чиновники. Обстановка самая комфортная, не отличишь от лучших заведений Парижа и Вены.

Сдружившийся с Тимоти Прохор научил техасца пить русскую водку, которая, особенно с надлежащими горячей и холодной закусками, ничуть не хуже хваленого виски с Островов, а то и многим лучше – нет противного сивушного запаха, напрямик именуемого мсье Вершковым «керосиновым». Монброн, еще за время предыдущего посещения России пристрастившийся к волжской и каспийской рыбе, угощал замаринованной в белом вине севрюгой доктора Шпилера. Предчувствовавший недоброе настороженный Ойген и не менее мрачная Евангелина ограничились чаем и десертом.

Что-то происходило, и это «что-то» имело непосредственное отношение к общему делу концессионеров, но никакое «волшебство» не позволяло поднять завесу – разбуженные два года назад неведомые силы направляли действия других, совершенно незнакомых людей, выстраивающих здание истории своими руками. По камушку, по кирпичику.

Разговор не складывался, обсуждать странный визит Баркова и невзрачного господина в котелке никто желания не испытывал, рано или поздно всё разъяснится, так зачем строить умозрительные предположения? Ева слушала музыку, из-под полуприкрытых век наблюдая за певицей в кремовом платье, шумели только Тимоти с Прохором, причем оба разговаривали на безобразном вавилонском наречии, которое искренне считали благородным французским языком. Но, что характерно, друг друга понимали на диво хорошо.

Нежданная суета началась со стороны двустворчатых дверей с зеркальными стеклами, ведущими из ресторана в холл гостиницы. Возникший тихий шум походил на нарастающий морской прибой. По рукам пошли листки, похожие на экстренный газетный выпуск, слышались потрясенно-недоумевающие вскрики, некоторые военные поднялись со своих мест и едва не бегом направились к выходу. На сцену выскочил конферансье, прервал девушку в кремовом, что-то прошептал ей на ухо. Певица закрыла лицо ладонями.

– Merde… – Тимоти первым обратил внимание на возникшую сумятицу. – Прохор, что такое? Пожар?

– Не похоже.

Вершков быстро оценил обстановку, приметил мальчишку, раздававшего всем желающим листки, покинув стол, выхватил один.

Прочитал. Перекрестился.

– Да что… – повторил Тимоти. – Война?

Зал в общем порыве встал и запел, господин, сидевший за фортепиано, взял первые аккорды. Было видно, что часть дам, присутствовавших в ресторане, плачут.

– Государственный гимн, – громко шикнул Прохор. – Мадам, мсье, надо встать!

Иностранцев пробрало до костей – подхваченная разноголосым хором мелодия, торжественная и, как казалось, печальная звучала не гимном, а молитвой, да и была таковой в действительности. Едва отзвучали последние ноты, посетители начали спешно расходиться, остались лишь постояльцы «Виктории» и несколько господ в статском.

– Мсье Вершков? – выдавил потрясенный увиденной сценой Робер. – Я… Мы… Это…

– Вот, сударь! – Прохор вытянул руку, в которой был зажат одностраничный выпуск «Санкт-Петербургских ведомостей», отпечатанный всего полтора часа назад.

– Я не читаю на русском!

– Дайте, – потребовала Евангелина. Пробежалась взглядом по строчкам, на католический манер коснулась большим пальцем лба, губ и груди. – Пресвятая дева… Это манифест императора об отречении!

– Отречении? Каком?! Почему?!

– Подождите, я попытаюсь перевести, официальный русский сложнее разговорного… Господним изъявлением сын наш, государь наследник-цесаревич Алексей Николаевич почили… Боже, умер престолонаследник, внезапная болезнь!

– Что делается, а?.. – вздохнул Тимоти. – Дальше?

– Император Николай полагает, что сейчас… Пребывая в неизбывном горе… Не понимаю! Да, вот: передаем наследие наше дяде нашему великому князю Николаю Николаевичу и благословляем его на вступление на престол Государства Российского… Заповедуем править делами государственными в полном и нерушимом единении… Больше ничего особенного. Царское Село, дано сегодня, в три часа и пять минут дня. Подписи: Николай, министр двора генерал-адъютант граф Фредерикс… Наследный принц! Пресвятая дева!..

– Я родился в республике, – осторожно сказал Монброн. – И не совсем понимаю монархические традиции, особенно русские, тут все иначе, нежели в Европе. Получается, скончался маленький дофин? Верно?

– Да, – подтвердила Евангелина.