Комната шепотов

Джейн скрутила его левое ухо так, что он издал тонкий писк, и посоветовала:

– Рекомендую подчиняться. Стать неспособным к непокорности. – Дав ему несколько секунд, чтобы прийти в себя, она продолжила: – Да, удивительная хрень, прямо научная фантастика. И вот что самое крутое. Эти девушки очаровательны, веселы, рады угодить и никогда не покидают «Аспасию», они живут там все время, потому что им ввели другие имплантаты, не те, которые заставляют людей убивать себя. Эти имплантаты не просто промывают девушкам мозги, но и выскабливают мозговую ткань так, что остаются одни только нити, и никаких воспоминаний, все личностные свойства вычищены и внедрены новые. Невозможно вернуть их в прежнее состояние. Это односторонний процесс. Ну не самая ли это крутая в мире затея?

Ей показалось, что Ларкина трясет, но сказать наверняка было трудно – его пальцы с силой вцепились в подлокотник. Джейн провела пальцем по его шее, сзади, и он испуганно вскрикнул, словно решил, что это лезвие ножа. Она наклонилась к его нетронутому уху и прошептала:

– Речь идет не столько о сексе, сколько о власти. Разве нет, Рэнди? О полной власти над этими девушками.

– Я не знаю, – сказал он несчастным голосом.

– Не знаешь? Не очень задумывался над этим? – Она положила руки ему на плечи и принялась массировать, словно снимала стресс. – Ты бил девушек, Рэнди? Торчал оттого, что бьешь?

– Нет. Нет, черт побери. Все не так.

– Тебе нравится делать с ними то, что унизило бы незапрограммированную девушку? А ты никогда не заходил слишком далеко? Не убивал никого из них?

– Это безумие. Сумасшествие. Вы больны.

Джейн массировала его плечевые мышцы.

– В тот вечер, когда я была там, одну из девушек задушили. Понимаешь, полная покорность. Он, вероятно, кончил, делая это. Я знаю, тебя в тот день не было, но разве тебе не хотелось того же?

– О Боже, – сказал он слабым, сокрушенным голосом. – О Боже.

– Думаешь, Он прислушается к тебе, Рэнди? Вряд ли Господь сейчас слушает тебя. И в любом случае, я думаю, что вы, ребята с утонченным вкусом, не убиваете девушек каждый день. Иначе начнутся серьезные проблемы с кадрами. Это случается лишь время от времени, когда один из вас вдруг начинает чувствовать себя хозяином вселенной.

– Я не ангел, но вы ошибаетесь насчет меня. Я не способен никого убить.

– Да, ты нанимаешь убийцу. У Сакуры Ханнафин была аллергия на яд шершня. Смертельно опасная аллергия. Ее муж, репортер Ларри, очень вовремя уехал в командировку. Кого ты нанял, чтобы напустить шершней в машину Сакуры Ханнафин?

– Это несерьезно. Так случается, это вполне естественно. Шершни залетели в ее машину. Никто их туда не напускал. Не все ужасы в мире связаны со мной.

– Она, вероятно, думала, что ее лекарство лежит в бардачке, – сказала Джейн. – Автоматический шприц с адреналином и жидким бенадрилом. Когда охранник торгового центра нашел Сакуру мертвой, крышка бардачка была поднята – женщина умерла от анафилактического шока. На ее лице сидел шершень, по салону летали два других. Лекарства она всегда держала при себе. А в тот день, наверное, забыла. Мы все что-нибудь забываем, правда, Рэнди?

11

Менее чем через десять минут после выхода из квартиры Кэмми Ньютон звонит Джейсону Драклоу из проулка за офисом. Он откатывает кресло от компьютера, на котором просматривает записи с камер наблюдения за дорожным движением, и подъезжает ко второму компьютеру. Там открыта «Гугл-карта», красная точка, то есть телефон Рэнди Ларкина, по-прежнему мигает в проулке. Рядом с ней теперь появилась вторая точка – голубая, обозначающая Кэмми.

– Тут нет ничего, дорогой! Ни Ларкина, ни его «мерседеса». И телефона нигде не вижу.

– Ты почти стоишь на нем, детка. Отойди на несколько футов к западу. Вот так. А теперь один-два шага вправо. Нет, слишком далеко. Назад и налево. – Два мигающих значка совместились. – Вот здесь.

– Я стою на какой-то крышке с решеткой – то ли водосток, то ли вентиляция. На ней название компании.

– Он бросил телефон в решетку, – говорит Джейсон.

– Или это сделал кто-то другой, – поправляет его Кэмми.

12

Лютер Тиллмен уже знал, что Доменная Печь – это небольшой городок в Кентукки, на озере Доменная Печь. Шестьсот жителей. Самый крупный работодатель – пятизвездочный супердорогой отель на сто номеров. Это и кое-что другое он узнал в Интернете. Но он не знал, почему Кора Гандерсан вставила эти три слова – может быть, неосознанно – в строки своего странного дневника, полные навязчивых повторов.

Хейзел Сайвертсен отобрала красный кружок, синий полумесяц и желтую росинку и поместила все это в раму.

– Кору пригласили на конференцию в отель на озере Доменная Печь – четыре дня, пять ночей, все расходы оплачены. Она была очень рада.

– А что за конференция?

– Проблемы образования детей с особенностями развития. Предполагалось совместить конференцию с награждением тех, кто раньше был признан учителем года в своем штате или городе.

– Когда это было?

– В прошлом августе. До начала занятий.

– И кто был организатором?

– Какой-то благотворительный фонд «Семена». Нет, «Сеянцы». Благотворительный фонд «Сеянцы».

– Кора поехала одна?

Выгибая свинцовый переплет в соответствии с формой росинки, Хейзел сказала:

– Она могла привести гостя, например подружку. Но это испортило бы дело, если бы среди мужчин оказался тот единственный, предназначенный для нее. В конце концов, все они, как и Кора, любят детей, которых большинство людей считают безнадежными. Может, вам это трудно понять, но Кора была настоящим романтиком. Она верила, что у каждого из нас где-то в мире есть свой, особенный человек, и ждала, когда судьба соединит ее с этим особенным. Поездка в Кентукки в одиночестве была чем-то вроде пинка судьбе.

Лютер прочел несколько рассказов Коры и часть романа и поэтому знал о ее романтических устремлениях – она писала о надежде и о скрытой доброте людей без сентиментальности, даже, напротив, с волнующей подспудной грустью. Но он не собирался рассказывать Хейзел об этих тетрадях, которые кто-то хотел уничтожить вместе со всем, что было в доме Коры.

– И она познакомилась с мужчиной на этой конференции?

– Познакомилась с одним-двумя, которые ей понравились, но не нашла такого, перед которым, по ее выражению, была бы готова ходить на задних лапках.

– Но вы сказали, что с ней там что-то случилось.

Хейзел перестала работать и теперь, казалось, изучала сочетание формы и цвета в законченной части композиции, так, словно смотрела в прошлое сквозь стекло воспоминания.

– Это нелегко объяснить, Лютер. Но после озера Доменная Печь она изменилась. Стала спокойнее. Меньше смеялась над глупостями. Я имею в виду мелкие нелепости, с которыми мы постоянно сталкиваемся. Поначалу она говорила о конференции восторженно, но в общих словах, почти без подробностей, что было ей не свойственно. Кора всегда подмечала подробности, и, когда рассказывала вам о каком-то интересном случае, история получалась красочной. А тут через день или два она вообще перестала говорить о Кентукки. Несколько раз, когда я касалась этой темы, она отмахивалась, словно место было приятным, но все остальное стало разочарованием.

– Может быть, она все-таки познакомилась с мужчиной, – сказал Лютер, – с тем, кто показался ей особенным, и он обидел ее.

– Да, я думала об этом. Но потом решила, что дело в другом.

Хейзел повернула рабочий стол, подошла к окну и посмотрела на укрытый снегом задний двор, на рощицу елей, на сине-зеленые иглы, усыпанные снегом и украшенные декоративными цилиндриками шишек. Лютер, проработавший в полиции несколько десятилетий, знал, когда свидетель хочет что-то добавить, но его удерживает преданность к другу, стыд или другие эмоции и сомнения. Методики допроса часто не помогали открыть эту раковину, в которой лежала последняя жемчужина, и лучше было позволить встревоженному человеку следовать собственным представлениям о том, что допустимо, а что – нет.

Не глядя на него, Хейзел сказала:

– После возвращения Коры из Кентукки я несколько раз заезжала к ней и находила ее чуть ли не в трансе: она сидела, погруженная в свои мысли. Она выглядела… загнанной, по-другому и не скажешь. Приходилось обращаться к ней два-три раза, прежде чем она замечала меня. Вероятно, она боялась чего-то и не хотела говорить об этом.

«Паук, который ткал паутину в ее мозгу, – подумал Лютер, – и откладывал яйца в его складках».

После очередной паузы Хейзел сказала:

– Нужно мне было поднажать на нее. Проявить больше озабоченности. Больше дружеского участия.

– Вы не несете ни малейшей ответственности за то, что случилось в отеле «Веблен».

Хейзел посмотрела на него:

– Я знаю, Лютер. Знаю. И все же, черт побери, чувствую, что несу ответственность.

13

Джейн снова опустилась на стул, пододвинула его поближе к Ларкину, положила рядом сумочку и села так, что их колени чуть не соприкасались. Тепло улыбнувшись, она наклонилась и успокаивающе потрепала адвоката по левой руке:

– Как дела, командир?

Ларкин не знал, что думать о ней. Он оказался на некоем внутреннем перекрестке, где обескураживающим образом пересекались ярость, страх, чувство вины и замешательство, а также постоянно убывающая надежда на то, что он знает, как выкрутиться и оказаться в безопасности. Он сидел молча, не пытаясь ни оправдываться, ни придумывать доводы, ни лгать, чтобы изменить ситуацию в свою пользу.

– Ты здоров? – спросила Джейн. – У нас еще есть дела. Хочу, чтобы ты побыл здесь со мной. Нам теперь нужна ясность в мыслях, Рэнди. И чтобы не так, как раньше, – ни притворств, ни уверток, ни манипуляций.

Ларкин мог представить себе, как она узнала об «Аспасии», но явно был потрясен тем, что всплыло его соучастие в убийстве Сакуры Ханнафин. Он явно не помнил самых важных слов, сказанных им Лоренсу Ханнафину во время первого телефонного разговора – из тех, что прослушала Джейн. Когда журналист настаивал на повышении до редактора, полагая, что заслуживает благодарности, Ларкин ответил: «Ты забыл, что мы сделали для тебя всего год назад?» Сакура уже год как была мертва.

Для Ларкина Джейн была теперь не просто мучителем, не просто противником, тем, кого нужно обмануть с помощью слов или устранить с помощью насилия, к которому он относился без всякого предубеждения. Смятенный и беспомощный, он стал видеть в Джейн волшебницу, черпающую знания неведомо откуда и действующую непостижимым образом. Неизвестно, что выкинет волшебница всего через минуту, какое заклятие наложит на тебя, какое колдовство применит, преследуя непонятную тебе, но ужасную цель.

– Фирма, которая представляет Дэвида Джеймса Майкла как в деловых, так и в личных вопросах, официально располагается в Нью-Йорке. Ты знаешь ее название? – спросила Джейн.

Ларкин помедлил, раздумывая о том, какой подвох может скрываться в этом невинном вопросе, и делая прикидки; веки почти целиком закрывали его глаза, как у крокодильего бога какого-нибудь древнего племени. Наконец он сказал:

– «Форсайт, Хаммерсмит, Эймз и Кэрроуэй».

– Очень хорошо. Отлично. – Джейн не знала, будет ли ее очередное высказывание правдой, но этот вывод напрашивался, стоило лишь немного подумать. – Если бы ваш заговор был таким же ясным и рациональным, как операции мафии, ты стал бы известен как тайный советник Д. Д. Майкла, человек, к которому он обращается за юридической помощью в важнейших вопросах.

– Мы не какие-то паршивые макаронники, – сказал Ларкин, который даже в таких обстоятельствах не мог избавиться от снобизма.

– Да, я знаю. У вас союз людей с активной гражданской позицией, влиятельных персон и блестящих интеллектуалов, равного которому не было в истории.

– Вы насмехаетесь, потому что ничего не понимаете.

– Понимаю или нет, но ты сейчас подтвердил, что являешься кем-то вроде тайного советника Д. Д.

Ларкин открыл было рот, чтобы возразить, вспомнил свое гордое высказывание насчет паршивых макаронников и не стал ничего говорить.

– Ты должен сказать мне, где и как мне лучше всего добраться до Д. Д., преодолев охрану.

– Это невозможно.

– Я хочу знать слабые места в его обороне.

– Таких мест нет.

– Они всегда есть.

– Но не у него.

– Если ты хорошенько подумаешь, то поймешь, что я права.

Джейн положила сумочку на колени и вытащила оттуда электрошокер типа «тазер», но не тот, который выстреливает дротиком на проводе, а другой, требующий, чтобы цель находилась на расстоянии вытянутой руки.

– Знаешь, что это такое, Рэнди?

– Да. И что с того?

Быть крутым. Спокойным. Не удостаивать эту штуковину взглядом, делать вид, что угроза тебя ничуть не впечатлила.

– Поначалу я хотела поработать с тобой при помощи этой штуки. Даже взяла два комплекта запасных батареек. Ты накачиваешь мышцы в своем домашнем спортзале. Ты в хорошей форме, но сердцевина у тебя мягкая. Ты ведешь тепличную жизнь и почти не знаешь боли. Сотня разрядов – и ты скажешь мне все, что я хочу знать, только для того, чтобы я не подала еще сотню.

– Попробуй.

– Может, и попробую. – Она положила шокер обратно в сумочку. – Но пока это возможно, я не хочу брать на себя роль мучителя.

Ларкин слегка выпрямился на своем стуле и поднял голову, не в силах осознать, что, скрывая улыбку удовлетворения, он принял совершенно неподходящий для этого момента вид и фактически изобразил самодовольную ухмылку. Ему показалось, что его похитительница очертила для себя этические границы, за которые не выйдет.

– Нет, не это, – сказала Джейн, словно читая его мысли. – Я хочу избавить себя от неприятностей, связанных с истязанием. Ты будешь сопротивляться хотя бы для того, чтобы показать свою силу воли. Сначала будешь сопротивляться, потом вырубишься, и мне придется приводить тебя в чувство. Ты наблюешь и обмочишься. Я бы не хотела видеть этих грязных подробностей пытки, потому что ты вызываешь у меня отвращение.

Теперь на его лице не появилось даже тени улыбки.

Джейн вытащила из сумки небольшой пакет со струнной застежкой и показала Ларкину содержимое: разрезанная на четыре части сосиска. Открыв пакет, она разбросала куски сосиски по темным углам, где валялись кучи бумаг.

Последовала настороженная тишина, затем в зловонном мраке внезапно раздались шуршание и тонкие писки соперников, сражающихся за территорию: нетерпеливая деловитость, свойственная тем, кто никогда не может утолить свой голод. Встревоженные шарканьем ног обитатели гнезд и прочих укрытий снова стали испускать мимолетные запахи мочи, плесени, мускуса, характерные для грызунов.

– Здесь их без счета. Никто не беспокоил их годами. Может быть, они даже не знают, что людей нужно бояться.

Ларкин повернул голову и вгляделся в темноту. Когда крысиная возня стихла, Джейн подалась вперед и потрогала стяжку на запястье адвоката.

– Конструкция такая, что затянуть туже можно, а ослабить нельзя. Очень жесткий и прочный материал. Можно только разрезать. Но тебе нечем ее разрезать.

Он нашел в себе силы, чтобы оставаться внешне бесстрастным. Джейн вытащила из сумочки пухлый сверток марли.

– Это кляп для тебя. – Она достала рулон липкой ленты. – А это я обмотаю несколько раз вокруг твоей головы, чтобы ты не выплюнул кляп. – Она положила марлю и ленту обратно. – Видишь собачьи миски на столе?

Он посмотрел на миски.

– Я поставлю их на пол, среди всего этого хлама, возле тех мест, где у них гнезда. Четыре бутылки воды – это для мисок. Чтобы попить, бедняги тащатся в подвал, где после дождя собирается вода. Но она такая противная, грязная, застойная. Им понравится вкус свежего напитка. Но это не просто вода.

Ларкин перевел взгляд на нее. Его тело, лицо, глаза цвета хаки были неподвижны, словно время остановилось, словно он сделался частью картины, внутри которой не действовали законы физики.

– Эта вода приправлена безрецептурным стимулятором аппетита. Раньше его отпускали только по предписанию врача. Раковые пациенты и все, кто страдает отсутствием аппетита, находят это средство весьма эффективным. Когда фармацевтическая компания разрабатывала этот продукт, его испытывали на лабораторных крысах, и эти ребятки просто озверели. Чтобы прийти в такое состояние, местным понадобится два часа, с учетом концентрации раствора. Для тебя это будут очень занятные два часа. Скучать не придется ни секунды.

Если бы стояла жара, могли бы оставаться кое-какие сомнения. Но день выдался мягкий, в помещении было прохладно, и появление сотен крохотных капелек по всей ширине белого как снег лба Ларкина могло иметь только одну причину. Он пришел к единственно возможному для себя выводу:

– Ты никогда этого не сделаешь. Никогда. Не это. Это… Варварство.