Я взглянул на позолоченное лицо, такое безмятежное в своем неземном покое. Скульптор достиг своей цели. Надгробное изваяние давило своей триумфальной монументальностью.
– Сегодня умер последний из ваших врагов, – заверил я статую. – Белая роза удалена с корнем.
Тюдоры восторжествовали. Не осталось больше ни одного претендента на престол. И у меня есть законный наследник.
Мне досаждали телесные страдания. От долгого стояния ноги, как обычно, начали болеть. Необходимо дать им отдых. Отец поймет меня. Теперь у нас с ним сходные мысли.
82
Страну охватило безумное мародерство, народ жаждал разрушений, и все под видом религиозного рвения. Поначалу люди дрожали от страха, когда при них жгли изъятые из местных святилищ реликвии. Потом такие костры уже вызывали восторженное ликование. Есть странная сокровенная радость в разгромах, насилии, убийствах… И вскоре в захвате и осквернении реликвий простолюдины превзошли королевских уполномоченных.
Горожане кентского Мейдстона захватили древнее распятие аббатства Боксли и осквернили его на рыночной площади, а в Кирксталлской обители сожгли пояс святого Бернара, будто бы помогавший роженицам, и разорвали апостольник святого Этельреда, суливший исцеление больного горла.
Так поступали с малоизвестными реликвиями в местных храмах. Но простой народ дальше этого не шел, а мне хотелось более значительных свержений. Я решил устроить грандиозные представления, полностью уничтожив три древнейших центра паломничества Англии с самыми почитаемыми в стране святынями: даремскую раку с мощами святого Катберта, место поклонения Уолсингемской Богоматери и, наконец, неприкосновенную (и полную драгоценностей) гробницу святого Томаса Бекета в Кентербери.
Святой? Тот мученик приобщился к святости так же, как Томас Мор или епископ Фишер! Все они были всего лишь гнусными предателями и мятежниками, изменившими своему королю! И в свое время Бекет победил только потому, что папе удалось запугать слабого Генриха II.
Времена торжества Бекета миновали. Но остался весьма основательный повод для его обвинения… и давность времени тут не играет роли. Ведь любого можно привлечь к суду за ранее совершенное преступление… Бекет должен поплатиться за измену.
– Святилище Бекета разрушить до основания, – приказал я исполнителям, в числе которых были самые искусные и честные мастера. – Золото погрузите на крепкие телеги. Драгоценности опишите, разберите по сортам и сложите для перевозки в кованые сундуки. Но, сорвав позолоту с внутреннего гроба, больше ничего не трогайте… Ах нет, надо еще открепить крышку, только не вздумайте сами открывать мощи…
Больше я не собирался ничего им объяснять.
После их отъезда в Кентербери я занялся составлением необычных приглашений для моих тайных советников и высокопоставленных членов конвокации.
Мы стояли на полу, затейливо выложенном разноцветным мрамором в древнеримском стиле opus alexandrinum – александрийской мозаики, вокруг гробницы Бекета за главным алтарем Кентерберийского собора. Я пригласил туда в общей сложности около сорока человек, начиная с архиепископа Кентерберийского Томаса Кранмера и всех его епископов и заканчивая моим заместителем по духовным делам Кромвелем и подчиненными ему советниками.
В сводчатой нише розового мрамора стояла железная рака, в которой хранились «священные» мощи Томаса Бекета. Расписную деревянную крышку уже открепили.
Место паломничества опустело. Убрали золотой сетчатый балдахин, раньше провисавший под тяжестью подношений – брошей, перстней и прочих драгоценностей. Золотые покрытия уже увезли на двадцати шести поскрипывающих под их тяжестью телегах. На моем пальце и сейчас посверкивает практически французская регалия – Regale de France – рубин, который Людовик VII привез в дар святому, когда просил его исцелить больного ребенка. Мне сделали прекрасный перстень из того самоцвета, окруженного сапфирами, бриллиантами и изумрудами, которые тоже извлекли из балдахина над гробницей. Я назвал его Бекетовым кольцом.
– Мои уважаемые тайные и духовные советники, – кротким тоном произнес я.
Мой голос четко звучал в этом храмовом приделе. Пустота способствует распространению звука.
– Мы собрались здесь для того, чтобы осудить проклятого изменника. Принимая во внимание хрупкое состояние подсудимого, коего вряд ли удастся в целости и сохранности довезти до Лондона, судебное заседание мы проведем прямо здесь.
Я окинул взглядом избранных судей. В лице Кромвеля не дрогнула ни одна черта. Остальные выглядели испуганными, изумленными и встревоженными.
– Вы можете вызвать подсудимого, – сказал я, кивнув парламентскому приставу.
– Томас Бекет, архиепископ Кентерберийский, вы приглашаетесь в суд.
Я подал знак, и четыре королевских гвардейца подошли к гробу и сняли деревянную крышку. Все онемели.
Я должен показать им пример. Приблизившись к темной полости железной раки, я заглянул внутрь.
Нельзя сказать, что я не испытывал беспокойства. Я не знал, что мне сейчас предстоит увидеть и что может со мной случиться…
Ничего не произошло, хотя в сумраке содержимое гроба различить было трудно. Я приказал принести свечу и сунул ее в раку.
Распавшийся скелет покрывало истлевшее церковное облачение. Митра отпала, обнажив череп с узкой трещиной. На дне лежал дюймовый слой пыли и грязи. «Интересно, как же они попали внутрь запечатанного гроба?» – невольно подумал я.
– Вы можете взглянуть на обвиняемого, – произнес я, приглашая советников.
Они гуськом потянулись к саркофагу, по очереди заглядывая в освещенную свечой полость, затем в том же порядке вернулись на свои места.
Когда все замерли в ожидании, я продолжил:
– Подсудимый Томас Бекет должен ответить за следующие провинности. – Я развернул исписанный пергамент. – Во-первых, за неповиновение суверену и за унижение короля Генриха Второго Английского и Анжуйского. А во-вторых, за то, что преступно выдавал себя за святого.
Я обратился к Кромвелю:
– Огласите нам свидетельства короны против подсудимого.
О, как же я наслаждался этим действом! Меня восхищали истории с известным концом, в которых рассказывалось о наказании неблагодарных предателей. Подавление врагов… Древние израильтяне познали вкус этого высшего наслаждения, прославив его в псалмах. Врагов у царя Давида, видимо, хватало с избытком, и он не считал зазорным просить Господа уничтожить их.
– Занимающий скромное положение Бекет, завоевав доверие и дружбу короля Англии, корыстно использовал их для достижения власти, – начал читать Кромвель. – Не удовлетворившись оказанной ему милостью и завязав знакомства в высшем обществе, он задумал получить должность канцлера и достиг успеха, после чего возжаждал сана архиепископа и добился его. Он возжелал неограниченной власти церкви и, осуществив все свои корыстные желания, счел, что король ему больше не нужен. Начав враждебные действия против монарха, он нарушал изданные им законы, препятствовал исполнению его указов и завел дела с его заклятым врагом, королем Франции.
После обсуждения вышеупомянутых обвинений я обратился к советникам с правомерным вопросом:
– Виновен ли подсудимый в злонамеренном использовании расположения короля для осуществления собственных суетных целей?
– Виновен, – приглушенно ответил нестройный хор голосов.
– Виновен ли подсудимый в том, что корыстно выдавал себя за святого?
– Виновен.
– Виновен ли он в вопиющей неблагодарности по отношению к своему суверену?
– Виновен!
Воодушевление заметно усилилось.
– Итак, подсудимый Томас Бекет, мы сочли вас виновным по всем выдвинутым пунктам. Вы являетесь заблудшим изменником перед лицом вашего суверена, помазанника Божьего. Вашу кончину несправедливо объявили мученической смертью, а самого вас епископ Римский канонизировал как святого на основании того, что вы бросили вызов своему королю, узурпировали его власть и стали высшим представителем церковного беззакония. Ничто не свидетельствует о святости вашей жизни и деяний, более того, они подтверждают, что вы были мятежником, посягнувшим на божественную власть короля.
Я глубоко вдохнул разреженный воздух опустошенного храма и продолжил:
– Приговор по данному делу будет таков: отныне за вами сохраняется лишь сан епископа Бекета, и все упоминания вашего имени будут вычеркнуты из молитвенников, святцев и прочих церковных книг. Засим мы приговариваем вас к сожжению как изменника, и прах ваш будет развеян.
По моему знаку беспрекословно подчиняющиеся мне гвардейцы подошли к гробу и, склонившись над ним, начали заворачивать останки в полуистлевшее архиепископское облачение. На наших глазах они перенесли объемистый бугристый тюк, из которого высовывался край митры, в новый деревянный сундук и бодро направились с ним к выходу из храма.
Внезапно всех нас охватило тягостное чувство. Менее неприятно было видеть бренные останки Бекета. Сапоги гвардейцев, маршировавших со своей жутковатой ношей по длинному нефу, выбивали на плитах пола гулкую четкую дробь.
– Как я уже говорил, у нас имеется двадцать шесть возов золотых украшений, прикрывавших мерзостное вместилище костей преступного Бекета. Я полагаю, что восьмая часть драгоценностей принадлежит всем вам, ибо вы помогли свершиться правосудию в крайне важном государственном деле, – в порыве щедрости заявил я.
После чего присутствующие получили разрешение удалиться. Известие о неожиданно свалившемся на них богатстве не прибавило им жизнерадостности, они уходили, понуро опустив головы, и их согбенные фигуры вскоре растаяли во мраке собора.
Со мной остался один Кромвель, стоявший за опустошенным саркофагом. Мерзкий душок таинственной и запертой на века смерти бил в нос.
– Как же смердят старые кости, – наконец сказал я, неодобрительно покачав головой. – Я мог бы ожидать такого зловония от разлагающегося трупа или раскисшего утопленника. Но здесь все чисто и сухо. Хорошо, что дело Бекета закончено.
И я весело взмахнул рукой. Тишина. Я мысленно взмолился: «Не молчи же, Крам. Скажи что-нибудь, прогони странное наваждение… странное трепетное чувство, которого я не испытывал с тех самых пор… коих уже и сам не помню…»
– Ваша милость, с этим пора кончать, – рассудительно заметил Кромвель.
Пламя свечи освещало лишь часть его лица, но мне не нужно было видеть его. Слова советника прозвучали доходчиво и ясно. Они выражали то, что я уже и сам понял.
– Я понимаю, этот политический жест был сделан ради того, чтобы внести легкое разнообразие в череду скучных процедур разрушения и учета вульгарных папистских святилищ, – продолжил он, предложив самое лестное толкование для сегодняшнего представления. – Но боюсь, вас осудит народ, а недруги не преминут разжечь новый мятежный костер. Знаете ли вы, ваша милость, что многие уже засомневались в вашем здравомыслии? Последние действия играют на руку вашим заклятым врагам. Вы… становитесь изменником короны. Ибо закон определяет измену как «оказание помощи и поддержки противникам» – что вы и делаете, забывая о подобающем вам самообладании, проявляя откровенную жестокость и допуская злорадные толкования ваших поступков. Простите меня, ваша милость, но… – Он вдруг запнулся, испугавшись смелости собственных слов.
– Ничего не бойтесь, Крам, – сказал я. – С этим покончено. Все будет в порядке.
Ему и в голову не могло прийти, что все это кончится просто потому, что мне надоело бунтовать, что я устал от своих мальчишеских нападок на Бога, а Он – претерпевший, казалось бы, тяжкие унижения – не придавал моим выходкам ни малейшего значения. Безусловно, Его ответное произволение мог заметить только я сам.
83
Что принес мне последний год, исполненный бездумной ярости и мучительного неистовства? Я набрался мужества, чтобы трезво обдумать и оценить его результаты. Несомненно, я стал богаче за счет захвата и разорения монастырских владений и святилищ. Церковные драгоценности, храмовая утварь, манускрипты и облачения теперь украшали мои дворцы. Я получил поддержку тех, кому продал или сдал в аренду аббатские земли, убедившись в том, что эти люди преследуют свои интересы и менее всего желают возврата папской власти. Владения и деньги – лучшее средство воздействия на политические симпатии человека.
В каком-то смысле я отрезал себя от мира. За компанию с Иовом я мог посетовать: «Ибо ужасное, чего я ужасался, то и постигло меня; и чего я боялся, то и пришло ко мне»[105]. Папа призывал к войне против меня, и – подумать только! – свершилось чудо. Франциск и Карл нашли общий язык, подписав мирный договор, а их союз не предвещал мне ничего хорошего.
Мое ликование при уничтожении символов и реликвий папства, мое разрешение свободного изложения (и толкования) «Десяти статей веры для установления христианского спокойствия» привели к укреплению позиций английских протестантов, которые готовились подорвать основы моей церкви.
Исполненный жалости к самому себе, я потворствовал собственным слабостям, и в результате разгульного обжорства и пьяных оргий растолстел до неузнаваемости. Я страдал от ожирения не только физически – невыносимо было видеть себя в зеркале.
Таким образом, я приумножил свои сложности и страдания. Мои деяния ничего не решили, разве что породили новые неприятности.
Несколько месяцев прошло в вялом безделье. Из осторожности я лишь изредка покидал свои покои, да и то ненадолго. Я не издал новых законов, не делал заявлений. Вернувшись к былым привычкам, я стал воздержан в еде, как отшельник, но с ужасом обнаружил, что мои жировые отложения настолько окрепли, что не желают таять.
Со стороны иностранных держав нам угрожала опасность, и я решил пустить монастырские средства на строительство укреплений по всему южному побережью, от Сандауна на востоке до Пенденниса на западе. Для этого я пригласил из Богемии инженера Стефана фон Гашенперга, обязав его возвести крепости по новым законам фортификации, дабы выгодно использовать преимущества артиллерии. Это могло разочаровать тех, кто надеялся, что деньги монахов пойдут на новые богадельни, колледжи и школы. Я и сам расстроился. Однако разве можно думать о просветительских и благотворительных учреждениях, когда в страну готовы вторгнуться завоеватели? Я решил остановить растущее влияние протестантизма, отменив «Десять статей». Их заменит консервативный акт, устанавливающий исконные основы веры.
Парламент должным образом принял закон с новыми «Шестью статьями». Он утверждал в подданных веру в пресуществление Святых Даров во время мессы, уточняя, что можно причаститься одним лишь вкушением хлеба, разрешал проводить личные богослужения, говорил о необходимости исповеди, о безбрачии духовенства и сохранении монашеских обетов. Сожжение грозило тому, кто отвергал первую статью, и смертная казнь – за двойное нарушение любой из пяти других. Сознавая, что исполнение нового акта может встретить крайнее сопротивление, я обязал полномочные власти внедрять его со всей строгостью. Благодаря чему в народе этот закон получил саркастическое прозвище «Кнут о шести ремнях».
Несмотря на отсутствие интереса с моей стороны, Кромвель с неизменным упорством подыскивал мне на Континенте невесту. Я не мешал ему, зная, что эти поиски развлекают его, мне хотелось порадовать Крама. В прошлом году нашлось несколько сомнительных кандидаток в Дании (я уже упоминал об острой на язык герцогине Кристине); во Франции (там тосковали три дочери герцога де Гиза – Мария, Луиза и Рене; две кузины Франциска – Мария де Вандом и Анна Лотарингская; а кроме того, его родная сестра) и в Португалии (инфанта).
Все они казались одинаково неинтересными, по крайней мере для меня, хотя всерьез озабоченный Кромвель наверняка считал их подходящими невестами. Старательность Кромвеля обеспечила Гансу Гольбейну постоянные заказы. Он путешествовал по дворам европейских монархов, делал портреты, но… Я имел скорее отвращение к новому браку, чем желание вступить в него. Увы, приходится признать, что я утратил привлекательность в глазах женщин.
Сам факт того, что меня посещали и тревожили подобные мысли, свидетельствовал о начале перемен, о некотором внутреннем оживлении…
Между тем я маниакально заботился о здоровье маленького Эдуарда. Дабы он не подхватил какую-нибудь заразу при дворе, я отправил его в Хаверинг – чистый пригородный манор. О принце заботился строго ограниченный штат верных слуг, а его игрушки, одежду вкупе с комнатными драпировками и столовой посудой ежедневно чистили, мыли и проветривали. Я вел уединенную жизнь и редко видел сына, но меня вполне успокаивало сознание того, что он благополучно подрастает в безопасном месте. Мне рассказывали, что ему достались лучистые глаза его матери. Да, глаза моей Джейн сияли, как индийские сапфиры. Моя Джейн…
Облицованные гранитом крепости вырастали на побережье, словно грибы после дождя, причем весьма своевременно. Враждебные выпады Франциска и Карла день ото дня усиливались, да и папа не оставлял их в покое, подгоняя, словно охотник своих гончих.
Ранней весной 1539 года я выехал в Сандгейт, что в окрестностях Дувра, чтобы проверить состояние новых фортификаций. Несмотря на сырость, морской воздух оказал на меня живительное воздействие, и я впервые за последние полтора года почувствовал радостное возбуждение, увидев вокруг мощной трехсторонней крепости наполовину отстроенные полукруглые бастионы из кентского песчаника. Зубцы на их стенах придавали им сходство с гигантскими колесами. Новая конструкция была лишена выступающих углов, ведь известно, что они наиболее уязвимы для пушечных снарядов.
Такая твердыня произведет достойное впечатление на Франциска и Карла. Им никогда не удастся прорваться в мои владения, пока я буду жив. Мы возведем множество оборонительных сооружений, даже если это разорит меня и всю Англию. Все деньги до последнего фартинга будут потрачены на защиту королевства от врагов.
Кромвель бродил по парапетам. Походка у него была медвежья. В отличие от фигуры – в последнее время он еще больше отощал (а вот Уолси, напротив, с годами превратился в шар). На фоне пасмурного неба Крам казался черным столпом. Заметив, что я смотрю на него, он взмахнул рукой.
Правда, меня волновал не Кромвель, а французы. У самой дальней, едва не ныряющей в море части крепостной стены, где вскоре выстроятся грозные пушки, я глянул на холодный, плещущий внизу Канал. Его прирученные волны почтительно целовали английский берег. За водной преградой лежала Франция, ее можно было различить в ясные погожие дни.
Приглушенный плеск волн успокоил мои страхи. Он словно завораживал меня, убеждая: «Все будет хорошо, хорошо, хорошо». Коварные воды. Воды, испорченные коварством французов.
Развернувшись, я посмотрел в другую сторону. Округлые фортификации приглушенно-серого оттенка почти сливались с зеленовато-серыми травами холмистого берега. У войны было немало общего со слоном: оба они серые, изрытые морщинами и громоздкие. И дорогостоящие в плане прокорма и содержания.
Кромвель исчез из вида. Он спустился с бастионов и наверняка занялся обследованием внутренних арсенальных помещений. Там же разместятся защитники крепости. Крам обязательно обнаружит недоделки, если они есть, и добьется требуемой надежности.
Я вновь обратил взор на расстилавшееся передо мной холодное серо-зеленое море. Я ни о чем не думал – слишком устал от мыслей. Они давно уже были безрадостными… За спиной раздался голос:
– Ваше величество.
– Ах, Крам, – вымолвил я.
– Арсеналы просто великолепны! – доложил он. – Даже не замечаешь, что попал под землю. Побеленные стены и строгие конструкции выглядят изысканно и внушают чувство уверенности. А как просторно! Отказ от тесных клетушек в пользу больших залов не только имеет практическую выгоду, но избавляет от противных сравнений с тюремной камерой. Ваш фон Гашенперг поистине гениален!
Незнакомый с военной тактикой Крам понимал, однако, нужды простых солдат – возможно, потому, что сам по молодости служил наемником в Италии, – и его замечания показались мне весьма ценными.
– Я рад, что вам понравилось.
Мы постояли рядом, глядя в сторону Франции. Я знал, что нам придется обсудить одно деликатное дельце. Но не спешил начинать разговор.
– Мои переговоры с французами относительно вашей невесты потерпели неудачу, – наконец признался он, сцепив руки за спиной и продолжая смотреть в морскую даль.
– И почему же? – Я также не сводил глаз с незримых берегов Франции.
– Возникли известные… сложности с тремя дочерьми герцога де Гиза, – пояснил он. – Старшая, Мария…
Я вдруг вспомнил, что она была вдовой герцога де Лонгвиля. Тот глупый старый герцог побывал в нашем плену и сыграл роль доверенного представителя Людовика в консумации его брака с моей сестрой Марией… Неужели вдовушка до сих пор жива?
– Она еще молода и даже считается привлекательной, несмотря на объемистые формы, – сказал Крам, отвечая на мой незаданный вопрос.
Объемистые? Я сам стал «весьма обширным».
– Ну, поскольку и сам я имею формы… – начал я.
– Но она, похоже, уже обручена с королем Шотландии, – прервал меня Кромвель.
С Яковом V, сыном моей сестры Маргариты. Сколько же ему сейчас лет, если Якова IV убили в 1513 году в битве при Флоддене… Двадцать семь? Проклятые скотты! Почти тридцать лет мы ничего не слышали о них и ошибочно приняли их спокойствие за смирение.
– Но ее сестры, Луиза и Рене, говорят, красавицы. Я послал туда Гольбейна, заказав ему их портреты. К сожалению, Рене, самая красивая из трех, судя по слухам, излишне набожна и намерена удалиться в монастырь.