Лорды сидели на скамьях, расставленных рядами по боковым сторонам зала, справа – прелаты, слева – пэры; представители нижней палаты находились за барьером, позади их спикера. Место короля было на троне под белым балдахином с роскошной вышивкой. Тронное возвышение было расписано геральдическими цветами – синим и золотым; его украшали розы Тюдоров и гербовые лилии. По обе стороны от королевского кресла расположились мои министры и советники, в том числе Кромвель.
Этот парламент собрался уже пятый раз. Ему суждено было просуществовать семь лет, благодаря чему он стал известен как Долгий парламент и успел издать много законов, в основном с целью искоренить многочисленные злоупотребления, издавна терзавшие добропорядочных англичан: особые привилегии духовенства, налоги и церковные десятины, отправлявшиеся в Рим. Настали иные времена. На сей раз я предложу парламенту дать определение государственной измене – согласно моему пониманию.
Отягощаемый увесистой короной, я поднялся с трона и произнес речь:
– Вашему вниманию предлагаются документы, в коих определяется понятие государственной измены. Мы всегда полагали, что нам известно значение измены. Ее мгновенно распознавали с той же легкостью, с какой различают жаб, змей и паразитов. Кто же перепутает жабу с полосатой кошкой?
Одобрительный смех.
– Но в наше опасное время измена искусно прячется под разными личинами. Наших предков беспокоили только змеи и крысы. А в наши дни, увы, даже «сам Сатана принимает вид Ангела света»[84].
– Так гласит Священное Писание, – продолжил я. – Вот вам лишь один пример того, как изменчиво все в нашем мире. Ибо толкования и переводы священных книг представлены нам ныне в изобилии, и любой человек имеет возможность прочесть их… более того, неправильно понять!
Я окинул взглядом собрание. Теперь никто не смеялся. Они пытались догадаться, к чему я клоню.
– Имея это в виду, я, ваш любящий король, понимаю, что вы нуждаетесь в духовном водительстве. Если бы я не позаботился о вас, то меня можно было бы счесть нерадивым государем, недостойным вашей любви. Измена незаметно, на мягких кошачьих лапах проникает в наше общество, нашептывая свои злокозненные идеи то в одно, то в другое ухо. Остановит зло лишь тот, кто знает, в чем его сущность, кто настороженно относится к хитроумным речам, не поддается на лживые посулы.
Представители обеих палат беспокойно заерзали. Их тревожное ожидание переросло в страх.
– Изменники стремятся лишить вас короля, ослабить его правление. Они посягают на его законные права; возмущаются его венчанием с королевой Анной; отказываются признать принцессу Елизавету его полноправной и законнорожденной наследницей. То бишь злонамеренно пытаются опорочить его словом или делом. К ним же примыкают и те, кто покрывает мятежников.
Истинный смысл последних слов, похоже, еще не дошел до присутствующих. Их лица оставались спокойными.
– Итак, поскольку ни одному добропорядочному англичанину не захочется подвергнуться обвинению в таком преступлении, всем подданным надо присягнуть короне на верность, дабы не оказаться в числе тайных врагов.
Я сделал знак Кромвелю, он поднялся со своего места и развернул свиток.
– Для вашей защиты, – провозгласил он, – клятву верности принесут все подданные нашей страны. После этого имена присягнувших будут занесены в особые регистрационные книги каждого графства. И тогда вы будете в безопасности, зная, что ваша верность обрела документальное подтверждение и никакие происки мятежников не смогут повредить вам. – Он окинул взглядом собравшихся и добавил: – Всем членам парламента будет предоставлена честь присягнуть первыми. А в дальнейшем они смогут разъяснить народу важность данной присяги.
Я велел ему сесть и продолжил:
– Текст присяги прост и понятен. Она требует лишь признания Акта о престолонаследии… Такой закон вы примете на сегодняшнем заседании, подтвердив, что мой брак с вдовствующей принцессой противоречил заповедям Божьим и никоим образом не может быть признан законным. Отныне право наследования трона переходит к наследникам королевы Анны. Только и всего. Все наши правоспособные подданные публично подпишут этот документ, дабы соблюсти и поддержать «осуществление и содержание» данного закона. Вы можете присягнуть на верность, поцеловав Библию или, если предпочитаете, священные реликвии. Ритуал присяги займет совсем не много времени. Но подобно тому, как единовременное таинство крещения очищает нас от первородного греха, так и обряд присяги охранит ваше земное бытие от позорного клейма измены.
Видимо, смысл сказанного дошел до собравшихся, ибо все они поднялись с мест, готовые согласиться с моими желаниями.
По моему предложению парламент узаконил новые правовые положения. Измена перестала быть обычным английским словом, допускающим разные толкования; теперь статьи государственного закона определяли ее. В них подробно рассматривались правомерные и неправомерные действия. Именно запреты мы детально обсудили с Крамом.
Я давно придумал для него приятельское прозвище Крам, не имея иного способа выразить ему свое расположение. При всем внешнем дружелюбии он был подобен скользкой и гладкой скале без выступов и трещин, которые позволяли бы добраться до вершины, до истинной сущности Томаса Кромвеля. Он жил в полном одиночестве, без жены (его первая супруга умерла, и он, похоже, не спешил снова связать себя узами брака), не заводил близких знакомств при дворе и тщательно скрывал свое прошлое. Странный человек. Я завидовал его самодостаточности.
В тот промозглый и безрадостный мартовский день, когда весь мир будто находился в спячке, я вызвал Крама на разговор.
– Парламент принял присягу, как и все главы лондонских гильдий, – сообщил я. – А когда наладится погода, мы отправим наших уполномоченных представителей по всем графствам.
– В Нортумберленде и пограничных графствах потеплеет только к июню, – заметил он. – Будем надеяться, что род Перси защитит ваших представителей и облегчит им задачу. Лорды Перси… как заноза в ладони вашей милости. Правда, на Генри можно положиться, но, говорят, он умирает.
Генри, девичья любовь Анны… Умирает? Он же еще молод, ровесник королевы.
– Натурой слабоват. – Крам, как обычно, ответил на мой невысказанный вопрос. – Север не пошел на пользу его хлипкому здоровью, причем не столько холодный климат, сколько суровые нравы. Такие, как Генри, расцветают лишь во дворцах, словно южные цветы в оранжерее.
«Но вы сделали это невозможным», – мог бы добавить он, но тактично промолчал.
– Вероятно, ему было бы лучше при французском дворе.
– Безусловно. Там любой воспрянет, да еще как! Что-то в таком духе, по-моему, говаривали о Цезаре – «муже всех жен, и жене всех мужей»[85]. Перси, очевидно, не удовлетворила супруга. Она покинула его и вернулась в отцовский дом. Несчастный. Одряхлел в молодости.
Мне надоел разговор об угасающем Перси и его недостатках.
– Значит, к августу присягу должны принять во всем королевстве, – вернулся я к исходной теме.
– Да. И в нашем распоряжении будут имена как верноподданных, так и инакомыслящих.
– Тогда нам пора решать, что мы будем делать с последними.
– Закон в данном случае предписывает смертную казнь.
Верно, закон не оставлял сомнений на сей счет. Но последние тринадцать лет в Англии никого не казнили, за исключением герцога Бекингема, задумавшего кровожадное предательское деяние. (Он намеревался тайно пронести на аудиенцию кинжал и заколоть меня.) Однако возможны ли подобные экзекуции за отказ подписать документ?
– И смертные приговоры придется привести в исполнение, иначе никто не поверит в силу нового закона, или все сочтут, что парламент не способен вдохнуть жизнь в им же изданные постановления, – уверенно заключил Крам и добавил: – Будем молиться о том, чтобы все подданные подписали присягу. Ради их же пользы и для нашего спокойствия.
Обязан ли я был предостеречь тех, кто помышлял об отказе, не понимая одного: время уступок и колебаний прошло, закон безжалостен. Если я не предупрежу сомневающихся, их гибель будет на моей совести.
Совесть? Нет, это отговорка, высокопарное оправдание. Подлинная причина заключалась в том, что… любовь к избранным людям обязывала меня позаботиться об их дальнейшей участи.
С Марией я уже все решил. С Екатериной вряд ли удастся поговорить, весной доехать к ней в Кембриджшир из Лондона невозможно. Но можно написать и сообщить ей о вероятной опасности.
Мор. Томас Мор не вылезал из Челси с тех пор, как сложил с себя полномочия лорд-канцлера. Строчил там свои бессмертные сочинения. Епископы Дарема, Бата и Уинчестера переправили ему мои двадцать фунтов, предлагая купить приличное платье и посетить вместе с ними коронацию Анны в Лондоне. Он отклонил предложение, написав дерзкую притчу о потере невинности. Сущность его отказа выражалась в следующем послании:
Я тщетно пытался отыскать Мора на коронационном пиршестве – не как легендарный император, выманивший намеченную жертву, а как человек, опечаленный отсутствием близкого друга. Он не явился. Теперь же подобная бравада и незнание последствий вполне могут привести бывшего канцлера к небрежному отказу от присяги.
Придется съездить к нему. Я не видел иного выхода.
59
Как король и суверен, я мог приказать ему явиться в любое удобное мне время. Достаточно одного моего слова, и его тихая жизнь в уютном доме была бы разрушена. Но мне не хотелось так поступать. Я желал побеседовать с ним в дружеской обстановке. Поэтому я посоветовался с моими астрономами и астрологами и выяснил, что через четыре недели ожидается лунное затмение. Небесное явление мы изучим вместе, не отвлекаясь на земные подтексты. О них можно поговорить позже.
Я отправил Мору письмо, напрашиваясь в Челси для совместного наблюдения лунного затмения. «Ибо никто нынче при дворе не разделяет моего увлечения, – искренне (как мне казалось) написал я, – и мне некого пригласить для испытаний новых зрительных приборов, чьи возможности наверняка удивят вас. Я покажу их вам. Также я привезу из Гринвича старую астролябию». Помнит ли он ее?
Я смирил гордость, но не пожалел об этом. Мне оставалось лишь молиться о том, чтобы Мор понял грозящую ему опасность и откликнулся на предложенную мной помощь.
Разумеется, он ответил, что польщен возможностью наблюдать вместе со мной скорое затмение. Его вычисления (то есть он давно все вычислил, но ему в голову не пришло бы позвать меня) показали, что затмение начнется вечером, после одиннадцати часов, а закончится после часа ночи. Он будет счастлив, если я окажу ему честь, приехав пораньше к ужину и вечернему богослужению, и заночую в его доме.
Холодным днем в конце апреля я отправился к Мору. Благодаря усилиям гребцов королевский баркас быстро поднялся по Темзе до Челси. Медные почки прибрежных ив еще только набухали, но некоторые смелые деревца начали разворачивать юные листочки. Издали казалось, что их окутала дымка цвета патины. Берега покрылись пронзительно-яркой травой. Первыми после зимней спячки всегда просыпаются травы, и их зелень режет глаз.
Мы преодолели речную излучину, и вдали показался едва выступавший из воды причал. Никто не поддерживал его в надлежащем порядке, не говоря уж о том, чтобы заняться перестройкой для удобной швартовки крупных судов. Давно нуждавшиеся в замене доски покоробились и прогнулись, и вся конструкция сильно раскачивалась под моей тяжестью.
На берегу у ворот, привалившись к калитке, меня ждал Мор. Как он изменился! Стал серым и невзрачным, будто городской воробей. Похоже, жизнь потрепала его не меньше, чем время подгнившие доски пристани.
– Томас! – приветливо воскликнул я, стараясь скрыть удивление, вызванное его неказистым видом. – Я с нетерпением ждал наступления сего знаменательного дня! Нынче мы поймаем на крючок саму госпожу Луну.
И я показал на слуг, тащивших крепкий сундучок с набором драгоценных оптических стекол и завернутую в бархат астролябию. Мор с жаром пожал мою протянутую руку.
– Я сердечно рад визиту вашей милости.
Он открыл калитку и склонился в низком поклоне. Я решительно приблизился и крепко обнял его. Мор не оказал сопротивления. Шагая бок о бок по дорожке, мы направились к его дому.
В прохладных вечерних сумерках все вокруг выглядело тихим и спокойным. В отличие от того счастливого, праздного летнего дня (моего единственного незваного визита) сегодня во дворе не было ни суетившихся слуг, ни шумно игравших детей. Пчелы еще не проснулись от зимней спячки, и даже коз, видимо, пока не начали выпускать на травку.
– Мои дети обзавелись семьями, – пояснил он, словно прочтя мои мысли, – выросли и разлетелись из родительского гнезда. Элизабет вышла замуж за Уильяма Донси, а Сесили – за Джайлса Херона. Моего отца мы недавно похоронили. На моей юной подопечной Маргарет Гиггс женился Джон Клемент, раньше служивший у меня. И мы с госпожой Алисой остались в полном одиночестве. Все произошло гораздо скорее, чем я думал.
– А ваша Маргарет? – вспомнил я о смышленой и жизнерадостной дочери Мора.
– Она вышла за Уилла Ропера, – сообщил он. – Очередной законовед. Они просто осаждают нашу семью. Для разнообразия было бы лучше породниться с фермером или золотых дел мастером.
– В вашей семье также имелись лорд-канцлер и член парламента, – невольно вырвалось у меня.
– Против трех поколений правоведов, – сказал он, не заметив моей насмешки. – Но сегодня вечером в нашей уединенной обители будет не так уж тихо и пустынно. Я пригласил в гости Маргарет и Уилла. А вот и Алиса! – Он показал на появившуюся в дверях приземистую женщину.
Если Мор напоминал воробья, то его жена походила на крупную хищную птицу вроде сарыча. Со времени нашей встречи она располнела, ее фигура стала рыхлой, как осевший, плохо пропеченный пудинг. Глаза смотрели мрачно.
– Ваша милость.
Сколько горечи в ее словах!
Я вошел в зимнюю гостиную и замер в потрясении. В ней почти не осталось мебели, стены лишились гобеленов, в камине не горел огонь.
«И за это мы должны благодарить вас!» – всем своим видом говорила госпожа Алиса. Но кого, собственно, она могла обвинить? Меня – за незаконный брак с Екатериной? Или своего мужа – за то, что проявил непокорность, отказался от должности и удалился от двора, не желая участвовать в «великом королевском деле»? Как будто оно не касалось его!
Надо признать, что Мор никогда не искал объяснений или оправданий своей нынешней бедности. Казалось, он считал плачевные изменения своей жизни столь же естественными, как приход весны.
– Ради столь дорогого и почетного гостя мы вправе отдать на заклание несколько упитанных бревнышек, – пошутил он и крикнул, чтобы растопили камин.
Я не заметил, чтобы кто-то засуетился, выполняя приказ хозяина. Дрова вскоре принесли Маргарет и ее муж. Одетые в простые старые платья, они ловко разожгли камин, – видать, им частенько приходилось делать это. Весело переговариваясь между собой, они быстро уложили поленья, и послушное пламя живо занялось.
Я устроился на стуле перед огнем, и единственная служанка, оставшаяся в доме Мора, принесла нам приправленного пряностями вина. Кубки подали деревянные. Только тогда я заметил, что в гостиной нет ни серебряной, ни оловянной посуды, ни буфетов для нее.
Как Мору хватило смелости принимать короля в таком убогом жилище, причем с той же самоуверенной гордостью, с какой привечал меня когда-то Уолси в Хэмптон-корте?
На самом деле я не видел Томаса Мора почти два года. Покинув двор, он занимался исключительно творчеством, строчил бесконечные религиозные сочинения типа длиннющего двухтомного трактата «Опровержение ответа Тиндейла»[86] и общался только с гуманистами и иноземными учеными. Их узкий круг в Англии успел изрядно поредеть – отчасти по причине смерти, но в большинстве своем из-за политических осложнений. Эразм, лишившись по воле императора должности в университете, скитался на чужбине. Вивес и Маунтджой, став приверженцами Екатерины, тоже попали в опалу. Крайне жаль, что эти мыслители увлеклись преходящими политическими распрями. Лучше бы они занимались древними римлянами и греками.
Мор заметно постарел. Хотя и я не стал моложе… Одевался он крайне бедно и не носил украшений, способных отвлечь взгляд от печальных примет возраста, поэтому не мог скрывать их так успешно, как я. (Драгоценности – преданные слуги. Они отлично исполняют широкий круг задач.) Как предписывала учтивость, я поинтересовался его здоровьем. Он ответил, что зимой его постоянно беспокоил кашель, но грядущая теплая весна, как он полагает, принесет облегчение.
Вполне здравая беседа, обмен любезностями. Однако они казались хуже горячей дискуссии, хуже проклятий, поскольку не затрагивали важных вопросов и невысказанное довлело над нами. Замалчивание серьезных тем и напряженные паузы, коими был полон наш разговор, представлялись мне чудовищной ошибкой. И однако, я не спешил исправить ее.
– До меня дошли известия о вашем «Опровержении» и его тонких умозаключениях, – сказал я.
– Господь дал мне возможность полностью посвятить себя этому труду, – ответил он. – Иначе я так и не смог бы завершить его.
Пламя в камине шипело и потрескивало, порой рассыпая снопы искр, словно пыталось внести свою благотворную лепту, отвлекая наше внимание и сглаживая неловкие паузы.
– Занимаетесь ли вы астрономическими исследованиями? – спросил я. – Небо тут открытое, звезды видны хорошо.
– Да. Правда, к сожалению, теперь я пользуюсь лишь самодельными приборами. Увы, ваш подарок тысяча пятьсот десятого года пришлось продать минувшей зимой, чтобы купить свечи. Мне не хватает его.
Он запомнил даже год; я был польщен и до смешного тронут. Значит, Мору будет трудно расстаться и с астролябией? И мой нынешний приезд с новыми игрушками… является, в сущности, благодеянием, а не наказанием? Я же могу подарить их ему. Мое сердце преисполнилось доброжелательности и щедрости.
Но язык мой точно налился свинцом, паузы затягивались. И я с облегчением вздохнул, когда был объявлен ужин и мы приступили к умиротворяющей трапезе. Надеюсь, когда опустеют наши тарелки, мы перейдем к непринужденной легкой беседе.
– Ваше величество, не соизволите ли вы благословить наш стол и направить нас в молитве? – любезно предложил мне Мор.
Он признал ниспосланное мне Господом духовное водительство! Что же еще могло означать сие предложение? Как же тактичен и умен Мор. Пожалуй, вечер обещает быть приятным.
– О Владыка Небесный, – нараспев произнес я, – благослови единство сего собрания любящих сердец и душ. Да порадуют Тебя наши речи, деяния и сокровенные желания. Наполни нас Святым Духом, дабы мы всегда говорили правду и действовали в согласии с Твоей волей.
Мы все перекрестились. Я окинул взглядом собравшихся. Моя молитва не только не добавила непринужденности, но, казалось, привела всех в еще большее напряжение.
– Ваше величество, – сказала леди Алиса, – нынче ведь пятница Великого поста, посему я приготовила самое праздничное блюдо из дозволенных в такой день.
Она позвонила в колокольчик, и появилась служанка.
– Крупяная похлебка, – возвестила она и аккуратно поставила в центре небольшого стола огромную супницу.
– С луком-пореем, – добавила Маргарет Мор-Ропер, – он является национальной эмблемой Уэльса, а ведь у вас, ваше величество, по-моему, валлийские корни?
– А вы говорите по-валлийски? – вдруг поинтересовался ее муж, подав голос впервые за вечер.
– Да… немного. Отец учил меня.
Странно, я совсем забыл об этом. Ведь в детстве отец говорил со мной именно на валлийском языке. Я вообще едва помнил наши с ним разговоры.
– Луковая похлебка по-валлийски – «cawl cennin», – сказал я. – На второй день она становится еще вкуснее, и тогда ее называют «cawl ail dwim».
Кельтские слова совершили то, чего не смогла сделать моя формальная молитва: принесли нам благословенное единство. Чудо.
– А вам когда-нибудь хотелось посетить Уэльс? – спросил Томас.
– Да. Там живут странные люди, однако у меня с ними немало общего. Порой мне кажется, что все лучшее во мне – именно от валлийской родни: способность к музыке, любовь к поэзии.
«И все худшее тоже, – добавил я про себя. – Приступы отчаяния, меланхолия и постоянная тоска по родине, где бы я ни находился».
– Вам хотелось бы приобщить их к Англии? – спросила леди Алиса с ее обычной грубоватой прямотой.