Кромвель кивнул, подавив улыбку. Я понял: он знает, что там есть жилье, и радуется, что я первым заметил его.
– Что это? – спросил я.
– Обитель Святого Свитина[79], – с готовностью ответил он.
А, этот небольшой монастырь! Один из слуг Кромвеля уже посетил его и объявил рассадником порока. Документы, согласно которым обитель подлежала закрытию, ожидали моей подписи среди прочих бумаг на инкрустированном письменном столе королевского кабинета.
– Какая удача, – сказал я, разворачивая лошадь, и крикнул своим спутникам: – Впереди Божья обитель! Мы заедем туда.
– Благочестивые братья будут приятно удивлены нашему визиту, – пробурчал Кромвель.
– Безусловно…
Вознося хвалы Господу если не за добродетельность монахов, то за удачное местоположение их монастыря, я пришпорил коня. Солнце, тускло просвечивая из-за туч, уже клонилось к закату.
Обитель была неказистой и полуразрушенной. Воображение напрасно рисовало мне аккуратные изгороди и размеченные поля. Мы въехали на заброшенный грязный двор.
Кромвель постучал в дверь с видом разгневанного архангела в день Страшного суда. Она со скрипом приоткрылась, и из щели высунулась странная физиономия с ястребиным носом.
– Встречайте короля, – заявил Кромвель.
К чести ястреба, он величественно распахнул дверь и сделал приветственный жест, словно только и ждал нашего прибытия. Толстая монашеская сутана и поблескивающее над тонзурой рыжеватое облачко волос придавали ему поразительное сходство с хищной птицей.
Едва мы вступили в монастырскую прихожую, как в нос ударил гнилостный запах, сразу вызвавший вопрос: чем же они тут питаются?
– Я схожу за приором, – низко поклонившись, произнес носатый монах.
Подавляя отвращение, я воззвал к собственному терпению, чтобы выдержать мерзкий запах. Ведь в обители было тепло. И лишь это сейчас имело значение.
Ястреб вернулся и привел с собой необъятного толстяка. Он переваливался с боку на бок, и при каждом шаге его неимоверно жирные ноги описывали полукруг, то есть его походка представляла собой череду затейливых полуоборотов. Затрачиваемые при этом усилия вызывали у приора сильнейшую одышку. Он с нескрываемой мрачностью смотрел на нас, считая наглостью любой, даже королевский визит, вынуждавший его к столь обременительной экзерциции.
– Настоятель Ричард, – сказал монах, представляя нам взопревшего от натуги борова, имевшего весьма отдаленное сходство с человеческим существом.
Воображение нарисовало мне фантастическую картину: будто мы, заблудившись во времени, попали в странный анклав говорящих животных, знакомых нам по сказкам. Что же ждет нас за дверями прихожей?
– Ваше величество, – пропыхтел, словно старые кузнечные мехи, настоятель. По его одутловатому лицу сбегали ручейки пота. – Такая честь… великолепие вашего присутствия… ниспосланного Господом… мы безмерно рады, воистину, я недостоин принимать вас в моем скромном приюте… – Он лихо смешивал псалмы с мессой. – Но одно ваше слово, королевское слово… и я готов покорнейше служить вам.
– Мы вынуждены, увы, воспользоваться вашим гостеприимством, – сказал я. – Снежный буран застал нас в дороге, помешав вовремя достичь цели нашего путешествия. Прошлую ночь мы провели в пещере.
Он заметно встревожился.
– А велика ли ваша свита? – спросил он, быстро пересчитывая нас про себя. – Передай брату Уильяму, что надо будет устроить на ночлег еще девятерых, – просипел он, обращаясь к брату Ястребу, и снова повернулся к нам. – Все будет готово к концу торжественной мессы. А пока, о высокие лорды, вы можете отдохнуть в дормитории.
Отдуваясь и переваливаясь с боку на бок, он выплыл в длинную каменную галерею, усеянную грязными пятнами, следами протечек и обломками кирпичей. С дребезжащим звуком вдали хлопнула на разболтанных петлях покоробленная, источенная червями дверь. Настоятель грубым пинком распахнул ее. За ней обнаружилось похожее на тюремную камеру помещение с разбросанными по полу тюфяками. На них похрапывало множество братьев.
– Уж не чума ли тут у вас? – встревожился я.
– Нет, – сказал Кромвель. – Просто греховная леность. Покайтесь, приор Ричард. Ваши монахи полжизни валяются в постелях. Пьяные!
Он подошел к ближайшей подстилке и пнул лежавшего на ней человека. Издав недовольный стон, тот приподнялся.
Я ужаснулся. На нас мутным взглядом уставилась небритая, покрытая болячками физиономия. Пахнуло винным перегаром. Рядом зашевелился еще кто-то. Похоже, женщина.
– Разве я не говорил вам, ваша милость, о подобных безобразиях? – кротко промолвил Кромвель.
Я развернулся и схватил приора за грудки.
– Грязная скотина! Так-то вы почитаете Господа!
– Они больны, – угодливо пролепетал настоятель. – Мне не хотелось тревожить вас…
– Тогда поместите их в лазарет!
– Лазарет полон, ваша милость.
Он словно подначивал меня: «Попробуйте доказать иное».
– А кто пустил сюда женщину? – грозно спросил я.
Мои спутники расхохотались.
– Это моя племянница, – пояснил приор, покровительственно, прямо-таки по-родственному приобнимая ее.
– Тогда, пожалуй, она совратила дядюшку с пути истинного.
Я взглянул на нее. Она была почти ребенком. Подумать только, и ей приходилось ублажать этих похотливых скотов!
«Больные» начали шевелиться. Из них добрая половина страдали ожирением. Я видел вокруг обрюзгшие лица со свиными, ничего не выражающими глазками. Стояла отвратительная вонь. Один монах, вывернув на пол содержимое своего желудка, повернулся на другой бок и опять спокойно уснул.
К нему метнулся пронырливый, крысиного вида мальчонка и принялся суетливо убирать блевотину.
– Человек не может жить в подобных условиях, – брезгливо произнес я. – Мы устроимся на ночлег в другом месте.
– У нас нет других помещений, – заявил настоятель.
– А как же ваши покои?
– Сомневаюсь, ваша милость, что вам они понравятся, – сказал Кромвель, – если они хоть в какой-то мере отражают пристрастия владельца.
– Сам он проведет ночь в подвластном ему дормитории, – распорядился я, – среди его же монахов. Интересно, давно ли вы, мошенник, заглядывали сюда?
Не дожидаясь ответа, я вышел из этой клоаки и направился в юго-восточный угол монастырского двора, где, по моим предположениям, должно было находиться настоятельское жилье.
Толстяк с потрясающей скоростью понесся в ту же сторону, стараясь опередить меня.
– Не спешите! – повелительно осадил я торопыгу. – Я запрещаю вам входить туда первым. Мне хочется посмотреть на ваши апартаменты в их обычном виде. Оставайтесь пока с моими людьми!
Услышав последнее распоряжение, мои сподвижники, и юные, и видавшие виды, мгновенно окружили приора, взяв его в заложники. Я решительно подошел к двери и распахнул ее.
Моему взору предстало подобие восточного чертога удовольствий – такое можно было сотворить только в полном бреду. Пол, устланный подушками, стены и потолок, задрапированные дешевыми, ярко раскрашенными полотнищами, перины и кушетки вместо кресел и кроватей, разноцветные корзины… Даже сильный запах ладана не заглушал зловоние разврата.
Я разразился хохотом. Что за жалкое и смехотворное зрелище!
В одном углу темнели кованые сундуки. Открывая их, я ожидал увидеть поддельные украшения, такие же несуразные, как эти султанские палаты. Но камни оказались настоящими. С изумлением я извлек огромный кроваво-красный рубин, который словно кичился своей неоспоримой ценностью. Рядом маслянисто поблескивал черный жемчуг характерного темно-серого оттенка.
– Где вы раздобыли сокровища? – спросил я настоятеля, с мрачным видом стоявшего в дверях под охраной Невилла и Болейна.
– Их… подарили нашему монастырю.
– Очевидно, с неподдельной верой в ваше благочестие? А вы, в свою очередь, дали обет неустанно и истово молиться о спасении душ дарителей?
– Да.
– Ну и как вы исполнили данное обещание? – Не дожидаясь, пока он придумает очередную увертку, я грозно продолжил: – Не трудитесь лжесвидетельствовать. Мы видим, как вы тут молитесь!
Интересно, что за трофеи хранятся в больших корзинах? Я откинул плетеную крышку.
– Не открывайте! – вскричал настоятель, пытаясь вырваться на свободу. – Не надо!
Гибкая темная лента стремительно вылетела из корзины. Я тут же опустил крышку, но тварь мгновенно исчезла между подушками.
– Это мои питомцы. Они… они… – он помедлил, подыскивая убедительную причину, – отпугивают крыс.
– Болван! Об отсутствии крыс должны заботиться ваши монахи! – взревел я. – Уж не схожу ли я с ума? Или грежу? Неужели мы находимся в монастыре? Дормиторий полон похотливых пьяниц, в монастырских строениях и угодьях царит полный хаос, поскольку о благочестивых трудах и молитвах тут давно позабыли, а глава сего заведения осуществил школярскую мечту о любовном гнездышке и завел в нем домашних питомцев, которые шипят и ползают!
– Все это, ваша милость, отмечено в предоставленном вам отчете, – самодовольно прибавил Кромвель.
Настоятеля отпустили, и он стал шарить под подушками в поисках змеи.
– Катберт сбежал, – стонал он.
Мои придворные начали безудержно хохотать, повалившись на шелковые подушки.
– Вы можете придавить Катберта! Прошу вас, господа, не…
– Еще и Катберт![80] – воскликнул я. – Значит, вы назвали змею в честь святого? Воистину, уж за одно это вы достойны осуждения.
Мои спутники, похоже, были в восторге от мнимого гарема. Я оставил их там поразвлечься в ожидании ужина – пусть гоняются за Катбертом, если он еще не улизнул из покоев, – а сам вышел во двор и решительно направился в ту сторону, где обычно размещались уединенные монашеские кельи. Вдруг я найду хоть какой-то проблеск веры, чудом уцелевший в падшей обители.
В древнейшей, судя по каменной кладке и стилю строений, части монастыря вдоль стены располагались скромные кельи. Возможно, и скит Святого Свитина возник благодаря стайке отшельников. Некоторые монастыри именно так и зарождались. Просветленный праведник и его последователи удалялись от мирской жизни, но в дальнейшем слава об их благочестии привлекала паломников. Уединенный приют святости превращался в бойкое местечко, и истинные христиане спешно покидали его. Ни один подвижник веры не вынес бы того позорного разврата, в коем пребывал ныне монастырь Святого Свитина. В сравнении с ним выигрывали даже публичные дома Саутуорка, гораздо более чистые и пристойные (судя по рассказам).
Эта часть обители была совершенно заброшена. Крыши провалились, а на полуразрушенных стенах качались чахлые деревца. Зияющие глазницы окон были прикрыты, словно причудливыми стеклами, завесами сосулек. Однако тут, как нигде в этих угодьях, меня коснулась благодать неоскверненной чистоты. Видно, даже после кончины праведников долго еще витает над местами отшельничества аура их помыслов, желаний и побуждений. Как бы то ни было, но я испытал блаженное успокоение и понял, что стою на святой земле. Все-таки мне удалось совершить паломничество.
Не медля более, я начал молиться. Сначала нерешительно и безмолвно о благе Англии. Потом с тихой кротостью попросил о личном благополучии.
– Господи, молю Тебя, исполни меня мудростью во имя лучшего служения Тебе. Направь меня во всех деяниях, дабы я мог подчиниться Твоей воле. Яви мне знаки Твои, если впаду в заблуждение, дабы узрел я свет Твой и вернулся на путь истины. Не дай мне стать омерзительным в глазах Твоих, уподобившись здешнему настоятелю.
Ветер крепчал. Я совсем продрог, и больная нога напомнила о себе.
– О Владыка Небесный, даруй мне исцеление от телесного недуга! – В морозном воздухе мольбы мои расплывались туманными облачками. – Яви милость Твою, прошу… Жизнь моя стала невыносима! Я сознаю, что сие есть знак Твоего осуждения… – слова уже вырывались из моей груди без пристойной сдержанности, – но в чем провинность моя? Укажи, что делать, и я с готовностью выполню Твои наставления! Но не терзай меня более немощью!
Я возроптал на Господа… более того, разгневался оттого, что Он карает меня за неведомый грех. Разве это справедливо? Ни один мирской правитель не вел себя более лицемерно.
– Перед тем как наказывать подданного, я всегда даю ему возможность покаяться. Почему мне не дарована такая привилегия?
Стрела боли пронзила ногу.
– Неужели вот так Ты ответствуешь на мои мольбы? Мучительными намеками? Разве не найти Тебе знамения более понятного, чем больная нога?
Теперь уж Он сразит меня… наверняка! Я готов ко всему, кроме такого высокомерного молчания, такой небесной отчужденности. Пульсирующая боль в ноге постепенно затихла.
– А за что лишил Ты меня мужской силы? Молю, позволь мне быть мужем жене моей!
Гнев и страх заставили меня рухнуть на колени, и я, закрыв глаза, излил Господу всю свою боль.
Не знаю, долго ли я простоял так, однако время молитвы измеряется по иным, небесным часам. Я поднялся на ноги с трудом, но в сердце воцарилась безмятежность. Теперь я верил, что все будет хорошо.
Или я опять заблуждался?
Ночью в смехотворном султанском гареме мои спутники несколько раз замечали, что я стал смиренным и благостным.
– Он стареет. В его годы нрав делается более мягким, – сказал Невилл.
– Стареем мы, – возразил Карью, напуганный своим сердечным приступом. – А король лишь становится более величественным.
Кромвель задумчиво взирал на меня, прищурив проницательные глаза. Он пытался понять странную перемену в моем поведении… ведь вся его жизнь строилась на способности проникать в чужие мысли.
Рано утром мы торопливо покинули монастырь, словно визитеры, спешащие прочь от постели больного. Обитель будет закрыта, как только я подпишу приказы. Заранее наказывать настоятеля не имело смысла. Пусть себе наслаждается последние дни в своем змеином логове, все равно скоро ему придется зарабатывать на хлеб насущный честным трудом. Мы предусмотрительно лишили его сокровищ. Мои седельные сумки раздулись от самоцветов.
Снежный буран переметнулся через Английский канал на материк и теперь досаждал Франции. Я надеялся, что он испортит Франциску зимнюю охоту. Последнее время, судя по донесениям, он только и делал, что разъезжал по охотничьим угодьям, преследуя дичь как безумный. Говорили, что он страдает от ужасной французской болезни и именно поэтому его глаза так лихорадочно сверкают. В ней крылась и причина столь взбалмошного поведения французского короля.
Слухи, слухи… Интересно, достигли ли ушей Франциска или Карла вести о моих недомоганиях?
57
В утреннем свете оставшаяся позади обитель Святого Свитина казалась нам такой же призрачной, как и перенесенные недавно испытания. Подобные события стоят особняком за пределами нашей обычной, размеренной жизни. Поэтому меня неприятно поразили занудные речи Кромвеля, который ехал рядом и без конца бубнил о том, что необходимо срочно принять закон о закрытии монастырей. Дескать, обитель Святого Свитина – всего лишь умеренный пример и порой в монастырях царит еще бо́льшая распущенность, а их по всей Англии более восьмисот. Он упорно добивался разрешения о наложении ареста на их имущество.
Стремление разогнать монахов явно превосходило заботы об их нравственности. И такая страсть к разрушению тревожила меня.
– Не сейчас, Крам! – бросил я резко; мои слова впечатались в ясный морозный воздух, и каждое из них, казалось, моментально обросло льдом.
Неужели этот болван не понимает, что я думаю сейчас лишь о встрече с дочерью, которую не видел почти два года? С любимой дочерью, упорно не желавшей понять меня. Человеческие чувства Кромвель попросту не брал в расчет. За исключением тех, что использовались для уничтожения других людей.
Да, я ужасно переживал и волновался, громкий стук моего сердца заглушал урчание в пустом желудке. Бьюли становился все ближе, и меня переполняли радость и ужас предстоящего свидания. Я увижу Марию, мы поговорим, все трудности будут разрешены, ибо любовь может преодолеть любые преграды.