– Я глубоко переживаю и исполнен желания помочь вам.
– Вы уже не раз доказывали мне свою преданность, но нынче она поистине бесценна. Вон сколько нашлось помощников, желавших устроить мой брак с принцессой Клевской! Где они ныне?
– Главный помощник мертв, ваша милость.
«Значит, он не только правдив, но и смел, – подумал я. – Множество людей подумали бы об этом, да никто не раскрыл бы рта…»
– Кромвель, – невесело усмехнулся я. – О, он порадовался бы, видя, как низко пали его враги Говарды. Меня опозорила их потаскуха! Справедливое возмездие за то, что я предпочел ее леди Анне, которую выбрал для меня Кромвель.
Крам мог бы посмеяться… если можно смеяться в аду. Демоны хохочут и глумятся в преисподней, но что дозволено проклятым грешникам?
– Никто, имея хоть толику душевной доброты, не может радоваться в подобных обстоятельствах, – решительно заявил Кранмер.
Благородная душа, он не мог вообразить, как жестокосердны бывают люди.
– Всех виновных будут судить, – сказал я, оставив прах Кромвеля в покое. – Сначала полюбовников, потом Екатерину. Посмотрим, как она поведет себя, когда Калпепер откажется от нее. По своей воле. Он поклянется, что не любил ее. Что она почувствует, когда ее публично отвергнет возлюбленный, ради которого она пожертвовала собой? Это ранит ее больнее, чем карающий меч. Калпепер, вы же понимаете, трусливо предаст ее в надежде на помилование.
Я потер лоб. В висках стучало.
– Преступники предстанут перед открытым судом. Мы пригласим всех придворных и близких им людей. Иноземцев тоже, пусть разнесут эту новость по разным городам. Я желаю, чтобы весь мир узнал, как злоупотребили моим доверием, как оскорбили меня! Никто не посмеет упрекнуть короля Англии в жестокости и кровожадности, убедившись в подлейшем обмане и предательстве!
Он кивнул с удрученным видом.
– Да не скорбите вы так. Худшее уже позади. Остались только формальности и точное соблюдение закона.
Он поклонился.
Внезапно мне пришла в голову одна мысль.
– Кстати, Кранмер… верните мне оригинал письма, что Екатерина послала Калпеперу. Я лично позабочусь о его сохранности. Подобные свидетельства порой таинственно исчезают перед самым слушанием. Подобно подлинному папскому распоряжению о моем браке с Екатериной Арагонской, которое пропало перед началом судебного заседания вместе с моими письмами к Анне Болейн. Документы объявились вновь уже в Ватикане. Я сохраню письмо преступной королевы при себе, тогда посмотрим, кто решится украсть его прямо с моей груди.
Как украли мою жену…
Но нет, никто не покусился на нее. Она добровольно ограбила и себя, и меня.
Оставшись в одиночестве, я опять решился взглянуть на «признание». Вчитываясь в каждое слово, я будто надеялся увидеть что-либо между строк, понять нечто такое, что могло бы отчасти оправдать ее или свести на нет обвинения.
Вместо этого я лишь счел их еще более серьезными.
«Сначала, будучи совсем юной, я, польщенная восхищением Мэнокса, дозволяла… что ни мне, ни ему нельзя было делать, помня о благочестии и чистой совести.
Также и Фрэнсис Дерем, уговорами склонивший меня к порочной связи… встречались как муж и жена на любовном ложе…
…Тонкую лесть и восхищение молодых людей и невежество и слабости неопытных женщин».
Смердящая ложь, жалкая попытка свалить всю вину на мужчин. Она поступила бы гораздо благороднее, признав лишь свои грехи, взвалив на свои плечи всю ответственность! Лучше быть гордой Далилой, чем ищущей оправданий Евой.
И почему она захотела стать моей женой?
«…Меня так ослепило желание мирской славы…»
Глупая дрянь! Глупа даже ее лесть! Уж лучше бы честно написала, что жаждала богатства и драгоценностей.
Увы, я любил глупую блудницу. Распутство требует осуждения, но и скудоумие не заслуживает похвал. Невежество не позволяет юной даме выбрать достойный стиль для письма, и этот бессмысленный лепет оскорбляет того, к чьей милости она взывает! Порочность и коварство ее кузины Анны Болейн, подобные отравленным яствам, могли заманить в ловушку любого смертного. Но глупость! Меня околдовали прелести безмозглой простушки!
109
Полчища предателей разнесли ужасную новость по всему королевству. Наше летнее путешествие, несомненно, не могло соперничать с ними в скорости. Добравшись до Йорка и Линкольна, они свели на нет все благие дела, совершенные мной ради утверждения могущества короны. Но ничего. Скорый суд сорвет все покровы с позорной тайны и насытит самое извращенное любопытство. Меня не волновало, что открытое дознание выявит множество отвратительных подробностей. Пусть станет известна вся полнота мерзости. Я был готов пожертвовать своей гордостью – зато никто потом не обвинит королевский суд в несправедливости, в поддельных уликах, как после процесса над шестипалой ведьмой.
Екатерина получила приказ покинуть покои в Хэмптон-корте и под стражей переехать в Сайон-хаус, бывший монастырь. Пребывание там, безусловно, не добавит ей благочестия, коего церковь и ранее не смогла привить этой грешнице.
Получив ее отчаянное послание, я опять послал к ней Кранмера в компании с менее добросердечным Томасом Райотесли. Мы уже знали о ее вине, и если она надеялась получить отпущение грехов ради ее вечной души, то должна была признаться и в связи с Калпепером.
Когда ей предъявили его засвидетельствованные показания и сообщили, что нашлось ее письмо к нему, она потеряла сознание.
– Он не мог… не смел… – пробормотала она, падая в обморок.
Открыв глаза, она первым делом спросила:
– Письмо! Где оно?
– Оно изъято у Калпепера, мадам, – сказали ей. – И хранится у его величества короля.
Она взвыла и разрыдалась. Затем, немного успокоившись, рассказала, что их свидания с Калпепером проходили в заранее подготовленных тайных местах и в укромных уголках дворцов. Она называла его своим милым шутом и подарила ему в знак любви бархатный колпак и колечко.
– Но клянусь, мы ни разу не согрешили! – сквозь слезы воскликнула она и тут же, не переведя дух, обвинила леди Рочфорд и Калпепера в том, что они вынуждали ее к этим встречам.
Леди Рочфорд, однако, поведала нам иную оправдательную историю. Она устраивала эти свидания, побуждаемая непонятными просьбами Екатерины. Более того, она поклялась, что «все виденное и слышанное позволяет ей утверждать, что Калпепер познал королеву как женщину».
Достаточно. Пора покончить с увертками. Надо выяснить полную правду. Дерем и Калпепер, леди Рочфорд и Екатерина Говард, как и все прочие Говарды, должны предстать перед судом. Предварительные допросы и расследования закончились.
Лондонский Гилдхолл. Тайный совет в полном составе, иноземные послы – французы Марильяк и Кастильон, почтенный Шапюи – уже сидели в зале суда, когда присяжные призвали к ответу преступных негодяев.
Мне сообщили, что Дерем вел себя чудесно. Лишившись былой заносчивости, он всячески выставлял напоказ свои заслуги, родовитость, любовь к Екатерине и честные намерения. По его словам, он ухаживал за Екатериной, мечтая лишь о том, чтобы назвать ее своей женой. И сердце его разбилось от горя, когда он вернулся из Ирландии (куда отправился только ради того, чтобы заработать состояние, дабы обеспечить невесту так, как она заслуживала) и узнал, что она с презрением отвергла его. Исчезла та простая девушка, которая жила в доме герцогини, ее сменила влиятельная придворная дама, потерявшая голову от собственного успеха. Ее другие поклонники – особенно, конечно, Томас Пастон и ее кузен Томас Калпепер (очередные порочные Томасы!) – не волновали его. Именно король стал тем соперником, которому пришлось неохотно уступить. Тем не менее он заявил: «Если бы король умер, я уверен, что смог бы жениться на ней».
Вот как! Он представлял себе мою кончину, желал ее. Таил злой умысел в сердце. Кроме того, потребовал у Екатерины должности в ее свите. Очевидное доказательство и свидетельство его грязных намерений.
Герцогиня поддержала его претензии. Она тоже имела кровный интерес в данном деле. Она содействовала изменникам.
Впервые приведенный в зал суда Калпепер проявил меньше подобострастия и словоохотливости, чем Дерем. Видно, его оскорбило то, что он оказался в одной компании с такой мелкой сошкой. Но гордость подвела его, и он хвастливо ляпнул, что во время северного путешествия, исключительно по пылкому настоянию Екатерины, они тайно встречались при поддержке леди Рочфорд. «Я питал надежды согрешить с королевой, которая с теми же намерениями приглашала меня в свои покои», – заявил Калпепер.
Этим бахвальством, с характерной для него безрассудной небрежностью, он погубил и себя, и Екатерину. После его признания не могло и речи идти о помиловании. Нет прощения никому из этих злодеев. При дворе орудовала шайка изменников, тайно желая мне всяческих болезней и немощей: Дерем заполучил должность в свите Екатерины, а Калпепер ловко пролез в мою опочивальню.
Более того, он надеялся, что его служба вскоре закончится. Это он отравил меня в марте, когда я онемел от удара. Не по воле Господа завладела мной та болезнь, виной всему тот, кто злонамеренно действовал по сатанинскому наущению. Калпепер полагал, что я умру, а он будет беспрепятственно наслаждаться прелестями моей жены.
Смерть им. Пособники зла должны сгинуть.
Десятого декабря их вывели из Тауэра и доставили на площадь Тайберн, к месту публичной казни простолюдинов.
Как сообщили мне члены Тайного совета, преступление Калпепера «столь гнусно и тяжко», что заслуживает суровейшего приговора, несмотря на его прошение о замене повешения обезглавливанием.
Славный, обаятельный, игривый Калпепер, слуга, которого я полюбил как раз за его милое озорство! Я пригрел на груди этого змееныша, защитив от наказания. Следуя порочным наклонностям, он изнасиловал жену егеря, а потом убил одного из фермеров, пытавшихся спасти ее. То преступление заслуживало смертной казни, но тогда, ослепленный прелестной внешностью и велеречивостью развратника, я помиловал его. Теперь же я понял, как жестоко ошибся. Не раскаявшись в содеянном, он нагло продолжал предаваться греху. Вот доказательство того, как неоправданное милосердие порождает чудовищ.
Калпепер предал своего благодетеля. А предательство заслуживает самой мучительной смерти, какую только может изобрести человеческий разум.
Тем не менее я написал иное распоряжение: «Приговор привести в исполнение обычным обезглавливанием» – и послал его палачу на площадь Тайберн.
Пусть называют меня по-женски мягкосердечным. Что я мог поделать со своей добротой?
Рождество. Безрадостное и скорбное. Екатерину по-прежнему содержали под стражей в Сайон-хаусе, а я тосковал в своих покоях, читая и перечитывая ее письмо Калпеперу, и в итоге знал в нем не только каждое слово, но и каждую складку, помарку и кляксу. Зачем я так поступал, точно монах, который твердит молитвы, перебирая четки? Отчего подвергал себя этой пытке? Если я надеялся залечить сердечную рану, то чаяния мои совершенно не оправдались, скорее наоборот: постоянно бередя незаживший струп, я заставлял его кровоточить.
При дальнейшем расследовании открылись и другие измены, что повергло меня в еще большую угрюмость. Я был вынужден арестовать герцогиню, поскольку она уничтожила улики, связанные с обвинениями Дерема. Она спешно вытащила из его сундуков подарки Екатерины и сожгла уличающие его письма до того, как за ними прибыли мои уполномоченные.
На самом деле клан Говардов сговорился одурачить меня, скрыв истинную натуру Екатерины, дабы она помогла им пролезть к власти. Они знали, какой блудливой она была в юные годы, но подсунули ее королю, стремясь удовлетворить свои корыстные цели. Теперь они поплатятся за это: всех их ждал Тауэр! Говардов пытали и сочли виновными в укрывательстве государственных изменников, и посему все их имущество отошло короне, а самим им грозило пожизненное заключение. И распутному дяде Екатерины, Уильяму Говарду; и ее тетке, леди Бриджуотер; и всем ее братьям и сестрам. Некоторые из них трусливо сбежали за границу. Что до Томаса Говарда, герцога Норфолка, то он прислал мне елейное оправдательное письмо:
Действительно, Говарды не любили герцога, что на сей раз могло сослужить ему добрую службу. Вероломные и предательские действия его племянниц – да, он нашел удачные и точные определения! Кто мог оказаться в худшем положении, чем дядя ведьмы и блудницы… кроме того, разумеется, кто поочередно женился на них? Герцог не пойдет в Тауэр вслед за остальными. Я пощажу его. Но что мне делать с Екатериной? Именно об этом толковали люди, удивляясь тому, что она так долго остается под охраной в Сайон-хаусе. Причем ее заключение не было лишено удобств. Драгоценности у королевы, конечно, отобрали, но при ней остались камеристки. Компанию ей составляли четыре придворные дамы. Екатерину не пытали, и пока она не подвергалась суду. Со дня разоблачения ее предательства прошло уже шесть недель. Анна Болейн просидела в тюрьме на три недели меньше, а я успел вновь жениться. Одни относили такое промедление на счет моего нежелания еще больше омрачать рождественские праздники, другие говорили, что это доказывает мою неистребимую любовь к распутнице. Заключались пари на то, что грешнице сохранят жизнь, хотя ее любовников казнили как преступников.
Отчасти я даже желал такого завершения. И у Екатерины был выход, путь к спасению… Она могла признать их брак с Деремом, подтвердить, что стала его женой. Правда, тогда ее обвинили бы в лжесвидетельстве и двоемужии, зато ее прелюбодеяние уже не считалось бы государственной изменой. Подумаешь, бессердечная и бессовестная девка пренебрегла чувствами пожилого человека… Пусть раскается, назовет себя вдовой и поклянется вести тихую и благочестивую жизнь. Тогда ей не придется подниматься на эшафот.
Я отправил ей это предложение вместе с документами, которые ей следовало подписать. Но, честно говоря, пожалел об этой слабости еще до того, как их доставили. Как я мог хоть на мгновение забыть о ее прочих грехах? Они с Калпепером мечтали о моей смерти и подсыпали мне отраву в марте. Вмешалось Провидение, Господь спас меня! Ох, слепо любящее старое сердце! Я забыл. Все забыл. Мне хотелось лишиться памяти, как будто это могло уничтожить содеянное.
Екатерина прислала мне гордый ответ, отказавшись от Дерема. Отрицала их женитьбу. Заявила, что их никто не венчал и он никогда не был ее мужем. Она считала себя моей законной женой. Королевой Англии.
Екатерина цеплялась за свой титул, стоя на краю могилы. Должно быть, он имел для нее огромное значение! Погрязшая в пороках женщина хотела, чтобы в грядущих веках помнили: она умерла королевой. Неужели мы живем ради мгновений славы?
Я удовлетворил желание Екатерины. Позволил ей стать бессмертной. Я мог бы вынудить ее подписать признание, лишающее титула королевы, и тогда она в забвении доживала бы свой век в Суссексе. Но я любил ее и поэтому даровал ей королевскую смерть, каковой она и жаждала.
110
Часть советников полагали, что следует провести открытое судебное разбирательство, дабы Екатерина выступила в свою защиту. Я подозревал, что она откажется, и разрешил небольшой делегации навестить пленницу и убедиться в этом. Суд означал долгие заседания, вскрывающие ужасные и отвратительные подробности. Если бы Екатерина хотела жить, то воспользовалась бы предоставленной мной возможностью, причем без всяких судов. Но она отвергла предложенное ей «вдовство». И теперь не соблазнится жалкой жизнью. Она выбрала блистательную смерть королевы. Судебные проволочки помешали бы исполнению задуманной ею трагической развязки.
Делегация вернулась, убедившись, что королева не желает суда. Как я и предсказывал.
Я тоже не явился на заседание, несмотря на отсутствие обвиняемой. Мне не хотелось вновь выслушивать мучительные свидетельства и вдаваться в мелочи, они и так не давали мне покоя. Зачем? Ее вина очевидна, она вышла за меня замуж исключительно из корысти и тщеславия, хотя считалась уже по церковному праву и обычаю женой другого мужчины; она изменяла мне с моими слугами и злоумышляла мою смерть. Ничего нового я не узнаю.
Приговор ей прекрасно вынесет и парламент, который соберется шестнадцатого января. Я почтил своим присутствием открытие зимней сессии палат лордов и общин в Вестминстерском аббатстве. Лорд-канцлер поздравил присутствующих с тем, что всем им выпало счастье служить под началом такого прекрасного и мудрого суверена, Генриха VIII, милостью Божией короля Англии и Франции и повелителя Ирландии.
На меня вдруг повеяло весной, ароматом цветущих яблонь. Теплый апрельский ветерок ласкал мои щеки, мое молодое, еще безбородое лицо. Словно издали донеслись до моего слуха голоса герольдов Ричмондского дворца, объявлявших, что я стал королем. Душа моя тогда разрывалась от страха и смятения, трепеща на пороге неведомого будущего. И вот оно стало прошлым, от ярких свечей остались ничтожные огарки, однако слова лорд-канцлера пробудили живые воспоминания и все то же душевное смятение.
Один за другим члены парламента поднимались и отвешивали мне поклоны, и вот уже все собрание приветствовало меня стоя.
– Давайте же вознесем благодарение Всемогущему Господу, ибо столь многие лета хранит Он для нашего славного королевства столь выдающегося принца, – провозгласил Одли.
Да, хранит… как старую рухлядь, пережившую пору расцвета. Рыбу тоже держат в рассоле. Выдающийся принц… что ж, нынче эти слова обрели иной смысл.
Тайный совет представил закон о вынесении смертного приговора без судебного разбирательства, а парламент должен был в течение недели утвердить его без моего участия, рассмотреть дело о государственной измене королевы и, лишив ее гражданских прав, вынести вердикт. Я мог дать свое письменное согласие, заверенное большой государственной печатью, дабы оградить себя «от горя и страданий при слушании дела об известных мне преступных деяниях». Таким образом, при последнем слушании дела присутствовали лишь духовные ипостаси мужа и жены.
В парламенте текст вышеупомянутого закона зачитывали трижды – двадцать первого и двадцать восьмого января, и окончательно – восьмого февраля. Одиннадцатого февраля парламент приговорил королеву к лишению гражданских прав и конфискации имущества за государственную измену.
В данном акте оговаривались не только преступления Екатерины. Закон давал основание для смертной казни Дерема и Калпепера и тюремного заключения Говардов. Некоторые пункты предваряли будущие нарушения правопорядка: так, женщина, с которой король изъявит желание сочетаться браком, понесет заслуженное наказание, ежели скроет свое грешное прошлое.
Последняя оговорка выставила меня на посмешище. Тут же распространились шуточки – дескать, ни одна дама в Англии не удостоится теперь такой чести, только вдовам под силу пройти новое испытание, так что претенденток на руку короля много не наберется… И прочее в том же духе. Если бы меня волновали подобные вещи, то я наверняка счел бы себя оскорбленным. Но намерения жениться у меня не было. Женщины вызывали у меня отвращение, и я чувствовал себя счастливым, перестав наконец испытывать нужду в них.
Чем старше я становился, тем меньше становились мои потребности. Когда-то мне казалось, что важно быть в хорошей физической форме и обладать прелестной женой. И то и другое перестало иметь для меня значение. Когда-то мне хотелось жить в богатых и прекрасно обставленных дворцах, и мечта моя сбылась, но теперь они уже не приводили меня в восхищение. Строительство Нонсача, Бесподобного дворца, радовало меня раньше, но нынче превратилось в рутину, и я тотчас решил, что не стоит тратиться на его завершение.
Что нужно мне сейчас, без чего я не могу обойтись? Список короток: уважение и любовь подданных и мало-мальское здоровье.
Двенадцатого февраля Екатерину перевезли из Сайон-хауса в Тауэр.
Я видел, как королевский конвой поднимается вверх по течению Темзы. Скорбная маленькая флотилия проплыла под моими окнами в Уайтхолле, впереди – вельбот с Тайным советом в полном составе, за ним – корабль королевы, сопровождаемый баркасом герцога Суффолка и его воинственным отрядом. Екатерина сидела в закрытой каюте – хвала Господу, – и я, как ни старался, не смог разглядеть ее. К тому же сгущались сумерки – согласно моему приказу, конвой двинулся в путь с тем расчетом, чтобы достигнуть Тауэрского моста с наступлением темноты. Там на всенародное обозрение были выставлены головы Дерема и Калпепера. Она непременно захочет полюбоваться на них напоследок – так же как я смотрел не отрываясь, как ее провозят под моими окнами, – но этого я не мог ей позволить.
Баркас остановился у Ворот изменников, и одетую во все черное Екатерину препроводили с пристани в тюремную камеру. Ее короткое безрадостное путешествие завершилось.
Вокруг пристани собрались любопытные, желавшие поглазеть на нее. Один из них даже сочинил балладу:
Она вдохновляла поэтов. «Королева скорбно на берег сходила…» Это зрелище пленило сердце очередного кавалера, очередного поклонника.
Последний раз Екатерина появилась на людях. В Тауэре уже никого не растрогают ее красота и задумчивая скорбь.
Вскоре мне сообщили о ее поразительной просьбе: принести в камеру плаху, дабы узница примерилась к ней. Екатерине хотелось устроить затейливое представление для завтрашних зрителей. Рассказывали, что возле плахи она провела более часа, подходила к ней то с одной, то с другой стороны и укладывала голову так и сяк, поворачивала ее направо, налево, свешивала вперед и требовала от несчастных дам ответа, какое положение кажется им более изысканным.
А я всю длинную февральскую ночь промаялся без сна. Я думал о том, что еще до рассвета Екатерина взойдет на эшафот, где ее обезглавят.
По этим же ступеням поднимались Анна, Мор, Фишер, Бекингем, Невилл и Карью. Воображение у людей разыгралось настолько, что им уже чудились на камнях под настилом несмываемые пятна крови. Полнейшая глупость; я сам проверял, там не осталось никаких следов. Что до эшафота, то его сколотили на совесть, и я считал бессмысленной щепетильностью строить новый для каждого изменника.
Февральские ночи обычно холодны по-зимнему, а та выдалась промозглой и сырой. Куда легче выдержать ясную и морозную снежную погоду. Я дрожал даже под грудой меховых одеял и чувствовал себя совсем ослабевшим. Пылающие в камине дрова не согревали влажный стылый воздух. Как там Екатерина в каменных стенах Тауэра? Она обычно бывала крайне чувствительной к холоду. Мне вспомнилось, как она послала меховые покрывала в Тауэр для графини Солсбери, матери Реджинальда Поля, дабы преступница не замерзла. Я укорил королеву за излишнее мягкосердечие. Да уж, она потакала всем – и престарелой преступной графине, и безалаберным секретарям, и родственникам герцогини, смотревшей сквозь пальцы на ее грешные наклонности. Екатерина была снисходительна к нуждам других и вряд ли задавалась вопросом: а не сами ли они навлекли на себя беду?
Восток чуть посветлел. Скоро рассветет. За окнами моей опочивальни с новой яростью разбушевались волны Темзы. Трудно даже представить, насколько холодны ее воды.
Итак, близился последний час Екатерины. Начинался день исполнения приговора, день казни еще одной королевы Англии.
Я решил провести его с моими детьми, дабы покончить со скорбью. Они единственное оставшееся мне утешение, плоть от плоти моей. Их репутации пока ничто не могло запятнать или испортить.
111
Кстати, я заранее уведомил их наставниц и управляющих о том, что тринадцатого февраля дети должны посетить своего венценосного отца. Мне хотелось узнать, каковы их любимые развлечения. Ибо я знал толк в удовольствиях и пришел к выводу, что душа познается в занятиях, радующих человека.