Его охватил страх.
– Девицы проводили ночи в дортуаре, общей спальне. Герцогиня велела им запирать двери в восемь часов вечера. Но ее комнаты были в другом крыле, и, кроме того, она стала туговата на ухо. Как только герцогиня удалялась отдыхать, начиналась развеселая вечеринка! Каждый одолеваемый похотью жеребец графства галопом влетал в «девичью светелку». Они влезали туда через окно, приносили клубнику и вино и наслаждались с избранными дамами. О благопристойности никто не заботился – они лишь опускали пологи кроватей.
– Какая мерзость, – пробурчал Норфолк.
– Ваш родственник сэр Уильям Говард раздобыл ключ от мансарды, – сухо произнесла Мэри. – И вот Мэнокс, обидевшись, что его не пускают на языческие оргии, настрочил графине ябедническое послание. Лорд Уильям перепугался, как бы его не застукала жена. Уж он-то вовсю развлекался с одной пятнадцатилетней потаскушкой! Отругав Мэнокса и Дерема, он заявил: «Вы безголовые негодяи! Неужели вы не могли вести себя потише и просто договориться между собой?» Он сожалел, что лишился столь приятных забав.
– Достаточно! – сказал я, повелительно взмахнув рукой.
Меня не волновало, чем занимался лорд Уильям Говард. Его похождения не разобьют мне сердце.
– Вы говорили, что кто-то из домочадцев герцогини получил назначение в свите королевы?
– Да. Джоан Балмер в прежние времена была наперсницей Екатерины, а теперь ее камеристка. Кэтрин Тилни прислуживает в опочивальне. Маргарет Мортимер следит за гардеробом. Все они подсуетились насчет теплого местечка, надеясь обеспечить себе будущее.
Итак, она захватила с собой тех, кто напоминал ей о прошлой жизни… Чтобы предаваться пороку, как прежде. Но возможно, у нее не было выбора, вдруг ей угрожали…
– Эдвард Мэнокс, – произнес я.
Выступив вперед, он встал прямо передо мной. Я не ожидал увидеть такого красавца.
Повторив выдвинутые против него обвинения, я спросил:
– Что вы можете ответить на них?
– Они верны, но все не так просто, как кажется! Герцогиня знала меня – я сын жившего по соседству дворянина – и пригласила учить ее подопечных музыке. В то время Кэтрин Говард исполнилось тринадцать лет, и она казалась… вполне созревшей девицей. Она проявила необычайные музыкальные способности…
Верно, я и сам заметил их, радовался ее таланту и развивал его.
– Однако ее успехам слегка мешали капризы, игривость… и красота. Она пообещала, что подарит мне свою девственность, но вскоре герцогиня застала нас целующимися на лестнице. Она раскричалась, отвесила Кэтрин пару затрещин и назвала ее глупой девчонкой, которая попусту растрачивает себя. Леди не считала, что я гожусь в мужья ее воспитаннице. И выгнала меня… – Он нерешительно помялся. – Но до отъезда Кэтрин успела прогуляться со мной по саду. Она уверяла, что любит меня и всегда будет мне верна.
Невыносимо было слышать его слова, невыносимо видеть его, такого добропорядочного, молодого, честного.
– Я зарабатываю на жизнь, давая уроки музыки, – добавил он. – Последнее время я жил в Чертси. И вот получил вызов в Лондон для «ответа на некоторые обвинения». Прошу вас, господа, поверьте мне. Когда я познакомился с ней, она была всего лишь Кэтрин Говард, одна из подопечных герцогини, и я не сделал ничего дурного. Она пообещала, что будет моей, но не сдержала слово. А с тех пор как она стала королевой, я никому не говорил, что знал ее. Это был мой секрет.
Ох, пора от него избавиться! Один вид удачливого учителя терзал мою душу. Он заигрывал с юной Екатериной и прежде меня пробудил в ней чувственные желания. Он был ее первой любовью.
Его увели и притащили Дерема. Обольстительного наглеца Дерема. Ему тоже предъявили обвинения и предоставили слово для оправданий.
– Она моя жена, – вызывающе заявил он. – Мы обручились два года тому назад. И уже жили как супруги, но потом она поехала служить ко двору, а я отправился в Ирландию… Поскольку мы решили, что нам обоим надо для начала добиться солидного положения. В общем, я достиг там кое-какого успеха…
М-да, за счет пиратства, как мне помнится.
– Но вообразите мое удивление, когда по возвращении я узнал, что мою юную жену теперь величают королевой Англии. Разумеется, я поспешил к ней, желая вернуть ее обратно, и она, проявив любезность, назначила меня секретарем. Но, увы, я обнаружил, что ее сердце занято… Томасом Калпепером.
Нет. Нет.
– Вы упомянули, что «жили как супруги», – сухо произнес Кранмер. – Уточните, в каком смысле…
– В том смысле, что мы, имея намерение пожениться, часто совокуплялись.
Я глянул на этого длинноногого пирата, живо представив, как он ложился на мою Екатерину, ласкал ее сокровенные прелести, содрогался в страстных биениях и изливал в ее лоно свое разбойничье семя.
Камешек, тот камешек в ее чреве… так вот ради чего его туда поместили… Наверное, сама Екатерина нашла шарлатана, чтобы тот помог ей скрыть необузданное вожделение.
Я почувствовал, как к горлу подступает тошнота.
– Она обещала, что станет вашей супругой? – резонно спросил Кранмер.
– Мы называли друг друга мужем и женой. Уезжая в Ирландию, я доверил ей все свои деньги. Помню, как обнимал ее на прощание, а она со слезами говорила: «Ты забудешь обо мне в своих странствиях… Откажешься от своего слова…»
«Но это она не сдержала клятвы и изменила ему, – подумал я. – Боже… сколько же можно терпеть такие муки? Почему я не испытываю гнева? Давай же, разъярись, пусть ярость уничтожит эту агонию!»
– Вызовите Тома Калпепера, если желаете новых подробностей! – крикнул он, когда его уводили из зала.
Дюжина прищуренных глаз обратилась на меня. Казалось, сердце мое готово разорваться, мир рушился вокруг меня, но я сумел вымолвить:
– Арестовать Калпепера. Допросить его.
Донесшийся из-за двери топот ног возвестил, что гвардейцы бросились исполнять приказание.
И тут всплыли в памяти жестокие и мучительные подробности. Притворное целомудрие Екатерины, которое мне не хотелось осквернить, – по этой причине я в крайней спешке устроил наш брак. Наша брачная ночь, когда она вела себя как распутница, шлюха, давно познавшая сладость любовных утех. Сирийские умащения, подаренные Деремом. Калпепер и Екатерина, куда-то запропастившиеся во время моей болезни. Ее коварное кокетство, яркий румянец по утрам, который я наивно приписывал религиозному воодушевлению после мессы. Запертые двери в Йорке, а на следующее утро – славная история о шотландских убийцах, лживые уверения и притворные поцелуи. Господи!
Я заплакал, опустив голову на стол. Шляпа скатилась. Я знал, что мои волосы изрядно поредели, но сейчас мне было все равно. Я сидел здесь перед всеми все равно что вовсе без одежды, мой позор был выставлен напоказ, однако меня это не волновало. Все заслонило огромное горе. Я любил Екатерину целомудренно и преданно. А она оказалась лживой блудницей, похотливой самкой, которая отправилась служить ко двору, чтобы «добиться солидного положения».
Откинувшись на спинку кресла, я закричал:
– Меч! Меч!
Никто не шевельнулся.
– Принесите мне меч! – приказал я. – Я убью ее, убью… Она никак не могла насытиться любовными оргиями, так пусть захлебнется смертельной агонией! – Я глянул на советников. – Друзья, я хочу, чтобы она терзалась! Корчилась в жестоких муках! Ведь любовный экстаз охватывает порой каждую частичку нашего тела! Так пусть всем телом своим она ощутит мою дикую боль.
Мне нужно просто отомстить! Почему они не понимают меня? Их короля переполняет страдание… Пусть виновница страдает так же.
– Вы что, оглохли? Я сказал: меч!
Впрочем, я же не смогу убить ее самолично. Мне недостанет сноровки.
– Нет, призовите сюда фехтовальщика!
Кранмер простер ко мне руки. По его щекам тоже текли слезы. Но слезы бывают разными, а мой плач рождался в самых недрах кровоточащей души. В ее бездонном источнике. И переполнявшая меня боль порождала неудержимые рыдания.
– Прекратите! Прекратите!
Не в силах более терпеть эту пытку, я вцепился в Кранмера и заорал так, словно хотел вывернуть наружу все свои внутренности, избавиться от самого себя.
Измена. Меня опять предали. Невыносимо! Словно огонь жег меня изнутри. Моя жизнь и моя любовь обернулись ложью, меня окружали притворные любезные маски, а под ними мерзкие…
Меня вывернуло прямо на стол, и я с отвращением смотрел, как рвотная масса стекает на турецкий ковер. Жизнь моя подобна вонючей блевотине; вот все мое раздрызганное, прогнившее, изменившееся до неузнаваемости бытие.
Не знаю, кто уложил меня в постель. Я бредил, совсем обезумев. Перед уходом я приказал разыскать Уилла и привести его ко мне.
В кровати я провалялся не вставая два дня и все это время провел в темноте, не разрешая открывать шторы. Мне связали руки шелковыми лентами, чтобы я не повредил себе. Вспышки ярости неизменно сменялись рыданиями, заснуть не удавалось. Воспоминание за воспоминанием всплывали в моей голове, одно мучительнее другого, и я бился в бесконечной агонии. Погружаясь в легкое забытье, я видел жуткие кошмары. Временами меня накрывала очередная волна лютого гнева, и я желал только одного – вырваться из плена собственных мыслей.
Душевные мучения не ослабевали, но в итоге я обессилел физически и впал в полное изнеможение и неподвижность.
108
Очнувшись, я увидел скорбное лицо Кранмера. Он стоял у изножья моей кровати. Долго ли он торчал тут? Что ему нужно?
– Ваша милость… мой возлюбленный король… – начал он, сделав шаг в сторону изголовья.
Возлюбленный. Только старцы отныне могли так обратиться ко мне, и только в устах старика я мог счесть это слово правдивым.
Может, они действительно переживали за меня? Боялись за мой рассудок или за мою жизнь? Увы, я не умер от горя и не обезумел, что подарило бы мне блаженное беспамятство. Я остался самим собой, с неизбывным мраком в душе, но в здравом уме. Ничто не облегчало мою боль.
– Кранмер. – Я кивнул ему, разрешив приблизиться.
– Мы обнаружили один документ в письменной шкатулке Калпепера… обыскали его жилье, пока он развлекался на соколиной охоте. Его уже арестовали.
Он вручил мне письмо с таким виноватым видом, словно сам написал его.
«Кэтрин». Безумные, бестолковые «встречи». Тут не могло быть подделки, ибо в каждой строчке была видна ее манера.
«Как несчастна моя судьба, не позволяющая мне неизменно находиться в Вашем обществе».
«Несчастной судьбой», которая разделила их, был я, мое существование, мое присутствие.
О, почему рана в сердце не затягивается теперь, когда я знаю все? Почему остроту потери не притупляют будничные подробности измены? Как ни странно, именно мелкие шипы колют болезненнее всего…
«Ибо более всего в жизни я мечтаю видеть Вас и говорить с Вами».
Когда-то я сам писал Анне Болейн почти в тех же выражениях: «Ни один язык, ни одно перо не смогут передать, какую величайшую боль причиняет ее отсутствие».
Значит, Екатерина безумно обожала Калпепера.
Нет, ее любовь не могла быть такой стойкой. Ею завладело простое вожделение, а не очарованность.
«Вечно Ваша до скончания жизни, Кэтрин».
Она ни разу не написала мне письма.
– Благодарю вас, Кранмер, – задумчиво произнес я. – Полагаю, лучше всего вам сейчас пойти и исповедать ее.
На следующий день, ожидая вестей от Кранмера, я узнал, что Уилл получил новые сведения от леди Байнтон, замужней сестры Екатерины.
Из ее красноречивых объяснений выходило, что Дерема вынудили к этой связи. Она пыталась смягчить его участь, и ее свидетельство опередило признание пирата.
«Как похоже на Екатерину, – подумал я. – Она желает то одно, то другое, словно ребенок, выбирающий безделушки на летней ярмарке: хочется вот это – нет, лучше то. Но время развлечений закончилось».
Наконец пришел Кранмер, весь дрожа от волнения.
– Все в порядке, – тихо произнес он. – Она сделала признание. Можете ознакомиться с ним.
Исполнив тяжкое поручение, он вручил мне бумагу.
– А в каком… в каком она состоянии?
Ну расскажите же мне что-нибудь, во что она одета, как выглядит… Господи Иисусе, неужели я все еще люблю ее? Я едва не плюнул от презрения к самому себе.
– В отчаянных стенаниях и горести.
Притворство! Вся ее жизнь – сплошная игра. Но что, если она изменилась? Нет, невозможно.
– Что она сказала о Дереме?
Кранмер неохотно достал свои записи.
– О Дереме она сказала: «Он часто домогался меня, иногда прямо в одежде, два или три раза раздевался, но никогда не обнажался полностью, на нем всегда был камзол и, как мне помнится, лосины, он просто спускал их».
Она помнила мельчайшие подробности, смаковала их! О боже! Прямо в камзоле…
Мне вспомнилась наша брачная ночь, когда она овладела мной… это ее возбуждало…
Казалось, я уже пережил пик страданий, но ежедневно новые подробности поднимали их на иные высоты, и апогеем стало ее письменное признание. Мне хотелось прочесть его и умереть. Я уже свел счеты с былой жизнью, и осталось лишь покончить с этими смертными муками.
Признание было адресовано мне. Итак, она все-таки написала мне письмо.
Она опять обманывала меня! Она опять солгала, солгала даже в ее «чистосердечном» признании. Почему она не упомянула о Калпепере?
И в то самое мгновение умерла моя любовь к ней. Я увидел во всей полноте ее лживую сущность.
Я с признательностью взглянул на Кранмера, который едва сдерживал слезы.
– Благодарю вас. Вы прекрасно справились с моим поручением, – сказал я. – Верный слуга не тот, кто охотно исполняет приятные обязанности, но тот, кто взваливает на себя скорбную миссию. Любой рад услужить жениху, да некому обрядить покойника.