Помоги проекту - поделись книгой:
Однако не будем о грустном, друзья мои: наука в наше время развивается быстро, а техника и вовсе стремительно, однако от похищенного мгновенья до полного исчерпанья вечности ей еще предстоит очень долгий путь. И без того история нашего совокупного духа склонна застаиваться, выпадать из времени, – недаром же она заляпана белыми пятнами даже поболе, чем старинная географическая карта. Эти застои, кажется, что глухи и безвидны, как смерть безо всякой надежды на воскресение. И самое худшее, что не определены их сроки, – ведь даже узник в темнице знает, когда выйдет на волю, и считает дни. Это мне напоминает самую бездарную из детских игр «замри-на-месте», когда ты оказываешься целиком во власти какого-то резвящегося юного болвана. Казалось бы, такая пауза нам позволяет оглядеться, верно оценить и себя, и жизнь в целом, вникнуть в ее подробности без суеты и спешки. Но, в том-то и беда, что мир не делается более внятным, а будто вообще теряет смысл, – напоминает мертвое тело, которое, как ни анатомируй, отнюдь не приблизишься к пониманью ушедшей из него жизни. Однако исторические пустоты, повергающие душу в смятение, это и зачистка ментальных пространств от ложных образов и напрасных упований, как общественных, так и сугубо личных. Полагаю, как раз пришло время в нашем общем доме устроить генеральную уборку, – сами видите, какой тут беспорядок и неуют. Напрасно думать, что забившись в свой здешний чуланчик, мы избежим всеобщих бед, – увы, нынешняя действительность воистину глобальна, с этим не поспоришь. Пожалуй, наш мир надо уже весь целиком поставить на капитальный ремонт, – косметический не поможет. Однако дремлет гений современности, способный породить истинно свежую мысль вместо безвольных теорий, которая нас вдохновит каким-то небывалым, освеженным чувством, – да и кто б, скажите, к нему нынче прислушался? Остается уповать на тихие, неброские перемены, что вершатся и в самую пустопорожнюю эпоху, образ которой когда-нибудь сам собой прояснится, хотя б задним числом.
Но мы-то с вами теперь путешественники, а не насельники жизни, нам стоит поторапливаться. Нельзя сидеть сложа руки и ждать благоприятной погоды, – я так сидел годами и, оказалось, бесплодно. Коль ветер не дует в паруса, а кругом одни только веянья, довольно противоречивые, приходится идти на веслах. Понятное дело, это рабский труд, но и заслуга. По молодости доверчивый к существованию, я ждал, что вожделенный плод, как дар благодати разом упадет ко мне в руки, но жизнь мне дарила – во множестве, надо признать, – лишь скудные подарки, словно подавая милостыню. Однако я убедился, что провидение благоволит к любому усилию: щедро вознаграждает даже и бестолковое, но искреннее. Напрасно ты, Магеллан, сейчас дуешь в парус бумажного кораблика, который только символ нашего пути и постоянное о нем напоминание. Все мы тут обленились на дармовых, хотя и небогатых харчах; хуже того – вручили ответственность за свою жизнь нашей бездарной, вороватой, но, в сравненье с прежними, довольно-таки, надо признать, снисходительной администрации. В таком поганом райке наша воля ослабла и ум постится, притом тщетно, вовсе не благоговейно. Так давайте ж наконец себя покажем мужчинами, вместе наляжем на весла. Так, так, еще и еще, до пота, до боли в суставах, до мозолей, до кровавых волдырей!
Мы ж не только душа, но еще и тело. В детстве я был белоручкой, презирал физический труд да и просто физкультуру, как занятия плебейские. Разумеется, был неправ: усилия душевные наверняка родственны телесным или как-то с ними перекликаются. Это известно любому йогу, даже доморощенному. Но недаром и монастырские уставы предписывают ручной труд. Помахали руками – и стало даже не просто легче, а вернулась надежда. Теперь, в данный миг, у меня рождается чувство, что мы в преддверье новой жизни, словно б и вовсе накануне мироздания, – оно все перед нами, цельное, еще не растраченное, никем не расхищенное. Это и тяжкое, но, могу похвастаться, и замечательное свойство моей натуры – переживать, бывает, по десять раз на дню чувство гибели и возрожденья мира. Случается за один день пережить, если не целиком мировую историю, то, по крайней мере, ее ритм – все расцветы и упадки. Так и раскачиваюсь весь день на волнах, не морских, а уж океанских… Извините, господа мореходы, я опять заболтался. Слов у меня полон рот, так и тянет от них отхаркаться и отплеваться. Но редко восходишь к чистой музыке мысли и чувства, – здесь нужно особое вдохновение.
Кажется, друзья мои, своим общим усилием, физическим и символическим, нам удалось преодолеть жизненную паузу. Глядите – солнце было замершее на полпути, вновь покатилось к зениту. Пейзаж потихоньку меняется, хотя и незаметно глазу. Он вроде бы прежний, и все ж в нем копится непривычная странность. Резво колышутся травы, будто играют волны у отдаленных холмов. Он по-прежнему красив, но чувствую – меняет смысл. Я уже не так ему доверяю, как раньше. Этот красивый пейзаж был привычно приятен, – почти физически, как почесыванье пяток. Мы давно исчерпали все его сюжеты, не единожды проиграли на струнах души его симфонию, обильную, но все ж не безмерно. Он умиротворял, но уже не будил мысль, не бросал вызова, то есть не рождал потребности вчувствоваться, вдуматься, обогатить фантазией. А так ли нужна красота, не одаряющая восторгом? Корабль плывет, – за окном пока еще родина, но она скоро обернется чужбиной. Отчуждение родного – это кошмар нашей жизни, горький искус. Но это и возвращенная свобода. Родное всегда манит и кличет, способно и задушить в своих родственных объятиях, то есть низвести наши с вами мятежные, демонические души, способные к небывалому творчеству, до более-менее пристойного человеческого измерения.
Я говорил, что по натуре домосед. Даже и в странствиях, тащу свой дом на закорках, будто улитка. Но уж сколько раз меня обманывало самое родное, тихо, незаметно чем-то подменяя свою прежнюю сущность. Здесь, может, и я сам виноват, уверенный, что лишь я имею право меняться, а благоволенье ко мне всего, что окрест, как раз и заключается в его неизменности. Оттого и тревожное чувство, что вокруг предательство. Да ведь и у вас так же. Каюсь: возможно, я и сам подхватил вирус предательства. Ведь прежде, как и вы, был весь в путах повседневных обязанностей, в той или иной мере подотчетен разным людям – ближним и дальним. Они наверняка объявили мой уход дезертирством. Но что делать, если я вступил в годы наивысшей ответственности перед жизнью и смертью, требующей полной свободы и подотчетности только лишь своему естеству. Это был мой выстраданный разрыв со всем прежним существованием. Я пришел в санаторий в метафорической, метафизической и чисто физической наготе. Тут я надежно припрятан от своего прошлого, – для меня было б невыносимо и бесцельно общаться с призраками былого.
Океанский пейзаж за окном пока еще в легкой дымке. Погодите, друзья мои, он скоро укутается непроглядным морским туманом, в котором, кто знает, какие нас подстерегают опасности и ждут чудеса. Впрочем, чудеса на нашем корабле это почти обыденность, что едва ль не упраздняет само понятие чуда. Да и вообще в этом санатории сколько людей – столько и реальностей. Наверняка избыточно для одной эпохи, даже такой лоскутной, как наша. А ведь у нас не только болтуны и свихнувшиеся словоблуды, не одни Наполеоны, Аттилы, Сталины, Гитлеры и Чингисханы, не только Фурье, Сен-Симоны и Марксы, то есть те доброхоты, что ввергли мир в больший разор, чем все злодеи вместе взятые. Нет, наш санаторий просто кишит Толстыми, Шекспирами, Эйнштейнами, Моцартами, Рафаэлями, Микеланджело, а есть еще и анонимные гении, даже создатели новых искусств и наук, чье новаторское слово так никогда и не будет услышано, – увы, тупо скаредный, притом вовсе непрактичный мир, который уже и не верит ни во что хорошее, отвергает наш дар гениальности. Вот неврученный дар и томится, только растравляя душу. Да и друг друга мы разве слышим? Любой из нас себя упасает от чужих видений, которые тут почти материальной плотности, – возводит стену без единой щелки, чтоб защитить свой непротиворечивый увлекательный мир. А себя самих так ли мы хорошо знаем, коль даже в зеркале нам предстоит не до конца правдивый образ, изрядно подправленный нашим честолюбием?..
Вы чувствуете, господа мореплаватели, что затишье кончилось, ветер крепчает? Стонут, как растревоженные духи зла, вековые липы в нашем парке. Здесь всегда было тихое место, лишь недавно стали прорываться ураганы, круша деревья и грозя нашим стенам. Вот она, глобализация в действии: где-то за тысячи километров, возможно, в цивилизованной стране, нарушили экологию, и уже к нам рвутся беспощадные вихри. Но когда действительность не была глобальной? Наш глобус, поверьте, еще преподнесет нам такие сюрпризы, что все наши умственные потуги окажутся детской игрой: вдруг да иссякнет Гольфстрим, превратив Европу в ледяную пустыню, и она уже не сможет распространять на весь мир свою вяло-корректную, сытую цивилизацию, – но для меня б это стало крушеньем, ибо моя душа воспитана Европой. Или, например, переменятся магнитные полюса, сбив все направления, перепутав север и юг, – или мало ли еще чего? А сейчас – как бы нам не сесть на рифы чьих-либо утопий, теорий, умственных спекуляций, неосновательных соображений и чистосердечных убеждений. Нет, милорд Кук, тут не поможет твой мореходный опыт, наша всепобеждающая дурь – вот единственная надежда. Нам надо переврать обратно целиком перевранный мир, иначе неизбежно его и наше собственное крушенье. Полный вперед, корабль умных дураков и придурковатых умников!
Шестой день путешествия
Привет вам, господа и товарищи, сироты века сего! Сразу хочу извиниться, что к вам пришел в одной сандалии. Не подумайте, что изображаю древнего Ясона. Уверен, что капитан должен быть всегда одет с иголочки и, конечно, по форме, но вторую сандалету, видимо, ночью спер кто-то из местных клептоманов. Но и у вас нынче вид вовсе не бравый, наоборот – унылый, потасканный, без намека на утреннюю свежесть. Должно быть, вам не спалось, как и мне, – обычно щедрая длань ночи для меня оказалась пуста. Еще бы, какая ведь буря, – наш утлый кораблик мечет, как щепку, с волны на волну, я даже три раза падал с койки. Теперь чувствую свое тело, – прежде, в период роста, а особенно полового созревания, оно задавало мне мучительные загадки, казавшиеся роковыми, а сейчас я себе иногда кажусь бесплотней ангела. Признаться, моя плоть, кроме как в юности, не доставляла мне особых хлопот, обладая исключительной способностью к самовосстановлению, – а вот раны душевные затягиваются не в пример медленней. Впрочем, близится время, когда обветшавшая плоть может и вовсе придавить душу.
Слышите, как надрывно, трагически вопят чайки, – устроили такой переполох, будто стараясь каждая перекричать другую. Наконец-то океан показал свой норов, – волны вздымаются выше окрестных холмов. Сейчас-то вы мне верите, что он прямое, наглядное опровержение какой-либо догматики, ублюдочного гуманизма, любой привычки и предвзятости? Да бросайте же весла! Уже нет надобности трудить руки и души, наша воля теперь ничто пред буйством океана. В иллюминатор и глянуть жутко, так разгулялась стихия. Кажется, хилые деревеньки скоро будут смыты со своих горок и мелких возвышенностей, да и всю округу – луга, поля, дороги, коровники и свинофермы – захлестнет вселенским потопом. Но смотрите, как мирно гуляют по лугам кони средь вздыбившихся волн. Может быть, это наложилось иль всплыло на поверхность какое-то давнее впечатление, хранящееся в нашей многослойной, бездонной памяти. По крайней мере, у меня нет других объяснений, кроме, разве, еще одного: мировой абсурд, спровоцированный всемирным иллюзионистом, старается нагнать нас, низведя путешествие к какому-то недостойному бурлеску.
А бывает, что из подсознанья или откуда-то там – может быть, из печени, селезенки, подвздошной кости, – прут какие-то бесы. Поглядите вон туда, да нет, левее… Видите две скалы, похожие на пару чудищ? Одно будто прильнуло к воде пастью, не в силах утолить свою бездонную жажду, другое – вовсе что-то непотребное: словно живое существо, подобное гигантскому осьминогу, играет своими щупальцами. Бр-р, какая мерзость, гаже некуда! Таковы, наверно, Сцилла и Харибда! Да не войте, господа, не рвите волосы, все равно не поможет. Лучше соберите в кулак все свое мужество да еще постарайтесь припомнить какую-нибудь молитву. Неужто в первый раз вам лавировать меж двумя смертельными угрозами? У меня-то постоянное чувство, что смерть и слева, и справа, уж не говоря о том, что и впереди, и позади. Речь даже не о физической гибели. В миг прямой опасности я как раз спокоен, срабатывает какой-то защитный механизм: кажется, будто это происходит не с тобой, а себя чувствуешь персонажем кинофильма, иногда – главным, иногда – эпизодическим. Хуже метафизическая тревога, когда в предсмертной муке мечутся мои мысль и чувство, стараясь не упустить вверенное мне мирозданье, – ох как трудно его удержать все целиком, полное вечно ускользающих нюансов; но главное не потерять его стержневую идею. Странно это, очень странно, сам удивляюсь, что мне приходится жить словно на его последней кромке, всегда рискуя рухнуть в никуда. Ведь у меня замечательная генетика, вроде сулящая безмятежное обитанье в мире, – все предки люди простых, внятных, широко востребованных профессий; даже смешно предположить, что в мою генеалогию замешался какой-либо ген безумия. Не понимаю, почему так случилось.
А Сциллу и Харибду, разумеется, не миновать без потерь. Ясно, что демоны требуют человеческих жертв. Не пожертвовать ли парой самых бесполезных членов экипажа?.. Да, вы правы, мои разумные спутники: взвесить пользу непросто. Так не найдутся ли среди вас добровольцы? Ну давайте, решайтесь, смельчаки, кто-нибудь из палаты героев иль стоики из философствующего отделения! Куда ж вы все разбегаетесь? Угроза не такова, чтоб от нее спрятаться под койкой, и сбежать не получится: у нашего ковчежца много входов, но ни одного выхода, – по крайней мере, он так и не найден. Не лучше ли в безвыходной ситуации проявить мужество? Добровольное самопожертвование, не самое ли это возвышенное деянье, доступное человеку? Молчите?.. Так и знал, что вы смельчаки лишь только в своих мечтах! Это не в осуждение: мелкотравчатая эпоха не рождает ни настоящих героев, ни подлинных стоиков, – разве что бесцельных разрушителей, вроде самоубийц или террористов-смертников. Спрашиваете, а мне ль самому не пожертвовать собой, явив достойный пример стоического мужества? Не буду вас уверять, что мне хватит решимости, но мне даже и мысли такой не приходило. Вы ведь не забыли, что я капитан, а значит, ответствен за наш кораблик, затерянный в океане жизни, за экипаж из людей, возможно, высокой, но беззащитной судьбы. Для вас я, скажем, свечка в кромешной тьме, из нее на миг выхватывающая ваши перепуганные лица. Я погасну – и ваш мир потухнет.
Ах, как безудержно несет наш кораблик, мы во власти ветров, – слышу, как трагически стонут провода эоловой арфой. Передать бы SOS, но кто во всем мире может спасти наши души? А в небесную высь мы свой SOS возносим непрестанно, – верю, что он услышан и когда-нибудь мы получим ответ… А вы заметили, что наша администрация вовсе не суетится? Видимо, только мы переживаем бурю, только нас несет прямо на скалы, а они, как сели когда-то на мель, так с тех пор – ни тпру ни ну. А ведь наша катастрофа обернется и для них бедой, – в здешнем санатории уж точно действительность глобальна… Теперь зажмурьтесь покрепче, наступает момент патетический: слева ненасытная Сцилла, справа хищная Харибда. Говорят, в миг смертельной опасности вся жизнь проходит перед глазами, но предо мной сейчас будто крутят засвеченную киноленту – лишь какие-то пятна и сполохи. Что ж за жизнь такая, если нечего вспомнить, кроме малой горстки мгновений добра и благодати? Да ведь и любой из вас наверняка может припомнить хотя б один блаженный миг. Вот и держитесь за него, вцепитесь намертво, как в спасительный обломок кораблекрушения. Полный вперед, господа мореходы, назад все равно пути нету!
…………………………………………………………………..
Ну хватит уже, откройте глаза! Мы не в жмурки играем. Ненасытного зева мы избежали точно, а если не досчитаемся пары чистых или нечистых, то велика ли беда? Или вы думали, что в столь опасном походе мы все останемся целы? Главное, что мысль моя не потерпела крушенья. Значит, судьба к нам благоволит и наш путь продолжается. Корабль плывет, господа! Может быть, именно я и посеял бурю, по оплошности раскрыв ладонь, где сжимал все ветра, – теперь-то я их уже не выпущу. Сейчас, как видите, вновь океан тих, только еще бегут резвые барашки, но это последние остатки его недавнего буйства. Не знаю, как вы, а я действительно испытал предсмертное чувство. В нем и правда нечто упоительное: будто яростная вспышка полноценного существования – не опасливого, не предусмотрительного, а в его полной конкретности, я б сказал, неотвратимости: никаких «потом» и «прежде», лишь только одно «сейчас». Такие приступы жизни драгоценны, потому редки, как самородок, и не то что кратки, а вовсе мгновенны, – даже подлинным героям духа и плоти они отпущены не слишком щедро. Остальные же от подобной героики всегда ускользают в мелкие дела, будни, обыденность. Это можно понять – и пристойней, и надежней укромность, чем обнаженное бытие, однако его покров не так прочен, как мы б хотели. Как ни увиливай, рано или поздно любому из нас придется испытать свое мужество…
Ого, товарищи, поглядите-ка в иллюминатор: там впереди по курсу, средь робкого подлеска высятся Геркулесовы столпы. Над ними две радуги вперехлест, а сами будто нерукотворные, сияющие, словно столбы света, павшего с небес. Ну и красотища! Я такое видал только в детстве после летнего грибного дождя. Вот и кончилось привычное, наконец-то мы избавились от родного приевшегося пейзажа. Да мы и вообще на самой окраине мифа, – теперь остается уповать только на свою фантазию. И нам не так-то просто будет различить, где глупое, где умное, где прозорливое, где близорукое, где слово насущное, а где напрасное. Это может подсказать только интуиция, но не воспитанная повседневным бытованием, пригодная только чтоб ускользнуть от мелких неприятностей, не попасть впросак, не споткнуться на ровном месте, а настолько уж тонкая, что способна в любой миг оборваться. Однако надеюсь, что впереди нас ждут чистые воды, без нефтяных пятен и вообще никак не загаженные цивилизацией. Глядите: там и сям расцветают острова. Вон смотрите, слева по курсу, что за галдящий остров? Говорите, чайки или гагары?.. Я, конечно, не орнитолог, но часто бывал в зоопарке и к тому же смотрел кино про дальние острова. Морские птицы, конечно, противно галдят, но все-таки не поднимают настолько мерзкого гвалта, от которого голова идет кругом, – будто склока в коммунальной квартире или нашей курилке…
Эй, мадам, а вы как сюда попали? В нашем санатории, казалось, окончательно и бесповоротно решена гендерная проблема: столь жестко поддерживается апартеид, что все слухи о женском отделении у нас кажутся не достоверней мифа про амазонок. Сейчас не будем обсуждать, разумно это или ошибочно, – хорошо или плохо, что мужчины у нас в результате приобрели традиционно женские черты; например, во всем руководствуются больше эмоциями, чем разумом. Тут якобы гуманная цель, чтоб не плодились дегенераты и неприменимые гении, которым самим жизнь в тягость. Но женщина на корабле, как известно, дурная примета, да еще это траурное платье, черное, как деготь или непроглядная ночь, выглядит недобрым предзнаменованием. Кого-то вы мне напоминаете, фрау, только не припомню кого. Вы из какой палаты, гражданка? Ах, вы не из палаты?.. И верно, вы так похожи на вечную спутницу моего прежнего существования, – то ль старую деву, то ль черную вдовицу. Я, конечно, догадывался, что все пути ведут к вам в объятья, но все ж надеялся, что вы меня нескоро отыщите среди здешних анонимов. Говорите, что вы, хоть и нежеланная, но необходимая пассажирка на любом корабле, особенно уходящем в опасное плаванье? Но не на корабле ж дураков, не на философском пароходе – дурак вас не боится, ему все по хрену, а истинный философ презирает. Наверно, я сам тебя и принес сюда, моя угрюмая спутница, притаившаяся, должно быть, в какой-нибудь моей мозговой извилине или душевном изгибе. Опасность уже миновала, а ты все еще тут. Запомни: твой выход в самом последнем акте, ты актриса эпилога, королева финала. Так что до поры сиди и помалкивай, а сейчас мне одолжи свой театральный бинокль. Неважно, что без стекол, он поможет сосредоточить зрение, которое у меня столь же рассеянное, как и мысли. К тому ж, выходит, он самый что ни на есть объективный – ничего не преувеличивает, не преуменьшает. Рядом с тобой, моя печальная соседка, вообще делаешься зорче, все видится яснее – без обычного флёра и привычных иллюзий.
Ну конечно, я так и думал. Какие там гагары, эти хлопотливые несушки? Это остров попугаев. Даже в пустой бинокль видно, насколько это склочные птицы: ссорятся, перекрикивают одна другую, даже дерутся – норовят попортить друг другу их красивое оперение. И впрямь одни попугаи! Должно быть, все другие существа убрались подальше от их гвалта и свар. Странный какой-то остров, никогда о таком не слыхивал. Должно быть, это не географическое место, а метафора, – возможно, и назидание. А мы с вами больше нуждаемся в свободе от каких-либо пут, чем в скучных поучениях, верно ведь? Это будет провал нашего похода, если он станет назидательным. И все-таки вот предположение: на попугайском, далеко не блаженном острове гнездятся души политиков, если точней – парламентариев, как от партии власти, так и всех оппозиционных, – привычно распускают перья и отчаянно бьются за каждый соблазнительный плод с любого дерева. Ты не согласен, Платон Иванович, говоришь, что не только парламентарии, но большинство людей способны лишь тупо твердить чужое? Спорить не буду, тебе видней. Уж тебе-то известно, что, если и говоришь свое, надежней прикрыться чужим авторитетом, – к примеру, Лже-Сократа из отделения хроников, уже лет пять, как насмерть отравившегося барбитуратами. Кто поверит новорожденной мысли? В своем отечестве может и найтись пророк, но только не в своей эпохе. Я-то предпочту сказать любую глупость, чем повторить чужое мнение, – потому, наверно, и очутился на корабле дураков. Но и ты ведь здесь, среди нас, вопреки тому, что так хитроумно упаковал свои мысли. Да ведь и многие тут себя маскируют великими образами, так пряча истинное, невероятное своеобразие.
Но хватит нам болтать, пора действовать. За весла, друзья мои, двинем подальше от острова, так похожего на метафорическое назидание. Океан тем и хорош, что любые напрасные, случайные образы тут легко смывает соленая влага. Скажу честно: день шестой мне уже надоел. Он не длинней других, но слишком витиеват и насыщен, – пролегал от утреннего уныния, через миг смертельной опасности, сквозь Геркулесовы столпы, мимо Острова попугаев, а дальше – беспредельное море. Ночь медлит, как с нею часто бывает, я сам объявлю антракт, попросту занавесив шторы. Сладких вам снов, мореходы!
Седьмой день путешествия
Считается, седьмой день – это день отдыха, товарищи. Однако нам отдых не светит, объявляю субботник. Должен вам признаться, что сам я ленив: сколь ни был бы увлечен делом, всегда мечтал, его закончив, наконец-то почить на лаврах. Годами, десятилетиями ждал этих лавров, но теперь говорю с полной искренностью: благословенна моя справедливая и предусмотрительная судьба меня ими так и не наградившая. Иначе теперь был бы похож на тот вон позеленевший памятник, наверно, прежнего владельца усадьбы, или просто бы холил свои благоуханные седины, – наши-то нечесаные гривы, хоть и седые, но вовсе не благоухают. А нынче, благодаря справедливой судьбе, как я себе позволю вяло дожевывать последний ломоть жизни? Полный вперед, господа, к будущему блаженству!
Мои сновиденья теперь стали совершенно морскими: этой ночью не задали ни единой загадки, не поманили каким-либо смыслом – только море, море и море, ничего больше. Мои сны теперь наконец выстроились цепочкой, так образуя морской путь, – и мысль моя немо парила над водами. И надо ж – именно сегодня поутру наш завотделеньем решил покопаться в моих извилинах. Думаю, не сам решил, а по указанию сверху. Он, конечно, посерьезней чем тот юнец, которого прежде выслали на разведку, но тоже не выдающийся специалист. Да еще алкоголик, благо спирта у медперсонала – хоть залейся. Я, поверьте, не ханжа, сам когда-то любил пиры, но пиры мудрецов, когда, согретые вином и дружбой, мы легко рождали новые, неожиданные мысли, изрекали удивительные слова, истинную поэзию. А они квасят в ординаторской с медсестрами и мелют всякую чушь; я как-то подслушал и могу вас заверить, что у них это похоже вовсе не на пир мудрецов, а на попойку с телками. Просто позорище: вчера, в самую бурю, этот кандидат медицинских наук, отец семейства, валялся пьяный меж кустов сирени, – странно, что не утонул, но пьяницам всегда везет. Разумеется, наутро был с похмелья, но допрос мне учинил с пристрастием. Мои сновиденья его разочаровали – там оказалась одна вода и никакой подоплеки. По-моему, и вообще снам не надо придавать чересчур большого значения, слишком они безответственны. Ты возражаешь, сновидец Иосиф Яковлевич? Может, в стародавние годы сновиденья бывали правдивы, но теперь лгут, – столь далеко зашло всеобщее оподление, что и глубь души тоже стала неискренней. По крайней мере, за последние годы ни один твой «вещий» сон не сбылся. Да и любые пророчества оказываются ложными.
О нашей игре точно прознали: недаром же он меня пытал ассоциациями к морским словам «океан», «буря», «мель», «остров», – а я назло ему подбирал самые дурацкие. Они всегда настороже, у них тут целая спецслужба – кругом наушники и соглядатаи. Да и среди нас полно трепачей или даже предателей. Увы, наш корабль не герметичен – сплошные утечки и протечки. Ты плохо работаешь, Карлос, недаром тебя исключили из партии за потерю бдительности. Но я, будьте уверены, держался, как кремень. В результате и этот мозгоправ от меня отклеился, пригрозив карой за нежелание сотрудничать. Интересно, что за кара? Всякие зверские методы им пришлось отменить после моих обращений в ООН, ЮНЕСКО, Совет Европы, Международный суд и отечественную прокуратуру, – пусть и безответных. С тех пор ко мне применяли только тихую пытку, прямо в голову транслируя радиопередачи, – от информационного мусора просто голова раскалывалась. Но я сумел отключить их назойливый транслятор, попросту слегка надавив на мозжечок. Если ж этот изувер имел в виду пресловутую сыворотку правды, то что им с моей правды, коль она умело маскирует истину? На месте главврача я давно б разогнал этих бездарных лекарей, неспособных поддерживать зрелую, разумную диктатуру да и всю эту мелкопреступную шоблу во главе с завхозом. Казалось бы, ясно каждому, что беспардонное воровство, наглая коррупция и откровенное беззаконие губительны для любого сообщества, тем более замкнутого. Но, правда, кто пойдет работать в наш зачуханных санаторий, кроме таких же, как мы, отбросов общества? Куда ни кинь, всегда подтверждается верное наблюдение, что любой народ заслуживает то правительство, которое имеет. Еще неизвестно, кто больший дурак: мы или те, что сейчас у власти.
Ладно, забудем этих гиен, которые падки только на мертвечину, – а мы-то живые. Право руля, лево руля – и полный вперед! Дайте-ка мне мой объективнейший бинокль. Ага, кажется, мы проходим Галапагосские острова. Глядите: на этом острове живут одни черепахи. Полная противоположность попугайскому острову – ни шума, ни гама, ни гвалта, неторопливое, потому очень долгое и, с виду кажется, вдумчивое существование. Куда торопиться, если ты всегда дома? И никаких склок, – уж по крайней мере, насчет раздела недвижимости. А пища, – какая нужна существу с такой вялой энергетикой? Пожевал листик – и на день хватит. Здесь, пожалуй, я бы мог поселиться, средь столь ненавязчивых и молчаливых соседей, навек обеспеченных жильем и питанием. Не исключу, что это по-своему блаженные души вполне достойных, немудрящих и домовитых людей. И все ж не так я себе представляю Золотой век, – этот остров скорей похож на мещанское болото.
А вы заметили, как начало жарить? Солнце у нас всегда было мягкое, жалостливое, а теперь пылает вовсю, – приварено к небесам, будто раскаленная добела монета, втрое больше американского доллара. Будем верить, что мы приближаемся к экватору, пересекаем какой-нибудь тропик. Но это лишь догадка – у нас ведь нет навигационных приборов, не сориентируешься и по звездам: после недавних звездопадов тут беззвездные ночи. Хуже, если это результат глобального потепления, – не выжег бы солнечный жар все окрестности, а то ведь засохнут цветы, погибнут деревья, а дальние холмы превратятся в барханы. Будет похоже на эти мерзкие острова слева по борту – обезлюдевшие, спаленные солнцем; там одни только руины да остовы разбитых кораблей. Когда у меня дурное настроение, – бывает из-за каких-то мелких неприятностей, а то и вовсе безо всякой причины, – мне примерно так и видится мое прошлое…
Ого, как сейчас тряхнуло! Все мысли вмиг разлетелись, и насторожились чувства. Уж не напоролись ли мы на какой-нибудь риф иль окаменевшую, неподвижную идею, которые всегда угрожают человечеству? Вполне возможно: те или иные подвохи нас поджидают на любом пути. Тихо, прислушайтесь: где-то в подполе сочится вода, – неужто получили пробоину? Правда, мне ночами и всегда слышится такое журчанье, словно тихие воды подмывают фундамент нашего санатория… О-го-го, держитесь за стены, господа! Еще один такой удар, глядишь, и дом развалится. Уже весь мир за окном перекосился и гримасничает. Теперь не сомневаюсь, что это именно рифы. Вряд ли землетрясение, у нас сейсмически спокойная местность, лишь изредка стекла дрожат и люстры покачиваются – то ль доносятся вести об извержении отдаленных вулканов или на соседнем полигоне что-то испытывают, не ядерное ли оружие? Обзавестись бы счетчиком Гейгера, – наверняка б оказалось, что тут повышенная радиация. Нас-то уж легко принесут в жертву науке и боеспособности отечества. Да не надо оправдываться, Эйнштейн ты сегодня, Гейзенберг, Бор или все равно кто из будущих погубителей человечества. Ты не хозяин, а слуга губительной мысли, беспризорной, однако и беспощадной. Общая мысль всегда в поиске – ищет, кому б себя подарить, подобно безымянным, неприкаянным духам, норовящим овладеть чьей-нибудь неукрепленной душой, доверчиво распахнутой им навстречу.
Глядите-ка, мореходы, вода прибывает. Вскоре обоймут нас воды до самого кадыка, проймут до селезенки. Спокойно, господа, не надо паники, вычерпывайте воду всем, что попадется под руку, – да хоть горстями. Было б досадно раньше срока кануть в море вечности. И надо чем-то заткнуть пробоину, – только чем? Возможно, это пробита брешь в моей фантазии, которая так и не дотянулась до Острова Блаженных и Золотого века. А может быть, вдруг иссякло вдохновенье? Имею в виду не внешнюю экзальтацию, которую демонстрируют бездари, а затаенное безумие, питающее любое творчество. Оно копится неисповедимыми путями и нежданно иссякает, – а потом, глядишь, и резервуар опять полнехонек до самого края… Господа из палаты конформистов, постыдитесь! Что за недостойные вопли, что за капитулянтство? Где ваше мужество? Позвать на помощь администрацию – значит признать свое поражение. К тому ж, это мы тонем, а они всегда останутся на плаву, – может, они и вовсе уже все разбежались с тонущего корабля, будто крысы; недаром я по ночам сквозь сон слышу гаденький цокот крысиных лапок. Но дело не в них, а в нас: по-моему, тут некоторые подхватили нечто вроде стокгольмского синдрома. Хотя при чем тут какой-то Стокгольм, который, может, и вообще не существует? Обожание тирана и при этом ненависть к непрошеным спасителям – самый обычный, естественный, общераспространенный тоталитарный синдром. Я иногда и в себе его чувствую, с ним борюсь, как могу. Короче говоря, остается уповать лишь только на Господа.
Что ты сказал, Фриц? Ну давай уж погромче, чтоб все расслышали, – а то у тебя какой-то странный акцент. Говоришь, Бог умер? Это, конечно, дурная, огорчительная весть, способная лишить последней надежды. Даже непонятно, почему продвинутые умы когда-то ее встретили с таким энтузиазмом. Я и сам застал обезбоженное время, студеное, будто поздняя, безнадежная осень, когда вера была уделом лишь темных старушек, толкущихся возле церковной паперти. Не буду утверждать, что ты не прав, знаю – ты личность чуткая до истерии, к тому же специалист в вопросах веры. Помню, ты сетовал, что тебя выперли с кафедры научного атеизма именно за прозрение гибели Бога. Для твоих коллег эта мысль оказалась еретической, учитывая, что они, как все атеисты, тайные суеверы. Они тебя, должно быть, и спровадили в наш санаторий. Ах, ты пришел сам, добровольно? Что ж, я тебе верю – из бессмысленного и бесцельного мира лучше убраться куда-нибудь подальше. В твоем прозрении была своя правота, но не вечная, временная. А сейчас я хочу вас утешить, господа, и тебя, Фриц, в первую очередь. Да, Бог действительно когда-то умер, тут не поспоришь. Его смерть была удостоверена передовой наукой того времени. Интеллектуалы Его похоронили не сказать чтоб торжественно – осыпая проклятьями и насмешками вместо благочестивых траурных речей. Но притом позабыли, что это воскресающий Бог. Он умер, и Он уже воскрес, теперь Он всегда с нами. Даже современная наука, давно перешагнувшая порог здравого смысла наущаемая демоном-путаником, теперь готова признать существование Бога как весьма основательную рабочую гипотезу, верно ведь, Альберт? Но это вовсе не значит, что мы сейчас вправе пассивно ждать благополучной развязки. Нашим искренним усердием будет призвана благодать. То есть нам самим следует проявить изобретательность и хоть чем-то заткнуть пробоину, – а то уже оскалилась в предвкушенье добычи наша черная спутница и морские птицы кличут так тоскливо, будто заранее по нам устроили погребальный плач. Если нет свежих идей, то хотя бы старьем – обветшавшими смыслами, изжитыми концепциями или, допустим, жеваной бумагой и хлебным мякишем, все сгодится. У нас же корабль дураков, а не какой-нибудь «Титаник». Поглядели б вы сейчас на себя, господа мореходы, как вы смешно суетитесь, затыкая брешь чем попало, будто разыгрываете водевиль. Это внушает надежду, – водевиль исключает трагедию. Мне всегда казалось, что даже и ангела смерти можно отпугнуть бессмысленным, дурашливым жестом. И знаете, друзья, какое мне вдруг пришло соображенье? Дурака всегда выручает беспечность, – если не подхлестывать жизнь, она сама как надежный опытный конь отыщет верную дорогу. Так давайте этот суетливый день седьмой, нам не давший отдыха, просто завершим многоточием. Жизнь мудрее нас, может сама разрешить, кажется, неразрешимое. Да и, как известно, утро вечера мудреней…
Восьмой (он же девятый) день путешествия
Вот, господа, мы и вплываем в наш восьмой день. Что такое, уже не восьмой, а девятый? Не буду спорить: восьмой день мог куда-то и затеряться. Выходит, неслучайно я проснулся с неким чувством потери, по себе оставившей вину, как обычно бывает, преувеличенную. Признаться, самый миг полупробужденья был для меня ужасен: казалось, будто меня обстали все мои грехи и грешки. Каждый в своем облике, всяк уродлив и немилосерден. Каждый чем-то и соблазнителен, как создание гениального живописца. Да, холит мир свое зло, питающее вдохновенье творцов, а застенчивое добро редко кто способен терпеливо взращивать, – даже в моем пылком воображенье оно безлико. Сама эта пропажа меня вовсе не удивляет: в моей жизни полно таких вот пропавших, ускользнувших, запропастившихся дней. Чтоб удержать свои дни все до единого, нужна постоянно бодрствующая, напряженная воля, притом исключительно бережное отношение к собственной жизни. А мне, честно говоря, в последнее время бывает и тошно, и скучно ее проживать день за днем, так и хочется устроить каникулы, опустить денек-другой, а некоторые, унылые, ущербные, задним числом вымарать из биографии. Но так ли это просто? Не бывает дней навсегда потерянных: забытый или вычеркнутый, случается, саднит, отравляет существование, будто какой-нибудь тайный гнойник человеческий организм или утаенный порок – душу. Да еще ведь сколько вокруг свидетелей и соглядатаев, которые тебе не дадут избавиться и от мимолетного мига. Как мечтать о цельности, коль мы не сами по себе, а словно поднадзорные, будто всегда на подмостках, – можно сказать, не перекрестке чужих мнений. К примеру, ты, Гамлет, себя видишь героем, а кто-то – шутом, симулянтом, могильщиком или просто уродом. Ведь мы бережно коллекционируем собственные победы, а партнеры и почтенная публика – наши заминки, фистулы и провалы.
Впрочем, нынешняя потеря, думаю, чисто химического происхождения. Коварные снадобья, которыми нас тут пичкают, чтоб обескрылить, убить своеобразие, кое-как приладить к теперь ущербному мирозданию, я всегда прятал за щеку, а потом выплевывал в унитаз. А тут, задумавшись наверняка о чем-то значительном и судьбоносном, я проглотил целую горсть этой губительной, человеконенавистнической химии. Странно ли, что проспал целый день и две ночи. Мне и не жалко этих выпавших суток, хотя немного все-таки обидно, что я пропустил свою любимую, крутобедрую цифру, – иначе наше путешествие оказалось бы чересчур последовательным и даже гладким, что сковывает фантазию. А тут мне пришлось будто перескочить через ямку.
У нас нет навигационных приборов, но внутреннее чувство мне подсказывает, что, пока я спал, мы уже миновали экватор. Есть морская традиция – это событие отмечать карнавалом, устраивать праздник Нептуна. Капитан одевается Владыкой морей, похожим на спившегося матроса, команда изображает якобы морских чертей, то есть каких-то условных страхолюдин, а новичков ради шутки одетыми купают в бассейне. Немного жаль потерянного праздника. Может, нам было б и неплохо немного развеяться от тяжеловесной заботы о прошлом и будущем, насущном и постороннем, но зачем изображать дураков, коль мы и так дураки и вечно в дураках? Зачем карнавал, если вы и так всегда в чужих масках, – только я один, без маски, даже, в отличие от тех вон статуй, и без фигового листка, чтобы прикрыть срам. Да и купание все равно б не состоялось: сами знаете, что наш бассейн по тупому нераденью администрации обмелел, заболотился, кишит лягушками и тритонами, а из парковых фонтанов сочится ржавая, гнилая вода. Какое тут купанье?
Мы лишились карнавала, зато, видите, я оказался прав: жизнь сама все разрешила – катастрофа, как и праздник, остались в этом потерянном дне, и наш корабль снова плывет. Не будем же оглядываться в прошлое, оставим его за спиной, – сам-то я к нему прежде относился так бережно, что не шагал по жизни, а будто пятился. Словно прошлое было моей главной заботой. Я, конечно, против беспамятства, но большего попечения заслуживает все-таки будущее. И я вам торжественно клянусь, что больше не потеряю ни одного грядущего дня, которые нас приведут к блаженству. Поглядите, как за окном изящно колышется парк, шелестя листвой, помавая ветками, и свежая рябь игриво проносится по луговым травам. Это полноводный океан жизни бурлит за окнами; чую, как от дальнего острова, еще не видимого за горизонтом, к нам доносится аромат блаженства. Как, друзья мои, вы не чувствуете блаженного запаха, наоборот, ощущаете вдруг пахнувший смрад? Вот и правильно, что именно я капитан, коль у вас нюх только на зловонье. Но ведь и правда чем-то смердит, кажется, вон оттуда. Видите островок слева по борту, в прогале главной аллеи? Дайте-ка приглядеться! Ого, тут какой-то злобный гротеск, там же сплошные свиньи – хрюкают, жрут, гадят, подрывают древесные корни. Как ни скептически я отношусь к нынешней цивилизации, но все-таки ей не приписываю сплошное свинство. Хотя не спорю: чтоб выявить скотскую сущность современного человека, не требуется и волшебной палочки. Ах, по-твоему, это не остров, а наша свиноферма? Значит, мы различно видим окружающий мир: для меня он – волшебство, тайна и символика, а для тебя – не иначе как загаженный скотный двор. Я давно уже заметил, что по натуре ты типичный свинопас, а не романтик. Тебе б не с нами быть, а среди наших тиранов, которые тоже в некотором роде свинопасы, – для нас почти богоравные, – ведь к нам относятся, как к свиньям. Правда, для тирана ты чересчур слезлив и сентиментален.
Моя личность, – или не знаю, как назвать этот привычный конгломерат чувств, ощущений и мыслей, – как я вам уже признавался, не цельна, потому и мир для меня обрывочен; эти сполохи некой реальности проще всего назвать островами. Вот и наш парк с его обомшелыми статуями и цветниками, слишком похожими на надгробия, мне видится островом мертвых. Прошлое тут не умерло вовсе, а длит свое вялое, неполнокровное существование. Подчас оно, будто вампир, питается нашим воображеньем, втирается в душу, старается приманить нашу память, заставив нас печально бдеть у родных могил. Мы вопрошаем своих мертвецов, которые нам способны поведать только о смерти. Лучше быть самым распоследним маргиналом на земле, чем даже царем в обители мертвых. Цель нашего морского похода как раз таки избавиться от мертвечины, только лишь тогда мы обретем блаженство.
Вон там, средь лугов и пажитей, мне видятся островки с разнообразными частицами жизни, – каждый из них в цвету или в упадке. Из этих фрагментов я мучительно создаю цельную картину или, можно сказать, карту мира и очень редко в полноте обретаю себя. Островки ж эти час-то рассеиваются, как дым. А вот на горизонте виденья городов. Какие они маленькие! Но все-таки можно ухватить их общий, а верней, обобщенный облик и смысл. Знаю, что не суждено мне там побывать, коль так и не удалось окончательно выпутаться из родного города, который держит и не отпускает. А когда я попытался из него вывернуться, как из надоевшего сновидения, то взамен или вдобавок получил этот глухой, немой санаторий для потерянных душ. Однако склады памяти изобильны, она, будто птичка, склевывает все крохи знаний, – так что дальние города вдруг оказываются под рукой. Ну если и не совсем под рукой, то в горизонте воспоминаний о возможном, но несбывшемся. Как и история, во мне живет также и культурная география. Никогда не был в Париже, но могу мысленно прогуляться по всем его улицам, слыша его терпкий, эклектичный запах. Во мне живет старый Иерусалим, с его узкими путаными улочками подобный хитроумному лабиринту; гордый Рим, многослойный, как наша память; туманно-романтический Лондон; грандиозный и хищный Нью-Йорк, распространяющий свою злую ли добрую мощь по всему свету. Если честно признаться, то некоторые города для меня будто в дымке. Даже Мадрид или Барселона чересчур обобщены, почти до потери конкретики, не говоря уж о европейской мелочи, которая мне видится в каком-то своем готическом единообразии. Но все-таки, наверно, моя душа и впрямь всемирно отзывчива. Я иногда перебираю эту свою коллекцию городов, с тем же сладким чувством, как в детстве – коллекцию марок, где хранились цветастые клочки иноприродной праздничной жизни.
Но я опять заболтался. Когда-то моя мысль была целенаправленной и упорной, теперь постоянно сбивается с курса, подхватывая любую, даже случайно присоседившуюся тему. Но беда ли это, коль крошки истины будто прилипли к моему языку, – вот я им и верчу так и сяк, пытаясь выплюнуть хотя бы мельчайшую. Уверен, что не о таком путешествии мы мечтали в детстве, когда романтика своевольной мысли не кажется привлекательной. Конечно, за годы жизни мы приобрели горький опыт многих разочарований, но так ли уж повзрослели? Где-то в глубине души, будто озимь, всегда таилась инфантильная мечта о морских приключениях из когда-то прочитанных книжек. Может, сейчас было б неплохо повстречать пиратский корабль. Однако наше море нелюдимо – за столько дней ни одного встречного или сопутствующего кораблика. Должно быть, чересчур индивидуален наш путь, а все другие, кроме нас – дурачков, давно отчаялись найти Остров Блаженства.
Лично мне и теперь хотелось бы пережить нечто увлекательно-романтическое, вроде нападения пиратов. Конечно, не натуральная встреча с кровожадными хамами, а в легкомысленно-книжном или голливудском духе. Я, конечно, понимаю, сколь наивна романтизация морского разбоя. Жизнь не Голливуд, увы, и не роман для подростков. Пираты, как мы знаем, и сейчас не перевелись, но где теперь найдешь капитана Флинта? Остались полные отморозки, даже и без привычной атрибутики – драных колетов, кривых сабель и кинжалов в зубах. Вместо этого – списанный американский камуфляж и автоматы Калашникова. Теперь это не романтика, а только бизнес и ничего личного. При попустительстве, заметим, ООН, ЮНЕСКО, ПАСЕ, ОПЕК, СНГ, НАТО и не знаю, каких там еще карательных ведомств и грозных аббревиатур. Если бы с ними боролись всерьез, могли б организовать, что ли, международные конвои. Да хоть снабжали б суда какой-нибудь базукой. Наоборот, я читал какую-то международную инструкцию, которая запрещает в случае нападения не только сопротивляться, но и вообще «каким либо образом провоцировать агрессию нападающих». Думаешь, сговор, заговор, мировая закулиса? Да ну, чепуха! Вы в своей палате конспирологов психи на всю голову. Уверен, что мировым злом никто не руководит, потому с ним бороться почти бесполезно ибо недоступен его корень, который можно было бы выкорчевать, – а точнее, он вовсе отсутствует. Зачем предполагать заговор, коль нашего совокупного зла хватит, чтобы замутить все мироздание? Зло самоорганизуется, оттого неискоренимо.
Да, собственно, мы и так в руках злодеев, еще похуже пиратов, хотя их зло теперь не грубое, а бархатное. Этот наш плен и метафизический, и самый реальный во всем своем паскудстве. Однако наши властители в последнее время будто затаились, стали неуловимы, почти как мировая закулиса. Их присутствие теперь сделалось ненавязчивым. Вы уже наверняка заметили, что сами собой, потихоньку сошли на нет нудные тренинги, завял кружок трудотерапии, давно не проводятся чемпионаты санатория по шахматам, шашкам, домино и волейболу; стенгазета сообщает давно устаревшие новости, верней, оглашает позавчерашнюю ложь; не слышны спевки здешнего безголосого хора, – вот это я только приветствую: даже и при отсутствии музыкального слуха их блеянье буквально раздирало мне уши. Не удивлюсь, если нас больше не будут пичкать химией и моя задница наконец отдохнет от уколов здравомыслия. И тогда целиком прояснится сознание – сокровенные эмблемы бытия станут отчетливы до омерзения, как награды армейского ветерана.
Но все же присутствие наших мучителей где-то рядом чувствуется, и оно угнетает. Видно, им пока не до нас. Чую: грядет нечто судьбоносное. Нет, не очередная комиссия Минздрава, которых сколько уже было, – уверен, нечто происходит во внешнем для нас мире, условно говоря, большом, хотя мне подчас кажется, что он мог бы легко уместиться в волшебном коробе иллюзиониста. Все-таки надо б разузнать, что происходит там, снаружи, – может, вновь дышит история. До сих пор мы прекрасно обходились без дольнего мира, но сейчас он, чувствую, нам сулит перемены. А тут радио молчит, телевиденье под строгим запретом, а к телефону нас, разумеется, не подпустят. Ну, ты шутник, Маркони! Говоришь, когда-нибудь создадут всеохватную информационную сеть, не знающую границ, в которой весь мир будет биться, как муха в паутине? Это уже полный бред. Знаю, что тебе уже отменили уколы здравомыслия и вразумляющую химию, которые, надо признать, все-таки держат нашу фантазию в узде, а твоя, гляжу теперь, разгулялась на воле. Ну не обижайся, старик, разумеется, мы способны заглянуть в будущее только до поворота, а что дальше – никому неведомо. Много чего изобретет пытливый разум человечества, как полезного, так и губительного. Но твоя Мировая Паутина – в любом случае дело далекого будущего, а нам жить сейчас, перебирая день за днем, миг за мигом. Так что ты б лучше сконструировал какой-нибудь приемничек из подручных радиодеталей. Да и что за корабль без радиорубки?
Все ж вовремя мы пустились в бегство, но так ли уж далеко уплыли? И траурную дамочку мы захватили с собой, которая пока сидит тихо, как цуцик, – но она и вообще терпелива, способна годами ждать своего часа. Главное, нам успеть достичь Блаженного Острова, где она бессильна… Взгляните на окна, господа, они будто ослепли. Ночная тьма, как всегда, подкралась незаметно и уже сглодала дольний мир. Меня в сумерках всегда мучат сомненья: рассветет ли вновь? Однако рассветало. Спокойной вам ночи, дорогие товарищи.
Десятый день путешествия
Приветствую вас, мореходы. День опять хорош, будто овеянный морским бризом. Дальний лес, где предел нашего мира, прописан четко и вдохновенно, как создание великого декоратора. И океан, как видите, игрив, мелкой зыбью переливаясь на солнце. Но мне что-то мешает насладиться этой вселенской благодатью. Дело даже не в том, что я всегда насторожен к заигрыванью со мной мирозданья, – всякий раз кажется, что оно при этом готовит какую-то каверзу. Но мне, к тому ж, этой ночью снились дурные сны, не то чтоб страшные, но в этот раз отнюдь не мореходные, а сухие и мрачные, как безводная пустыня. Мои сновиденья слишком уж часто сбываются, значит, мир в опасности. Внутреннее чувство мне подсказывает, что этот день – наш последний. Я забыл устный счет, теперь считаю только по пальцам, и пути осталось только на один мизинчик. Десять – круглое число, призывающее к тому, что пора закругляться. А что дальше? Я ведь не пророк, – лишь могу сказать, что непременно грядет великое «потом» – знак неисчерпаемости жизни. Оно нас терпеливо поджидает за горизонтом, неважно, плывет наш корабль или нет.
Поглядите, слева по борту еще какие-то островки, уже населенные не назидательными абстракциями и не каким-либо символическим бестиарием, а натуральными аборигенами. Издали кажется, что там рай земной – буйство природы, не ведающей упадка: унылой осени и студеной зимы, которой мы с вами вряд ли дождемся. Однако не вздумайте их принять за Острова Блаженства, – в мой объективный бинокль ясно видятся изображенья каких-то чудищ, выставленные по берегам, будто для острастки мореходов. Я уже говорил, что невинность и блаженство дикарей – мираж. Но вот какая у меня мелькнула мысль, спешу с вами ею поделиться, поскольку мои мысли очень уж увертливые: а не высадиться ли нам на таком островке, чтоб там воплотить утопию счастья? Иначе говоря, стать кузнецами собственного и чужого счастья. Как знаете, я скептически отношусь к утопизму, но ведь так и тянет учредить новый мир, основанный на принципах разума и гуманизма. Конечно, мы убедились во всей трагической достоверности, что реформировать цивилизации Запада и Востока, над которыми довлеют века истории, – бесполезное дело. Сейчас тем более не найдется пророка, чтоб низверг идолов рынка, пещеры, театра, кино, интернета и еще легион. А довольно все-таки простодушная, не закореневшая ни в добре, ни в зле, цивилизация дикарей как раз пригодна для социально-культурологических экспериментов. Вон тот островок, впереди, – смотрите, куда я указываю пальцем: слева от березовой рощицы, уверен, для этого подходит лучше других. Его идолы, деревянные чурки, частоколом выстроенные на берегу, не так уж опасны, несмотря на грозный вид и действительную плотоядность. Если вглядеться, у них довольно понурый вид, даже несколько виноватый. И полюбуйтесь-ка на ритуальный танец этих «детей природы»: он вовсе не воинственный, а экстаза, самозабвения в нем не больше, чем в негритянском рэпе. На глаз видно, что этот примитивный социум сейчас переживает упадок. А мы-то знаем, что это такое: власть не авторитетна, суд неправосуден, олигархи эгоистичны, религия превратилась в мертвый обряд, и плюс к тому – повсеместная коррупция.
Ты, Маклай, спрашиваешь, откуда коррупция у дикарей? Тебе ли не знать, что она много древней денежного обращения, неизбывна еще с тех пор, когда единственными предметами роскоши были перья райских птичек и морские раковины? Жертвы каким-нибудь истуканам, вплоть до кровавых, это ли не зародыш коррупции, не стремленье ль подкупить судьбу? Где власть – там и коррупция, где закон – там и беззаконие: даже если суд объективней нашего, то есть основан не на хитроумном судоговорении, а решается жребием, что, кажется, дает обеим сторонам равные шансы, – но и тут возможны ловкие подтасовки, уверяю вас. Даже поверхностного взгляда хватает, дабы понять, что культура этого островка вся сгнила изнутри, стала не упругой, а вялой, не победной, не категоричной, а робкой и нерешительной. И значит, какое ни на есть громогласное, нахальное слово для оробевших дикарей будет звучать предначертанием. Что ж удивительного: и мы сами теперь готовы пойти в рабство к любому приблудному смыслу. Уверяю вас, власть над выродившимся племенем нам обойдется не дороже, чем Исааку первородство. Только, разве, шаман окатит нас потоком бессильных, замшелых проклятий. Представьте: мы низвергнем этих лишь по виду грозных идолов, учредим религию любви и благодати, создадим письменность, обучим дикарей земледелию, торговле и книгопечатанью. То есть одарим наших дикарей безмерно всеми благами цивилизации, даруем историю взамен их округлого времени и высшие ценности. А что дальше? – вы меня спрашиваете. Вот и вопрос: что дальше? Наверно, самое лучшее нам будет тайком покинуть остров, не дожидаясь исторических последствий наших религиозно-социальных реформ, то есть, в результате – нового упадка и разочарованья в благах цивилизации. Стоит, подобно беспечным демиургам, предоставить новоучрежденный мир его судьбе, прежде чем глобализация заразит этот свежий мирок вселенским отчаяньем, и нас, как виновников, неблагодарные дикари сожрут с потрохами, – в прямом или, пускай, символическом смысле. А чудесное наше исчезновение, наоборот, станет основой патриотического мифа. Власть имущие объявят, что мы были взяты на небо живьем. И лишь по мере становления островного рационализма и скептицизма ученые начнут оспаривать историчность нашего существования, в результате объявив дремучим предрассудком и местным поверьем. То есть все произойдет согласно неизменным законам исторического развития. Так решайте, мореходы, причаливаем к берегу или нет? Ну давайте, я жду и время торопит, ведь корабль наш плывет, так или иначе…
Вот и всё – считайте, мы с вами упустили возможность стать культурными героями, благодетелями пускай не всего человечества, а его мизерной части. Никогда нельзя мешкать на развилках судьбы. Развеялись островки, будто морской мираж, и вновь пуста океанская гладь. Наше путешествие ловко избегает приключений, без которых оно может выглядеть слегка депрессивным. Но, конечно, это не по воле случая: коль оно продвигается моими речью и мыслью, главная засада – усталость мышления и нехватка слов. Знаю, что моя мысль всегда обрывается на своем наивысшем взлете, когда вдруг перехватывает горло и начинаешь задыхаться от недостатка слов, – верней, можешь ухватить их зрительный образ, но не к нему способен приискать звучаний. Вы, наверно, уже заметили, что мои слово и мысль не в полном согласии, спешат, норовят обгонять друг друга. Но вот теперь они вдруг стали неторопливы. Надо все-таки признать справедливым, что здешняя химия подхлестывала вдохновение, а наше твердое противостоянье тиранам, требовавшее хитроумных уверток, наделяло драйвом, необходимым для более-менее полнокровного существования. А теперь где они, тираны? Действительно, притихли, как мышата. А может, все уже тут разворовали и смылись на свои блаженные Мальдивы или Канары. Я даже в этом уверен. Давно не чувствую, чтоб надо мной тяготела чья-то власть, но, прямо сказать, не испытываю облегчения. Я даже соскучился по душеспасительным беседам, когда можно поглядеться хотя бы в кривое зеркало, – они еще и поддерживали дисциплину моей мысли, питали ее практичность, не давая заплутать в томительных абстракциях. Ведь бывает, что, стоит выпутаться из одной мысли, увлекательной, но беспредметной, как сразу подобная же норовит тебя взять в плен.
Тиранам мы все-таки необходимы как расходный материал. Выходит, еще хуже тирании остаться вовсе без пригляда. Кроме них, мы вряд ли кому нужны, оттого и накатывает апатия волна за волной. Мы уже рядом с Островом Блаженства, но, чтоб его достичь, необходима вера в успех, а я чувствую, как истончается, слабеет золотая нитка, к нам протянутая из вековечного века. Я был так увлечен путешествием, что только сейчас заметил: в нашем санатории жизнь почти выродилась. Да, конечно, она была и скудна, и жестока, но все-таки это было некое жизнеустройство, со своими правилами, этикой, традициями, предрассудками, властными структурами, вполне четкой и справедливой по-своему системой взысканий и поощрений. А теперь и самые расхожие чувства, без которых не вообразить жизни, – дружба, вражда, симпатия, антипатия, любовь, ненависть – кажется, не находят верного применения. И наш парк, где за долгие годы себе приискали образ мои воспоминанья и страсти, теперь постепенно обращается в чистую мороку. А красивый пейзаж за другим окном отсырел и покоробился, как заброшенная декорация.
Ты, Маркони, так и не наладил связь с внеположным миром? А то нас теперь даже перестали пичкать еженедельной политинформацией, хотя и лживой, – но мы, как опытные криминалисты, всегда умели там обнаружить улики истины. Ах, ты наладил? Так что же молчишь? Обнадежь нас хоть чем-нибудь. Наши стены аж трещат под напором внешних событий, трагических или же, наоборот, благотворных. Точно вам говорю – там полным ходом идет некая перестройка. Я же давно твердил, что назрели глобальные перемены, ибо противостояние двух социальных систем, можно сказать, двух утопий, причем вооруженных не только идеями, способно привести человечество к полному самоуничтожению. Если ж они каким-то образом придут к согласию, то ущемленным маргиналам, ловившим рыбку в мутной воде, только и останется слегка сотрясать мир индивидуальным террором, что все-таки наверняка лучше ядерной войны. Да, разочаровал ты нас, Маркони, бездарный радиотехник. Говоришь, сигналы мира невнятны – лишь только похрипыванье, похрюкиванье, писк, визг и другой информационный мусор. Разве ж это связь?.. Ага, вот и палата скептиков наконец подала голос. Вы, господа, предполагаете, что его и нет вовсе, нам запредельного мира, а это просто теоретическое допущение, призванное залатать прорехи в нашем миропонимании? Ничего не скажешь, блестящая, необузданно смелая гипотеза! Что правда, то правда – доказательств нет: пришельцы оттуда, вроде нас с вами, о нем повествуют столь различно и странно, что кажется, они лишь тут наконец прорвались к реальности из мира своих иллюзий, – а если кто уходит туда, так уж безвозвратно. И все ж не думаю, что это верная мысль, хотя в прорехах нашего миропонимания подчас свозит глухая стена. Но не сами ли мы ее возвели, в своем безумном, прямо скажу, безответственном индивидуализме? Тут мы себя воображаем несчастненькими: мол, мир от нас отрекся. Но и мы ведь оставили его без попечения. Мы тут воспитываем или, пускай, врачуем свои души, столь поглощенные собственной бедой, что для себя устранили мир как досадную помеху. У меня не слишком дисциплинированная или, может, ленивая совесть: то спит годами, то вдруг просыпается – гложет и гложет. Вот теперь я начал сомневаться: так ли высоко этичен наш поход отринутых в поисках блаженства? Не достойней ли разделить с миром его трагическую судьбу? Я не такой безумный эгоцентрик, чтобы вовсе не признавать существование окрестного мира, но сейчас, возможно, он и впрямь накануне гибели. Прислушайтесь, как надрывно, истинно завораживающе воют сирены и содрогается от недалеких взрывов наш дом, казавшийся таким надежным. Представьте, что рухнут стены, а снаружи – пустота: никого, ничего, ни родного, ни хотя бы чуждого.
Знаю, что ты хочешь сказать, Хам, наверняка напомнишь давний прецедент. Мол, весь мир погибнет, а нас упасет наш ковчежец, волшебная шкатулка. Выходит, что мы резерв человечества. Был бы рад согласиться… А что? Если достойнейшие завели мир в тупик, почему б не обратиться к недостойным. Почему б не пустить на волю наш плененный, отвергнутый гений, который пересоздаст мир согласно уже иному, не исключено, высшему здравомыслию, которое сейчас выглядит безумием, и учредит новое человечество. У вас есть возражения, господа скептики? Думаете, этот мир будет еще грустней прежнего, потерянного иль затерявшегося, коль мы туда прихватим свои душевные хвори? Но разве ж это хвори, господа? Это в большинстве чистейшие, человеколюбивые помыслы, уткнувшиеся в тупики ложно устроенного мира, это возвышенные чувства, которым мир так и не приискал имени. Почти уверен, что наши якобы хвори, есть, наоборот, наивысшее здоровье, а сейчас погибающий мир – болезненная галлюцинация. Коль он и впрямь погибнет, карта мира превратится в сплошное белое пятно, туда ему и дорога, этому не то чтоб неудачному, но, безусловно, неудачливому творению…
Вы всё спрашиваете, плывет ли корабль? Теперь и я в этом не уверен: глядите, как сейчас далеко видать из вон того иллюминатора, будто наш ковчежец, больше похожий на разбитое корыто, застрял на вершине Арарата. Все-таки размок наш бумажный кораблик, и океанские ветры сдули с него парус-перышко, которое – символ письма. Пусть нам не дождаться голубка с оливковой ветвью, но и так видно, что схлынули воды, поднимается пар от влажных полей. А там, вдали, повыше пригорка, сияет Остров Блаженных, до которого, вроде, рукой подать. Но океан вдруг иссяк, а к нему не доберешься посуху. Заканчивается наша игра, к которой вряд ли стоит относиться всерьез. По крайней мере, не серьезнее, чем к жизни. Вы, что ж, и впрямь подумали, что мы с вами обретем Блаженные Острова? Я-то был уверен, что вы отнесетесь к путешествию не менее здраво, чем я сам: увидите в нем род гимнастики для чувства, ума и воображения, на худой конец – просто хорошее развлечение. Речи и фантазии моих хватило, насколько хватило. Но как себе вообразить блаженство, коль ни разу его не испытал? Можно, конечно, попытаться сгустить когда-то пережитые мгновенья счастья, представить, как ты нырнул навечно в какой-нибудь радостный миг собственной жизни, но это все-таки по сравненью с истинным блаженством будет выглядеть мелкой подачкой судьбы. Итак, объявляю игру законченной, и вы, сухопутные мореходы, можете подсчитать выигрыш. Конечно, он вовсе не безмерен, но и не так уж мал. Я столько наговорил всякого разного, что из этой булки можно наковырять полный кулек изюма.
Что такое, господа, неужели бунт? Вот наконец-таки и прямо под конец – живое событие! Ну, господа, не побивайте меня камнями, – я ведь не пророк, а вольный или, скорей, даже невольный мыслитель, заплутавший в собственных же мозговых извилинах. И тухлыми яйцами не забрасывайте, как провалившегося политикана. Это я «шут гороховый»? Думаете, меня оскорбили? Всегда предпочту шутовской колпак императорской короне. Да и кто б другой сгодился в капитаны корабля дураков? Ах, я еще и провокатор? Может, и стукачом назовете? Какая-то бредовая шпиономания! Ого, вот это уж точно болезненный бред, уважаемая палата скептиков! Мол, игра затеяна, чтобы отвлечь ваше внимание от проделок ворюги-завхоза и обеспечить нашим тиранам их тайный побег? Это худшее оскорбление, поскольку я всегда строжайше, неукоснительно следовал интеллигентскому кодексу чести, воспитанному на столичной кухне, согласно которому быть доносчиком недостойней убийства и кражи серебряных ложечек. Да нужен ли им был осведомитель вроде меня, чье мировосприятие они объявили целиком превратным? Тут, среди нас, разумеется, нашлись намного большие реалисты. Не стал бы применять к этим одновременно палачам и жертвам суровые наказания, но их стоило б назвать поименно в назиданье будущим стукачам и палачам, на которых, увы, спрос никогда не иссякнет. Однако если администрация действительно сбежала, так наверняка позаботилась уничтожить архивы, чтоб все концы – в воду. Тогда, получилось, мы теперь вольные люди – без прошлого, которое – история нашей болезни, даже и без диагноза. Теперь мы – как все, поскольку и справку о безумии некому нам выдать, а на слово кто нынче поверит? Лишь отягощенные бременем свободы. Окажемся ли мы ее достойны, господа уроды и гении? Свершилась бескровная революция, сама собой, не снизу, не сверху, а откуда-то сбоку. Ворота распахнуты, нам больше нет препон, но выстроим ли мы новый дом из своих сокровеннейших упований, удастся ли нам собрать по крупицам собственные черты и душевные свойства в могучий образ гения современности, сотворим ли нерукотворный шедевр, который спасет мир, и, вообще, сумеем ли вырваться в дольний мир с этих бумажных страниц? Как думаешь, черная женщина, которая наша беда и отрада? Но что тебя спрашивать, коль ты ведаешь будущим, но не ведаешь будущего. Да и я смолчу – какой из меня-то провидец?
Ну, вот и конец, мои молчаливые спутники – теперь мутные тени на влажных стенах. Обними ж меня, моя траурная подруга. Чувствую, как уже переполнилась урна моих времян. Тяжелеют веки или века от непротекших слез…
О книге Александра Давыдова
«Бумажный герой: Философичные повести А. К.»
Эта книга – цельное произведение, объединенное общей темой и единым героем. Ее автора современная критика относит к «трудным» писателям. Однако труден он в первую очередь именно для филологов, поскольку, при безусловном уважении к его творчеству, им никак не удается вместить писателя в рамки нынешнего мейнстрима. Притом что, по мнению одного из интервьюеров Давыдова, Ю. Проскурякова, «пожалуй, ни о ком другом (из современных интеллектуальных писателей. –
Некоторые книги Александра Давыдова
Апокриф или сон про ангела (1997)
Повесть о безымянном духе и черной матушке (2004)
49 дней с родными душами (2005)
Три шага к себе… (2005)
Песнь (2005)
Свидетель жизни (2006)
Французская поэзия от романтиков до постмодернистов (2008),
Гений современности (2010)
Из откликов на прозу Александра Давыдова
Александр Давыдов занимает уникальное место среди авторов современной российской интеллектуальной прозы. Интеллектуальной прозой, дистанцируясь от так называемой «авангардной литературы», мы считаем прозу, не рассчитанную на коммерческий успех. Учитывая эту «нерассчитанность», достойно удивления количество опубликованных А. Давыдовым произведений. Среди авторов этого вида художественной прозы он явный чемпион. Но не одно это составляет уникальность интервьюируемого автора. Пожалуй, ни о ком другом не было столько высказываний рецензентов и критиков. «Это и есть язык новых поколений, нового века и нового тысячелетия», – оценил его стиль филолог и публицист Лев Копелев. Другие отмечали парадоксальность и напряженность мысли в его произведениях. Особое слово сказано и о его лирическом герое – безумном повествователе, погруженном в космичность трепетного призрачного мира, и о его юморе и иронии, густо смешанной с самоиронией, что позволяет разрядить напряженность мысли и устремиться к познанию вечных ценностей, столь любезных традиционному складу ума.
Произведение Александра Давыдова – редкий образец современной философской притчи. Если раньше притча скорее демонстрировала сформировавшуюся сумму взглядов, то сейчас она – отражение их поиска, перемены. Начинается с того, что «гораздо ближе и понятней птолемеевская модель… а вовсе не пропасть, набитая звездами», с представления о гениальном как примитивном и достоверном, с утерянного рая детства – но оказывается, что из всего этого получается «бездушный кумир, глядевший пустоглазо, угрюмо, жестоко и требовательно, – униженье для всех нас и пустая растрава душе». Так что же творчество? Саморастрата, ведущая лишь к усталости? Отчасти да, но не только, и творение всегда бесконечно. Текст постоянно разрушает то, что построил, и заканчивается началом: «Раздел 1 (он же последний)». И в своих заметках о метафизисе Давыдов вроде бы отрицает постмодернистскую игру, но играет сам, смешивая воззрения и времена. Но, видимо, именно тут и есть метафизика – в постоянной перемене, в рассмотрении вопроса с возможно большего количества сторон, а не в попытке выдать очередной рецепт на все случаи жизни.
«Какое искусство может выразить в полноте воздух, ширь, полет, сюжет речной излучины… а главное – этот восторг души, мимолетный, однако истинный до самого конца? …И мне почудилось, что, коль удастся запечатлеть навсегда этот ускользающий миг не корявым наброском, а точно, в полноте, как он есть, это и будет явленьем вечной красоты, что спасет мир…»
Это размышляет не один из участников (сб. «Новый метафизис». –
Самая объемная и интересная публикация (в сборнике «Весть», где также был опубликован роман «Москва – Петушки» Вен. Ерофеева. –
Поделиться книгой: