Революционерам. Антология позднего Троцкого

Общие причины войны заложены в непримиримых противоречиях мирового империализма. Однако непосредственным толчком к открытию военных действий явилось заключение советско-германского пакта. В течение предшествовавших месяцев Геббельс, Форстер и другие германские политики настойчиво повторяли, что фюрер назначит скоро «день» для решительных действий. Сейчас совершенно очевидно, что речь шла о дне, когда Молотов поставит свою подпись под германо-советским пактом. Этого факта уже не вычеркнет из истории никакая сила!

Дело совсем не в том, что Кремль чувствует себя ближе к тоталитарным государствам, чем к демократическим. Не этим определяется выбор курса в международных делах. Консервативный парламентарий Чемберлен, при всем своем отвращении к советскому режиму, изо всех сил стремился добиться союза со Сталиным. Союз не осуществился, потому что Сталин боится Гитлера. И боится не случайно. Армия обезглавлена. Это не фраза, а трагический факт. Ворошилов есть фикция. Его авторитет искусственно создан тоталитарной агитацией. На головокружительной высоте он остался тем, чем был всегда: ограниченным провинциалом, без кругозора, без образования, без военных способностей и даже без способностей администратора. Все в стране это знают. В «очищенном» командном составе не осталось ни одного имени, на котором армия могла бы остановиться с доверием. Кремль боится армии и боится Гитлера. Сталину нужен мир – любой ценою.

Прежде чем гогенцоллернская Германия пала под ударами мировой коалиции, она нанесла смертельный удар царскому режиму, причем западные союзники подталкивали русскую либеральную буржуазию и даже поддерживали планы дворцового переворота. Не повторится ли в преобразованном виде этот исторический эпизод? – спрашивали себя с тревогой обитатели Кремля. Они не сомневаются, что коалиция из Франции, Великобритании, Советского Союза, Польши, Румынии, при несомненной в дальнейшем поддержке Соединенных Штатов, в конце концов сломила бы Германию и ее союзников. Но прежде чем свалиться в пропасть, Гитлер мог бы нанести СССР такое поражение, которое кремлевской олигархии стоило бы головы. Если б советская олигархия была способна к самопожертвованию или хотя бы самоограничению в военных интересах СССР, она не обезглавила бы и не деморализировала бы армию.

Всякого рода просоветские простаки считают само собою разумеющимся, что Кремль стремится к низвержению Гитлера. Низвержение Гитлера немыслимо без революции. Победа революции в Германии подняла бы на огромную высоту самочувствие народных масс в СССР и сделала бы невозможным дальнейшее существование московской тирании. Кремль предпочитает статус-кво с включением Гитлера в качестве союзника.

Застигнутые пактом врасплох профессиональные адвокаты Кремля пытаются теперь доказать, что наши старые прогнозы имели в виду наступательный военный союз между Москвою и Берлином, тогда как на деле заключено лишь пацифистское соглашение о «взаимном ненападении». Жалкие софизмы! О наступательном военном союзе в прямом смысле этого слова мы никогда не говорили. Наоборот, мы всегда исходили из того, что международная политика Кремля определяется интересами самосохранения новой аристократии, ее страхом перед народом, ее неспособностью вести войну. Любая международная комбинация имеет для советской бюрократии цену постольку, поскольку освобождает ее от необходимости прибегать к силе вооруженных рабочих и крестьян. И тем не менее германо-советский пакт является в полном смысле слова военным союзам, ибо служит целям наступательной империалистской войны.

В прошлой войне Германия потерпела поражение прежде всего вследствие недостатка сырья и продовольствия. В этой войне Гитлер уверенно рассчитывает на сырье СССР. Заключению политического пакта не случайно предшествовало заключение торгового договора. Москва далека от мысли денонсировать его. Наоборот, в своей вчерашней речи перед Верховным Советом Молотов сослался прежде всего на исключительные экономические выгоды дружбы с Гитлером. Соглашение о взаимном ненападении, т.е. о пассивном отношении СССР к германской агрессии, дополняется, таким образом, договором об экономическом сотрудничестве в интересах агрессии. Пакт обеспечивает Гитлеру возможность пользоваться советским сырьем подобно тому, как Италия в своем нападении на Абиссинию пользовалась советской нефтью. Военные эксперты Англии и Франции только на днях изучали в Москве карту Балтийского моря с точки зрения военных операций между СССР и Германией. А в это самое время германские и советские эксперты обсуждали меры обеспечения балтийских морских путей для непрерывных торговых сношений во время войны. Оккупация Польши должна в дальнейшем обеспечить непосредственную территориальную связь с Советским Союзом и дальнейшее развитие экономических отношений. Такова суть пакта. В «Майн кампф» Гитлер говорит, что союз между двумя государствами, не имеющий своей целью вести войну, «бессмыслен и бесплоден». Германо-советский пакт не бессмыслен и не бесплоден: это военный союз со строгим разделением ролей: Гитлер ведет военные операции, Сталин выступает в качестве интенданта. И есть еще люди, которые всерьез утверждают, что целью нынешнего Кремля является международная революция!

При Чичерине, как министре иностранных дел ленинского правительства, советская внешняя политика действительно имела своей задачей международное торжество социализма, стремясь попутно использовать противоречия между великими державами в целях безопасности советской республики. При Литвинове программа мировой революции уступила место заботе о статус-кво при помощи системы «коллективной безопасности». Но когда эта идея «коллективной безопасности» приблизилась к своему частичному осуществлению, Кремль испугался тех военных обязательств, которые из нее вытекают. Литвинова сменил Молотов, который не связан ничем, кроме обнаженных интересов правящей касты. Политика Чичерина, т.е., по существу, политика Ленина, давно уже объявлена политикой романтизма. Политика Литвинова считалась некоторое время политикой реализма. Политика Сталина—Молотова есть политика обнаженного цинизма.

«На едином фронте миролюбивых государств, действительно противостоящих агрессии, Советскому Союзу не может не принадлежать место в передовых рядах», – говорил Молотов в Верховном Совете три месяца тому назад. Какой зловещей иронией звучат теперь эти слова! Советский Союз занял свое место в заднем ряду тех государств, которые он до последних дней не уставал клеймить в качестве агрессоров.

Непосредственные выгоды, которые кремлевское правительство получает от союза с Гитлером, имеют вполне осязательный характер. СССР остается в стороне от войны. Гитлер снимает в порядке дня кампанию в пользу «Великой Украины». Япония оказывается изолированной. Одновременно с отсрочкой военной опасности на западной границе можно, следовательно, ждать ослабления давления на восточную границу, может быть, даже заключения соглашения с Японией. Весьма вероятно к тому же что в обмен за Польшу Гитлер предоставил Москве свободу действий в отношении балтийских лимитрофов. Как ни велики, однако, эти «выгоды», они имеют в лучшем случае конъюнктурный характер, и их единственной гарантией является подпись Риббентропа под «клочком бумаги». Между тем война поставила в порядке дня вопросы жизни и смерти народов, государств, режимов, правящих классов. Германия разрешает свою программу мирового господства по этапам. При помощи Англии она вооружилась, несмотря на сопротивление Франции. При помощи Польши она изолировала Чехословакию. При помощи Советского Союза она хочет не только закабалить Польшу, но и разгромить старые колониальные империи. Если б Германии удалось при помощи Кремля выйти из нынешней войны победительницей, это означало бы смертельную опасность для Советского Союза. Напомним, что вскоре после мюнхенского соглашения секретарь Коминтерна Димитров огласил – несомненно, по поручению Сталина – точный календарь будущих завоевательных операций Гитлера. Оккупация Польши приходится в этом плане на осень 1939 года. Дальше следует: Югославия, Румыния, Болгария, Франция, Бельгия… Наконец, осенью 1941 года Германия должна открыть наступление против Советского Союза. В основу этого разоблачения положены, несомненно, данные, добытые советской разведкой. Схему никак нельзя, разумеется, понимать буквально: ход событий вносит изменения во все плановые расчеты. Однако первое звено плана: оккупация Польши осенью 1939 года, подтверждается в эти дни. Весьма вероятно, что и намеченный в плане двухлетний промежуток между разгромом Польши и походом против Советского Союза окажется весьма близким к действительности. В Кремле не могут не понимать этого. Недаром там десятки раз провозглашали: «мир неразделен». Если тем не менее Сталин оказывается интендантом Гитлера, то это значит, что правящая каста уже не способна думать о завтрашнем дне. Ее формула есть формула всех гибнущих режимов: «после нас хоть потоп».

Пытаться сейчас предсказать ход войны и судьбу отдельных ее участников, в том числе и тех, которые еще питаются сегодня иллюзорной надеждой остаться в стороне от мировой катастрофы, было бы тщетной задачей. Никому не дано обозреть эту гигантскую арену и бесконечно сложную свалку материальных и моральных сил. Только сама война решает судьбу войны. Одно из величайших отличий нынешней войны от прошлой – это радио. Только сейчас я отдал себе в этом полный отчет, слушая здесь, в Койоакане, в предместье мексиканской столицы, речи в берлинском рейхстаге и скупые пока еще сообщения Лондона и Парижа. Благодаря радио народы сейчас в гораздо меньшей степени, чем в прошлую войну, будут зависеть от тоталитарной информации собственных правительств и гораздо скорее будут заражаться настроениями других стран. В этой области Кремль уже успел потерпеть большое поражение. Коминтерн, важнейшее орудие Кремля для воздействия на общественное мнение других стран, явился на самом деле первой жертвой германо-советского пакта. Судьба Польши еще не решена. Но Коминтерн уже труп. Его покидают с одного конца патриоты, с другого конца – интернационалисты. Завтра мы услышим, несомненно, по радио голоса вчерашних коммунистических вождей, которые, в интересах своих правительств, будут на всех языках цивилизованного мира, и в том числе на русском языке, разоблачать измену Кремля.

Распад Коминтерна нанесет неисцелимый удар авторитету правящей касты в сознании народных масс самого Советского Союза. Так, политика цинизма, которая должна была, по замыслу, укрепить позиции сталинской олигархии, на самом деле приблизит час ее крушения.

Война сметет многое и многих. Хитростями, уловками, подлогами, изменами никому не удастся уклониться от ее грозного суда. Однако наша статья была бы в корне ложно понята, если бы она натолкнула на тот вывод, будто в Советском Союзе сметено будет все то новое, что внесла в жизнь человечества Октябрьская революция. Автор глубоко убежден в противном. Новые формы хозяйства, освободившись от невыносимых оков бюрократии, не только выдержат огненное испытание, но и послужат основой новой культуры, которая, будем надеяться, навсегда покончит с войной.

Койоакан, 2 сентября, 2 ч.

Бюллетень оппозиции (большевиков-ленинцев), № 79—80

ГЕРМАНО-СОВЕТСКИЙ СОЮЗ

С разных сторон меня спрашивают, почему я не высказался своевременно по поводу германо-советского пакта и его последствий. Этому помешали случайные личные обстоятельства (болезнь и отъезд из Мехико в деревню). События сами по себе, думал я, так ясны, что не требуют комментариев. Оказалось не так: в разных странах все еще существуют люди – правда, их становится все меньше и меньше, – которые осмеливаются предательство Кремля изображать как акт политической доблести. По словам этих господ выходит, что у Сталина и Гитлера есть общие цели, которые они совместно преследуют методами тайной дипломатии в интересах… мира и демократии. Не похож ли этот довод на отвратительное шутовство?

С 1933 года мне не раз приходилось в печати указывать и доказывать, что Сталин ищет соглашения с Гитлером. В частности, я привел доказательства в пользу этого прогноза в своих показаниях пред следственной комиссией Джона Дьюи в Койоакане, в апреле 1937 года (The Case of Leon Trotsky, p. 385). Циники на службе Кремля пытаются теперь представить дело так, что подтвердилась их программа «союза демократий» и «коллективной безопасности», тогда как мой прогноз оказался ложным: я предсказывал будто бы заключение наступательного военного союза, тогда как Сталин и Гитлер заключили лишь пацифистский, гуманный пакт о взаимном ненападении (Гитлер, как известно – строгий вегетарианец). Неясно лишь, почему именно Гитлер открыл наступление на Польшу немедленно после объятий Риббентропа с Молотовым? Некоторые наименее умные из адвокатов Кремля вспомнили неожиданно (раньше они этого не знали), что Польша является «полуфашистским государством». Выходит, что под благотворным влиянием Сталина Гитлер открыл войну против… «полуфашизма».

Или, может быть, Гитлер попросту обманул девственное доверие Сталина? Если б дело обстояло так, то Сталин мог бы легко разоблачить обман. На самом деле Верховный Совет ратифицировал договор в тот самый момент, когда германские войска переходили польскую границу. Сталин хорошо знал, что он делает.

Для нападения на Польшу и для войны против Англии и Франции Гитлеру необходим был благожелательный «нейтралитет» СССР… плюс советское сырье. Политический и торговый договоры обеспечивают Гитлеру и то и другое.

На заседании Верховного Совета Молотов хвастал выгодностью торгового договора с Германией. Удивительного в этом нет ничего. Германии до зарезу нужно сырье. Когда ведут войну, не считаются с расходами. Ростовщики, спекулянты, мародеры всегда наживаются на войне. Кремль питал нефтью итальянский поход на Абиссинию. Кремль содрал двойную плату с Испании за то плохое оружие, которое он ей поставлял. Теперь Кремль рассчитывает получить с Гитлера хорошую плату за советское сырье. Лакеи Коминтерна и здесь не стыдятся защищать образ действий Кремля. У каждого честного рабочего от этой политики сжимаются кулаки.

Спустившись на самое дно цинизма, адвокаты Кремля видят теперь великую заслугу Сталина в том, что он сам не нападает на Польшу. В этом обстоятельстве они открыли также ошибочность моего прогноза. Но на самом деле я никогда не предсказывал, что Сталин заключит с Гитлером наступательный союз. Сталин больше всего боится войны. Об этом слишком ярко свидетельствует его капитулянтская политика по отношению к Японии в течение последних лет. Сталин не может воевать при недовольстве рабочих и крестьян и при обезглавленной Красной Армии. Я говорил это не раз в течение последних лет, и я повторяю это ныне. Германо-советский пакт есть капитуляция Сталина перед фашистским империализмом в целях самосохранения советской олигархии.

Во всех организованных Коминтерном пацифистских маскарадах Гитлер неизменно провозглашался главным, почти единственным агрессором; наоборот, Польша изображалась невинной голубкой. Теперь, когда Гитлер перешел от слов к делу и открыл агрессию против Польши, Москва тоже перешла к делу и… помогает Гитлеру. Таковы простые факты. От них нельзя отвертеться гнилыми софизмами.

Адвокаты Кремля ссылаются на то, что Польша отказалась допустить на свою территорию советские войска. Хода тайных переговоров мы не знаем. Допустим, однако, что Польша ложно оценила свои собственные интересы, отказавшись от прямой помощи Красной Армии. Но разве из отказа Польши допустить чужие войска на свою территорию вытекает право Кремля помогать вторжению германских войск на территорию Польши?

Адвокаты Кремля ссылаются, наконец, на то, что германо-советский пакт разбил «ось», изолировав Японию. На самом деле СССР заменил собою Японию в составе оси. Помощь далекого микадо136 военным операциям Гитлера в Европе имела бы почти невесомый характер. Наоборот, помощь Сталина имеет глубоко реальный характер. Немудрено, если Гитлер предпочел дружбу Сталина дружбе микадо. Неужели же «пацифисты», «демократы», «социалисты» могут без краски стыда на лице говорить об этой новой дипломатической комбинации?

О рабочем классе эти господа не думают вовсе. Между тем тот хаос, который зигзаги Коминтерна порождают в головах рабочих, является одним из важнейших условий побед фашизма. Надо на минуту вдуматься в психологию революционного немецкого рабочего, который с постоянной опасностью для жизни ведет подпольную борьбу против национал-социализма и внезапно узнает, что Кремль, располагающий громадными ресурсами, не только не ведет борьбы против Гитлера, но, наоборот, заключил с ним выгодную сделку на арене международного разбоя. Не вправе ли этот немецкий рабочий плюнуть в лицо своим вчерашним учителям?

Так рабочие несомненно и сделают. Единственной «заслугой» германо-советского пакта является то, что, раскрыв правду, он разбил позвоночник Коминтерну. Со всех сторон, особенно из Франции и Соединенных Штатов, идут сведения об остром кризисе в рядах Коминтерна, об отходе от него империалистских патриотов в одну сторону, интернационалистов – в другую. Этого распада не остановит никакая сила в мире. Мировой пролетариат перешагнет через измену Кремля, как и через труп Коминтерна.

Койоакан, 4 сентября 1939 г.

Бюллетень оппозиции (большевиков-ленинцев), № 79—80

ДВОЙНАЯ ЗВЕЗДА: ГИТЛЕР – СТАЛИН

Когда Гитлер молниеносно вторгается в Польшу с Запада, Сталин осторожно, крадучись, вступает в Польшу с Востока. Когда Гитлер, задушив 23 миллиона поляков, предлагает прекратить «бесполезную» войну, Сталин, через свою дипломатию и свой Коминтерн, восхваляет преимущества мира. Когда Сталин занимает стратегические позиции в Прибалтике, Гитлер услужливо вывозит оттуда своих немцев. Когда Сталин наступает на Финляндию, печать Гитлера – единственная в мире – выражает Кремлю свою полную солидарность. Орбиты Гитлера и Сталина связаны какой-то внутренней связью. Какой именно? И надолго ли?

Двойные звезды бывают «оптические», т.е. мнимые, и «физические», т.е. составляющие действительную пару, причем одна вращается около другой. Представляют ли Гитлер и Сталин на нынешнем багровом небосклоне мировой политики действительную или мнимую двойную звезду? И если действительную, то кто вокруг кого вращается?

Сам Гитлер сдержанно говорит о прочном «реалистическом» пакте. Сталин предпочитает молча сосать трубку. Политики и журналисты враждебного лагеря с целью перессорить друзей изображают Сталина – главной звездой, а Гитлера – спутником. Попробуем разобраться в этом непростом вопросе, не забывая, однако, что орбиты мировой политики не поддаются такому точному определению, как орбиты небесных тел.

Возникнув гораздо позже западных соседей, капиталистическая Германия создала самую передовую и динамическую индустрию на континенте Европы, но зато оказалась обделенной при первоначальном разделе мира. «Мы его переделим заново», – провозгласили германские империалисты в 1914 году. Они ошиблись. Аристократия мира объединилась против них и одержала победу. Ныне Гитлер хочет повторить эксперимент 1914 года в более грандиозном масштабе. Он не может не хотеть этого: взрывчатый германский капитализм задыхается в старых границах. И тем не менее задача Гитлера неразрешима. Если бы он даже одержал военную победу, передел мира в пользу Германии не удастся. Германия пришла слишком поздно. Капитализму тесно во всех странах. Колонии не хотят быть колониями. Новая мировая война даст новый грандиозный толчок движению независимости угнетенных народов. Германия пришла слишком поздно.

Гитлер меняет свои «дружбы», свои оценки наций и государств, нарушает договоры и обязательства, обманывает врагов и друзей – но все это диктуется единством цели: новым переделом мира. «Германия в настоящее время не мировая держава, – говорит Гитлер в своей книге, – но Германия будет мировой державой или ее не будет вовсе». Превратить объединенную Германию в базу для господства над Европой; превратить объединенную Европу в базу для борьбы за мировое господство, следовательно, за оттеснение, ослабление, унижение Америки – эта задача Гитлера остается неизменной. Ею он оправдывает тоталитарный режим, который стальным обручем сдавил классовые противоречия внутри немецкой нации.

СССР характеризуется прямо противоположными чертами. Царская Россия оставила после себя отсталость и нищету. Миссия советского режима состоит не в том, чтоб найти новые пространства для производительных сил, а в том, чтобы создать производительные силы для старых пространств. Хозяйственные задачи СССР не требуют расширения границ. Состояние производительных сил не допускает большой войны. Наступательная сила СССР невелика. Оборонительная сила по-прежнему в его пространствах.

Со времени последних «успехов» Кремля стало модой сравнивать нынешнюю московскую политику со старой политикой Великобритании, которая, сохраняя по возможности нейтралитет, поддерживала равновесие в Европе и в то же время крепко держала ключ от этого равновесия в своих руках. На основании этой аналогии Кремль стал на сторону Германии как более слабой стороны, чтобы в случае слишком больших успехов Германии перекинуться на сторону противного лагеря. Здесь все опрокинуто на голову. Старая политика Лондона была возможна благодаря огромному экономическому перевесу Великобритании над всеми странами Европы. Советский Союз, наоборот, является в экономическом смысле самой слабой из великих держав. В марте этого года Сталин, после ряда лет неслыханного официального хвастовства, впервые заговорил на съезде партии о сравнительной производительности труда в СССР и на Западе. Целью его экскурсии в область мировой статистики было объяснить ту нищету, в которой все еще живут народы СССР. Чтобы догнать в отношении чугуна Германию, по расчету на душу населения, СССР должен был бы производить не 15 миллионов тонн в год, как ныне, а 45 миллионов; чтоб догнать С. Штаты, надо было бы довести ежегодную выплавку до 60 миллионов, т.е. повысить в четыре раза. Так же, и даже еще менее благоприятно, обстоит дело со всеми остальными отраслями хозяйства. Сталин выразил, правда, надежду на то, что Советский Союз догонит передовые капиталистические страны в течение ближайших 10—15 лет. Срок, разумеется, гадательный! Но до истечения этого срока участие СССР в большой войне означало бы, во всяком случае, борьбу с неравным оружием.

Моральный фактор, не менее важный, чем материальный, резко изменился за последние годы к худшему. Тенденция к социальному равенству, возвещенная революцией, растоптана и поругана. Надежды масс обмануты. В СССР есть 12—15 миллионов привилегированного населения, которое сосредоточивает в своих руках около половины национального дохода и называет этот режим «социализмом». Но, кроме того, в стране есть около 160 миллионов, которые задушены бюрократией и не выходят из тисков нужды.

Отношение к войне у Гитлера и Сталина в известном смысле прямо противоположное. Тоталитарный режим Гитлера вырос из страха имущих классов Германии перед социалистической революцией. Гитлер получил мандат от собственников: какою угодно ценою спасти их собственность от угрозы большевизма и открыть им выход на мировую арену. Тоталитарный режим Сталина вырос из страха новой касты революционных выскочек перед задушенным ею революционным народом. Война опасна для обоих. Но Гитлер не может разрешить своей исторической миссии иными путями. Победоносная наступательная война должна обеспечить экономическое будущее германского капитализма и вместе с тем национал-социалистический режим.

Иное дело Сталин. Он не может вести наступательной войны с надеждой на успех. К тому же она не нужна ему. В случае вовлечения СССР в мировую войну, с ее неисчислимыми жертвами и лишениями, все обиды и насилия, вся ложь официальной системы вызовут неизбежно глубокую реакцию со стороны народа, который совершил в этом столетии три революции. Никто не знает этого лучше, чем Сталин. Основная идея его внешней политики – избежать большой войны.

К изумлению дипломатических рутинеров и пацифистских ротозеев, Сталин оказался в союзе с Гитлером по той простой причине, что опасность большой войны могла идти только со стороны Гитлера и что, по оценке Кремля, Германия сильнее своих нынешних противников. Длительные московские совещания с военными делегациями Франции и Англии послужили не только прикрытием переговоров с Гитлером, но и прямой военной разведкой. Московский штаб убедился, очевидно, что союзники плохо подготовлены к большой войне. Насквозь милитаризованная Германия есть страшный враг. Купить ее благожелательность можно только путем содействия ее планам. Этим и определилось решение Сталина.

Союз с Гитлером не только отодвигал непосредственную опасность вовлечения СССР в большую войну, но и открывал возможность получить непосредственные стратегические выгоды. В то время, как на Дальнем Востоке Сталин, уклоняясь от войны, в течение ряда лет отступал и отступал, на западной границе обстоятельства сложились так, что он мог убегать от войны – вперед, т.е. не сдавать старые позиции, а захватывать новые. Печать союзников изображает дело так, будто Гитлер оказался пленником Сталина, и подчеркивает громадность выгод, которые получила Москва за счет Германии: половина Польши (на самом деле, по числу населения, около трети), плюс господство над восточным побережьем Балтийского моря, плюс открытая дорога на Балканы и пр. Выгоды, полученные Москвой, несомненно, значительны. Но окончательный счет еще не подведен. Гитлер начал борьбу мирового масштаба. Из этой борьбы Германия выйдет либо хозяином Европы и всех ее колоний, либо раздавленной. Обеспечить свою восточную границу накануне такой войны являлось для Гитлера вопросом жизни и смерти. Он заплатил за это Кремлю частями бывшей царской империи. Неужели это дорогая плата?

Разговоры о том, будто Сталин «обманул» Гитлера своим вторжением в Польшу и своим нажимом на балтийские страны, совершенно вздорны. Вероятнее всего, именно Гитлер навел Сталина на мысль завладеть восточной Польшей и наложить руку на Прибалтику. Так как национал-социализм вырос на проповеди войны против Советского Союза, то Сталин не мог, конечно, поверить Гитлеру на честное слово. Переговоры велись в «реалистических» тонах. «Ты боишься меня? – говорил Гитлер Сталину. – Ты хочешь гарантий? Возьми их сам». И Сталин взял.

Изображать дело так, будто новая западная граница СССР навсегда преграждает Гитлеру путь на Восток, значит нарушать все пропорции. Гитлер разрешает свою задачу по этапам. Сейчас в порядке дня стоит разрушение Великобританской империи. Ради этой цели можно кое-чем поступиться. Путь на Восток предполагает новую большую войну между Германией и СССР. Когда очередь дойдет до нее, то вопрос о том, на какой черте начнется столкновение, будет иметь второстепенное значение.

Наступление на Финляндию находится как будто в противоречии со страхом Сталина перед войной. На самом деле это не так. Кроме планов, есть логика положения. Уклоняясь от войны, Сталин пошел на союз с Гитлером. Чтоб застраховать себя от Гитлера, он захватил ряд опорных баз на балтийском побережье. Однако сопротивление Финляндии угрожало свести все стратегические выгоды к нулю и даже превратить их в свою противоположность. Кто, в самом деле, станет считаться с Москвой, если с ней не считается Гельсингфорс? Сказав «а», Сталин вынужден сказать «б». Потом могут последовать другие буквы алфавита. Если Сталин хочет уклониться от войны, то это не значит, что война пощадит Сталина.

Берлин явно подталкивал Москву против Финляндии. Каждый новый шаг Москвы на Запад делает более близким вовлечение Советского Союза в войну. Если б эта цель оказалась достигнутой, мировое положение значительно изменилось бы. Ареной войны стал бы Ближний и Средний Восток. Ребром встал бы вопрос об Индии. Гитлер вздохнул бы с облегчением и, в случае неблагоприятного поворота событий, получил бы возможность заключения мира за счет Советского Союза. В Москве, несомненно, со скрежетом зубовным читали дружественные статьи германской печати по поводу наступления Красной Армии на Финляндию. Но зубовный скрежет не есть фактор политики. Пакт остается в полной силе. И Сталин остается сателлитом Гитлера.

Непосредственные выгоды пакта для Москвы несомненны. Пока Германия связана на Западном фронте, Советский Союз чувствует себя гораздо более свободным на Дальнем Востоке. Это не значит, что он предпримет здесь наступательные операции. Правда, японская олигархия еще менее, чем московская, способна на большую войну. Но у Москвы, которая вынуждена стоять лицом к Западу, не может быть сейчас ни малейшего побуждения углубляться в Азию. В свою очередь, Япония вынуждена считаться с тем, что может получить со стороны СССР серьезный и даже сокрушительный отпор. В этих условиях Токио должен предпочесть программу своих морских кругов, т.е. наступление не на Запад, а на Юг, в сторону Филиппин, голландской Индии, Борнео, французского Индокитая, британской Бирмы… Соглашение между Москвой и Токио на этой почве симметрично дополнило бы пакт между Москвой и Берлином. Вопрос о том, какое положение создалось бы при этом для Соединенных Штатов, не входит в рассмотрение настоящей статьи.

Ссылаясь на недостаток сырья в СССР, мировая печать не устает твердить о незначительности той экономической помощи, которую Сталин может оказать Гитлеру. Дело совсем не решается так просто. Недостаток сырья в СССР имеет относительный, а не абсолютный характер; бюрократия намечает слишком высокие темпы промышленного развития и не умеет соблюдать пропорции между разными частями хозяйства. Если снизить на один-два года темпы роста известных отраслей промышленности с 15% до 10%, до 5% или оставить промышленность на прошлогоднем уровне, то сразу окажутся значительные излишки сырья. Абсолютная морская блокада германской внешней торговли должна, с другой стороны, направить значительный поток германских товаров в Россию в обмен на советское сырье.

Не нужно также забывать, что СССР скопил и продолжает скоплять огромные запасы сырья и продовольствия для задач обороны. Известная часть этих запасов представляет потенциальный резерв Германии. Москва может, наконец, дать Гитлеру золото, которое, несмотря на все автаркические усилия, остается одним из главных нервов войны. Наконец, дружественный «нейтралитет» Москвы чрезвычайно облегчает Германии пользоваться ресурсами Прибалтики, Скандинавии и Балкан. «Совместно с Советской Россией, – не без основания писал «Volkischer Beobachter», орган Гитлера, 2 ноября, – мы господствуем над источниками сырья и продовольствия всего Востока».

За несколько месяцев до заключения пакта между Москвой и Берлином в Лондоне оценивали значение экономической помощи, которую СССР может оказать Германии, гораздо более трезво, чем сейчас. Официозное исследование Королевского Института внешних сношений, посвященное «Политическим и стратегическим интересам Соединенного королевства» (предисловие помечено мартом 1939 года), говорит по поводу советско-германского сближения: «Опасность для Великобритании подобной комбинации может быть чрезвычайно большой». «Приходится спросить, – продолжает коллективный автор, – в какой мере Великобритания могла бы надеяться достигнуть решительной победы в борьбе с Германией, если бы восточная граница Германии не была блокирована с суши?» Эта оценка заслуживает большого внимания. Не будет преувеличением сказать, что союз с СССР уменьшает для Германии тяжесть блокады не менее как на 25 %, а может быть, и значительно более.

К материальной поддержке надо прибавить – если это слово здесь уместно – моральную. До конца августа Коминтерн требовал освобождения Австрии, Чехословакии, Албании, Абиссинии и совершенно молчал о британских колониях. Сейчас Коминтерн молчит о Чехии, поддерживает раздел Польши, но зато требует освобождения Индии. Московская «Правда» нападает на удушения свобод в Канаде, но молчит о кровавых расправах Гитлера над чехами и гангстерских пытках над польскими евреями. Все это значит, что Кремль очень высоко оценивает силу Германии.

И Кремль не ошибается. Германия оказалась, правда, неспособна обрушить на Францию и Великобританию «молниеносную» войну; но ни один серьезный человек и не верил в такую возможность. Однако величайшим легкомыслием отличается та международная пропаганда, которая торопится изображать Гитлера как загнанного в тупик маньяка. До этого еще очень далеко. Динамическая индустрия, технический гений, дух дисциплины – все это налицо; чудовищная военная машина Германии еще себя покажет. Дело идет о судьбе страны и режима. Польское правительство и чехословацкое полуправительство находятся сейчас во Франции. Кто знает, не придется ли французскому правительству вместе с бельгийским, голландским, польским и чехословацким искать убежища в Великобритании?.. Я ни на минуту не верю, как уже сказано, в осуществление замыслов Гитлера относительно pax germanica и мирового господства. Новые государства, и не только европейские, встанут на его пути. Германский империализм пришел слишком поздно, его милитаристические беснования закончатся величайшей катастрофой. Но прежде, чем пробьет его час, многое и многие будут сметены в Европе. Сталин не хочет быть в их числе. Он больше всего остерегается поэтому оторваться от Гитлера слишком рано.

Пресса союзников жадно ловит симптомы «охлаждения» между новыми друзьями и со дня на день предсказывает их разрыв. Нельзя, конечно, отрицать, что Молотов чувствует себя не очень счастливым в объятиях Риббентропа. В течение целого ряда лет всякая внутренняя оппозиция в СССР клеймилась, преследовалась и уничтожалась в качестве агентуры наци. После завершения этой работы Сталин вступает в тесный союз с Гитлером. В стране есть миллионы людей, связанных с расстрелянными и заключенными в концентрационные лагери за мнимую связь с наци, – и эти миллионы являются ныне осторожными, но крайне действительными агитаторами против Сталина. К этому надо прибавить секретные жалобы Коминтерна: иностранным агентам Кремля приходится нелегко. Сталин, несомненно, пытается оставить открытой и другую возможность. Литвинов был показан неожиданно на трибуне мавзолея Ленина 7 ноября; в юбилейном шествии несли портреты секретаря Коминтерна, Димитрова и вождя немецких коммунистов Тельмана. Все это относится, однако, к декоративной стороне политики, а не к ее существу. Литвинов, как и демонстративные портреты, нужны были прежде всего для успокоения советских рабочих и Коминтерна. Лишь косвенно Сталин дает этим понять союзникам, что при известных условиях он может пересесть на другого коня. Но только фантазеры могут думать, что поворот внешней политики Кремля стоит в порядке дня. Пока Гитлер силен – а он очень силен, – Сталин останется его сателлитом.

Все это может быть и верно, скажет внимательный читатель, но где же у вас революция? Неужели Кремль не считается с ее возможностью, вероятностью, неизбежностью? И неужели расчет на революцию не отражается на внешней политике Сталина? Замечание законно. В Москве меньше всего сомневаются в том, что большая война способна вызвать революцию. Но война не начинается с революции, а заканчивается ею. Прежде чем разразилась революция в Германии (1918 года), немецкая армия успела нанести смертельные удары царизму. Так и нынешняя война может опрокинуть кремлевскую бюрократию задолго до того, как революция начнется в какой-либо из капиталистических стран. Наша оценка внешней политики Кремля сохраняет поэтому свою силу, независимо от перспективы революции.

Однако, чтоб правильно ориентироваться в дальнейших маневрах Москвы и эволюции ее отношений с Берлином, необходимо ответить на вопрос: хочет ли Кремль использовать войну для развития международной революции, и если хочет, то как именно? 9 ноября Сталин счел необходимым в крайне резкой форме опровергнуть сообщение о том, будто он считает, что «война должна продолжаться как можно дольше, дабы участники ее полностью истощились». На этот раз Сталин сказал правду. Он не хочет затяжной войны по двум причинам: во-первых, она неизбежно вовлекла бы в свой водоворот СССР; во-вторых, она столь же неизбежно вызвала бы европейскую революцию. Кремль вполне основательно страшится одного и другого.

«…Внутреннее развитие России – говорит уже цитированное исследование Лондонского королевского института, – направляется к образованию «буржуазии» директоров и чиновников, которые обладают достаточными привилегиями, чтобы быть в высшей степени довольными статус-кво… В различных чистках можно усмотреть прием, при помощи которого искореняются все те, которые желают изменить нынешнее положение дел. Такое истолкование придает вес тому взгляду, что революционный период в России закончился и что отныне правители будут стремиться лишь сохранить те выгоды, которые революция доставила им». Это очень хорошо сказано! Свыше двух лет тому назад я писал на страницах этого журнала: «Гитлер борется против франко-русского союза не из принципиальной вражды к коммунизму (ни один серьезный человек не верит более в революционную роль Сталина!), а потому, что хочет иметь руки свободными для соглашения с Москвой против Парижа»… Тогда эти слова истолковывались, как продукт предвзятости. События принесли проверку.

В Москве отдают себе ясный отчет в том, что война больших масштабов откроет эру политических и социальных потрясений. Если б там могли серьезно надеяться овладеть революционным движением и подчинить его себе, разумеется, Сталин пошел бы ему навстречу. Но он знает, что революция есть антитеза бюрократии и что она беспощадно обращается с привилегированными консервативными аппаратами. Какое жалкое крушение потерпела бюрократическая опека Кремля в китайской революции 1925—1927 годов и в испанской революции 1931—1939 годов! На волнах новой революции должна неизбежно подняться новая международная организация, которая отбросит назад Коминтерн и нанесет смертельный удар авторитету советской бюрократии на ее национальных позициях в СССР.

Сталинская фракция поднялась к власти в борьбе с так называемым троцкизмом. Под знаком борьбы с «троцкизмом» прошли затем все чистки, все театральные процессы и все расстрелы. То, что в Москве называют «троцкизмом», выражает, по существу, страх новой олигархии перед массами. Это наименование, очень условное само по себе, уже успело приобрести международный характер. Я вынужден привести здесь три свежих примера, ибо они очень симптоматичны для тех политических процессов, которые подготовляет война, и вместе с тем наглядно вскрывают источник страхов Кремля перед революцией.

В еженедельном приложении к парижской газете «Парисуар» от 31 августа 1939 года передается диалог между французским послом Кулондром и Гитлером 25 августа, в момент разрыва дипломатических отношений. Гитлер брызжет слюной и хвастает пактом, который он заключил со Сталиным: «реалистический пакт»… «Но, – возражает Кулондр, – Сталин обнаружил великое двуличие. Действительным победителем (в случае войны) будет Троцкий. Подумали ли вы об этом?» «Я знаю, – отвечает фюрер, – но почему же Франция и Англия дали Польше полную свободу действий»… и т. д. Личное имя имеет здесь, разумеется, условный характер. Но неслучайно и демократический дипломат, и тоталитарный диктатор для обозначения революции употребляют имя лица, которое Кремль считает своим врагом № 1. Оба собеседника солидарны в том, что революция пройдет под враждебным Кремлю знаменем.

Бывший берлинский корреспондент французского официоза «Temps», пишущий ныне из Копенгагена, сообщает в корреспонденции от 24 сентября, что, пользуясь темнотой улиц нынешнего Берлина, революционные элементы расклеили в рабочем квартале такие плакаты: «Долой Гитлера и Сталина! Да здравствует Троцкий!» Так наиболее смелые рабочие Берлина выражают свое отношение к пакту. Хорошо, что Сталину не приходится держать Москву в темноте. В противном случае улицы советской столицы тоже покрылись бы не менее многозначительными плакатами.

Накануне годовщины чешской независимости, 28 октября, протектор барон Нейрат и чешское правительство опубликовали суровые предупреждения по адресу зачинщиков манифестации. «Рабочая агитация в Праге, особенно в связи с угрозой стачки, официально заклеймена как дело троцкистских коммунистов» («N.Y. Times», 28 октября). Я совсем не склонен преувеличивать роль «троцкистов» в пражских манифестациях. Однако самый факт официального преувеличения их роли объясняет, почему хозяева Кремля боятся революции не менее, чем Кулондр, Гитлер и барон Нейрат.

Но разве советизация Западной Украины и Белоруссии (Восточной Польши), как и нынешний приступ к советизации Финляндии, не являются актами социальной революции? И да, и нет. Больше нет, чем да. После того, как Красная Армия занимает новую территорию, московская бюрократия устанавливает в ней тот режим, который обеспечивает ее господство. Населению разрешено только одобрять проведенные реформы посредством тоталитарного плебисцита. Такого рода переворот осуществим только на завоеванной территории с немногочисленным и достаточно отсталым населением. Новый глава «советского правительства» Финляндии Отто Куусинен – не вождь революционных масс, а старый чиновник Сталина, один из секретарей Коминтерна, с тугой мыслью и гибкой спиной. Такую «революцию» Кремль, конечно, приемлет. Такой «революции» Гитлер не боится.

Руководящий аппарат Коминтерна, состоящий сплошь из Куусиненов и Броудеров137, т.е. чиновников-карьеристов, совершенно непригоден для руководства революционным движением масс. Зато он полезен для прикрытия пакта с Гитлером революционной фразой, т.е. для обмана рабочих в СССР и за границей. А в дальнейшем он может пригодиться, как орудие шантажа против империалистских демократий.

Поразительно, как мало поняты уроки испанских событий! Оборонясь от Гитлера и Муссолини, которые стремились использовать гражданскую войну в Испании для создания блока четырех держав против большевизма, Сталин поставил себе задачей доказать Лондону и Парижу, что он способен оградить Испанию и Европу от пролетарской революции с гораздо большим успехом, чем Франко и его покровители. Никто с такой беспощадностью не подавлял социалистическое движение в Испании, как Сталин, в те дни выступавший как архангел чистой демократии. Все было пущено в ход: и бешеная кампания лжи и подлогов, и судебные фальсификации в духе московских процессов, и систематические убийства революционных вождей. Борьба против захвата крестьянами и рабочими земель и фабрик велась под видом борьбы против «троцкизма».

Гражданская война в Испании заслуживает величайшего внимания, ибо она во многих отношениях явилась репетицией будущей мировой войны. Во всяком случае, Сталин вполне готов повторить свой испанский опыт в мировом масштабе, с надеждой на лучший успех – именно купить благорасположение будущих победителей, доказав им делом, что никто лучше его не способен справиться с красным призраком, который, для удобства терминологии, будет снова назван «троцкизмом».

В течение пяти лет Кремль руководил кампанией в пользу союза демократий, чтобы в последний час как можно выгоднее продать Гитлеру свою любовь к «коллективной безопасности» и миру. Чиновники Коминтерна получили команду: «налево кругом!» – и немедленно извлекли из архивов старые формулы социалистической революции. Новый «революционный» зигзаг будет, надо думать, короче «демократического», потому что атмосфера войны чрезвычайно ускоряет темпы событий. Но основной тактический метод Сталина тот же: он превращает Коминтерн в революционную угрозу по отношению к противникам, чтобы в решительную минуту обменять его на выгодную дипломатическую комбинацию. Опасаться сопротивления со стороны Броудеров нет основания: эти тигры хорошо дрессированы, боятся бича и привыкли в положенный час получать свою порцию мяса.

Через покорных корреспондентов Сталин пускает слухи, что в случае, если Италия или Япония присоединятся к Англии и Франции, Россия вступит в войну на стороне Гитлера, причем будет одновременно стремиться к советизации Германии (см., напр., «N.Y. Times», 12 ноября). Поразительное признание! Цепями своих «завоеваний» Кремль уже сейчас настолько привязан к колеснице германского империализма, что возможные будущие враги Гитлера автоматически оказываются врагами Сталина. Свое вероятное участие в войне на стороне Третьего Рейха Сталин заранее прикрывает обещанием стремиться к «советизации» Германии. По образцу Галиции? Но для этого необходимо предварительно занять Германию Красной Армией. Через восстание германских рабочих? Но если у Кремля есть такая возможность, зачем тогда ждать вступления в войну Италии или Японии? Цель инспирированной корреспонденции слишком ясна: запугать, с одной стороны, Италию и Японию, с другой – Англию и Францию, чтоб таким путем уклониться от войны. «Не доводите меня до крайности, – угрожает Сталин, – иначе я наделаю страшных дел». Здесь, по крайней мере, 95 % блефа и, может быть, 5 % туманной надежды на то, что в случае смертельной опасности спасение принесет революция.

Мысль о советизации Германии под указку кремлевской дипломатии так же абсурдна, как и надежда Чемберлена на реставрацию в Германии мирной консервативной монархии. Недопустимо недооценивать военную мощь Германии, как и силу сопротивления режима наци! Сломить германскую армию сможет только новая мировая коалиция посредством войны невиданных масштабов. Низвергнуть тоталитарный режим сможет лишь могущественный напор немецких рабочих. Они совершат революцию не для того, конечно, чтобы заменять Гитлера Гогенцоллерном или Сталиным. Победа народных масс над тиранией наци будет одним из величайших потрясений мировой истории и сразу изменит лицо Европы. Волна возбуждения, надежды, энтузиазма не остановится перед герметическими границами СССР. Советские народные массы ненавидят жадную и жестокую правящую касту. Их ненависть сдерживается мыслью: нас подстерегает империализм. Революция на Западе отнимет у кремлевской олигархии единственное право на политическое существование. Если Сталин переживет своего союзника Гитлера, то ненадолго. Двойная звезда сойдет с небосклона.

Койоакан, 4 декабря 1939 г.

Бюллетень оппозиции (большевиков-ленинцев), № 81

МАНИФЕСТ ЧЕТВЕРТОГО ИНТЕРНАЦИОНАЛА138

Империалистская война и пролетарская революция

Настоящая конференция Четвертого Интернационала, мировой партии социалистической революции, собралась в поворотный момент второй империалистской войны. Период нащупывания путей, подготовки и относительного военного бездействия оставлен далеко позади. Германия пустила в дело всех фурий ада для своего решительного наступления, на которое союзники, со своей стороны, отвечают всеми силами разрушения. Жизнь Европы и человечества будет отныне определяться в течение длительного периода ходом империалистской войны и ее экономическими и политическими последствиями.

Четвертый Интернационал считает своевременным открыто и ясно сказать, что он думает об этой войне и об ее участниках, как он оценивает политику различных рабочих организаций по отношению к войне и, главное, в чем он видит путь выхода на дорогу мира, свободы и благоденствия.

Четвертый Интернационал обращается не к правительствам, вовлекшим народы в бойню, не к буржуазным политикам, ответственным за свои правительства, и не к рабочей бюрократии, поддерживающей воюющую буржуазию. Четвертый Интернационал обращается к рабочим, к женщинам-работницам, к солдатам и матросам, к разоренным крестьянам, к порабощенным жителям колоний. Четвертый Интернационал не имеет никаких связей с угнетателями, эксплуататорами, империалистами. Он является мировой партией трудящихся, угнетенных, эксплуатируемых. Для них предназначен этот Манифест.

Общие причины нынешней войны

Со времени войны 1914—1918 годов техника стала несравненно могущественнее, а человечество – значительно беднее. Жизненный уровень целых стран снизился. Сельское хозяйство у порога нынешней войны находилось в худшем состоянии, чем в начале прошлой войны. Аграрные страны разорены. В промышленных странах подверглись экономическому разгрому промежуточные классы, и сложился постоянный подкласс безработных, новых париев. Внутренний рынок сжался. Экспорт капиталов сократился. Империализм фактически уничтожил мировой рынок, разбил его на замкнутые сферы господства отдельных мощных стран. При значительном росте численности населения Земного шара мировая торговля 109 государств нашей планеты упала за последнее десятилетие перед войной почти на четверть. В отдельных странах обороты внешней торговли уменьшились в два, три и четыре раза.

Колониальные страны страдают от собственного кризиса и от кризисов метрополий. Отсталые народы, сохранившие вчера полусвободу, сегодня ввергаются в рабство (Абиссиния, Албания, Китай…). Каждой империалистской стране нужны свои собственные источники сырья, прежде всего для войны, т.е. для новой борьбы за сырье. Чтоб стать богаче, капиталисты разрушают и сжигают все, что создано трудом веков.

Всем тесно в мире загнивающего капитализма. Вопрос о сотне лишних беженцев становится величайшей проблемой для такой мировой державы, как Соединенные Штаты. В эпоху авиации, беспроволочного телеграфа, телефона и телевиденья передвижение из страны в страну парализовано паспортами и визами. Период замирания внешней торговли и сужения внутренней является вместе с тем периодом ужасающего обострения шовинизма, особенно антисемитизма. В эпоху своего подъема капитализм вывел еврейство из гетто и сделал его служебным фактором своей торговой экспансии. Ныне упадочное капиталистическое общество стремится вытеснить еврейство из всех своих пор. 17 миллионов душ на два миллиарда населения Земного шара, т.е. меньше 1%, не могут найти себе больше места на нашей планете! Среди великих просторов природы и чудес техники, которая вдобавок к земле завоевала для людей и небо, буржуазия умудрилась превратить нашу планету в смрадную тюрьму.

«Империализм поставил на карту судьбу европейской культуры, – писал Ленин 1 ноября 1914 года, т.е. в начале прошлой империалистской войны, – за данной войной, если не будет ряда успешных революций, последуют вскоре другие войны, – сказка о «последней войне» есть пустая, вредная сказка»… Запомните, рабочие, это предсказание. Нынешняя война – вторая империалистская война – не случайность, не продукт воли того или другого диктатора: она была предвидена заранее. Она с железной необходимостью выросла из противоречия международных капиталистических интересов. Вопреки официальным басням, рассчитанным на убаюкиванье народа, главным источником войн, как и других социальных бедствий – безработицы, дороговизны, фашизма, колониального гнета – является частная собственность на средства производства и опирающееся на эту основу буржуазное государство.

При нынешнем уровне техники и выучке рабочих вполне возможно было бы создать достойные условия материального и духовного развития для всего человечества. Нужно было бы только правильно, научно, разумно, по общему плану, организовать хозяйство в каждой стране и на всей нашей планете. До тех пор, однако, пока главные производительные силы народа принадлежат трестам, т.е. отдельным капиталистическим кликам, и пока национальное государство остается покорным орудием в руках этих клик, борьба за рынки, за источники сырья, за господство над миром должна неизбежно принимать все более разрушительный характер. Вырвать государственную власть и господство над хозяйством из рук жадных империалистских клик может только революционный рабочий класс. Таков смысл слов Ленина о том, что без «ряда успешных революций» неизбежно последует новая империалистская война. События принесли проверку разных предсказаний и обещаний. Сказка о «последней войне» оказалась ложью. Предсказанье Ленина стало трагической правдой.

Непосредственные причины войны

Непосредственной причиной нынешней войны является соперничество между старыми, богатыми колониальными империями, как Великобритания и Франция, и запоздалыми империалистскими хищниками, как Германия и Италия.

XIX столетие было эпохой неоспоримой гегемонии старейшей капиталистической державы, Великобритании. С 1815 до 1914 года – правда, не без отдельных военных взрывов – господствовал британский мир. Флот Великобритании, самый могущественный в мире, играл роль полисмена морей. Эта эпоха отошла, однако, в прошлое. Уже к концу прошлого века на первое место в Европе стала выдвигаться вооруженная новейшей техникой Германия. За океаном поднялась еще более могущественная страна, бывшая британская колония. Важнейшим экономическим противоречием, приведшим к войне 1914—1918 годов, было соперничество между Великобританией и Германией. Со стороны Соединенных Штатов участие в войне имело превентивный характер: нельзя было позволить Германии подчинить себе европейский континент.

Поражение отбросило Германию в состояние полного бессилия. Расчлененная, окруженная врагами, разоренная контрибуцией, ослабленная потрясениями гражданской войны, она представлялась надолго, если не навсегда, вышедшей из строя. На Европейском материке первая скрипка оказалась временно в руках Франции. Для победоносной Англии итог войны сложился к конце концов отрицательно: рост независимости доминионов; стремление колоний завоевать самостоятельность; утрата морской гегемонии; ослабление значения морского флота вследствие развития авиации.

В первые годы после победы Англия пыталась еще по инерции играть первую роль на мировой арене. Ее трения с Соединенными Штатами начали принимать явно угрожающий характер. Ближайшая война, казалось, вспыхнет между двумя англосаксонскими претендентами на мировое господство. Однако Англии пришлось скоро убедиться, что ее экономический удельный вес недостаточен для состязания с заокеанским колоссом. Соглашение с Соединенными Штатами о равенстве флотов означало формальный отказ от морской гегемонии, уже утерянной фактически. Замена свободной торговли протекционизмом означала открытое признание поражения британской промышленности на мировом рынке. Отказ от политики «блестящей изоляции» повлек за собой введение принудительной воинской повинности. Так, все священные традиции пошли прахом.

Подобное же несоответствие между экономическим удельным весом и мировым положением характерно и для Франции, только в меньшем масштабе. Ее гегемония в Европе держалась на временной конъюнктуре, созданной разгромом Германии и искусственными комбинациями Версальского договора. Численность населения и экономическая база под этой гегемонией были слишком недостаточны. Когда из-под гипноза победы стало выступать наружу реальное соотношение сил, Франция оказалась гораздо слабее, чем представлялось не только друзьям, но и врагам. Ища прикрытия, она стала в сущности последним доминионом Великобритании.

Возрождение Германии на основе ее первоклассной техники и организаторских способностей было неизбежно. Оно пришло скорее, чем думали, в значительной мере благодаря Англии, которая стала поддерживать Германию – против СССР, против чрезмерных претензий Франции и, в более отдаленной перспективе, против Соединенных Штатов. Такие международные комбинации не раз удавались капиталистической Англии в прошлом, пока она оставалась сильнейшей державой. Одряхлев, она оказалась не в силах совладеть с теми духами, которых вызвала.

Вооруженная более современной, более массовой и гибкой техникой, Германия снова начала вытеснять Англию из очень важных рынков, в частности на юго-востоке Европы и в Латинской Америке. В отличие от XIX столетия, когда конкуренция капиталистических стран развертывалась на расширяющемся мировом рынке, сейчас экономическая арена борьбы непрерывно сужается, так что империалистам не остается ничего другого, как рвать друг у друга куски с мирового рынка.

Инициатива нового передела мира и на этот раз, как в 1914 году, естественно, принадлежала германскому империализму. Застигнутое врасплох британское правительство пыталось сперва откупиться от войны уступками за чужой счет (Австрия, Чехословакия). Но этой политики хватило ненадолго. «Дружба» с Великобританией была для Гитлера только коротким тактическим этапом. Лондон успел уже уступить Гитлеру больше, чем тот рассчитывал получить. Мюнхенское соглашение, при помощи которого Чемберлен надеялся надолго закрепить дружбу с Германией, привело, наоборот, к ускорению разрыва. Гитлер не мог ничего больше ждать от Лондона: дальнейшая экспансия Германии направлялась против жизненных интересов самой Великобритании. Так «новая эра мира», возвещенная Чемберленом в октябре 1938 года, привела через несколько месяцев к самой страшной из войн.

Соединенные Штаты

В то время как Великобритания с первых месяцев войны делает все, чтобы захватить очищаемые блокированной Германией позиции на мировом рынке, Соединенные Штаты почти автоматически вытесняют Великобританию. В подвалах американских банков сосредоточено две трети мирового золотого запаса. Остальная треть течет в том же направлении. Роль Англии как мирового банкира окончательно отходит в прошлое. Не лучше обстоит дело и в других областях. В то время как флот Великобритании, военный и торговый, терпит огромные потери, американские верфи заняты гигантским судостроением, которое должно обеспечить перевес американского флота над британским и японским. Соединенные Штаты явно готовятся перенять принцип былого британского могущества, именно two-power standard (флот, более сильный, чем объединенные флоты двух следующих держав). Новая программа воздушного флота стремится обеспечить перевес Соединенных Штатов над всеми другими государствами, вместе взятыми.

Однако промышленное, финансовое и военное могущество Соединенных Штатов, первой капиталистической державы в мире, нисколько не обеспечивает процветанья американского хозяйства, наоборот, придает кризису социальной системы особенно болезненный и конвульсивный характер. Миллиарды золота не находят применения, как и миллионы безработных! «Капитализм Соединенных Штатов, – предсказывали тезисы «Четвертый Интернационал и война», опубликованные шесть лет тому назад, – вплотную упирается в те задачи, которые толкнули Германию в 1914 г. на путь войны… Для Германии дело шло о том, чтобы «организовать» Европу. Соединенным Штатам надо «организовать» мир. История вплотную подводит человечество к вулканическому извержению американского империализма».

Политика «нового курса» и «доброго соседства» была последней попыткой отсрочить развязку, смягчив социальный кризис посредством уступок и соглашений. После банкротства этой политики, поглотившей десятки миллиардов, американскому империализму не остается ничего другого, кроме методов бронированного кулака. Под теми или другими предлогами и лозунгами «свободы морей» и «открытых дверей» Соединенные Штаты вмешаются в великую свалку, чтобы обеспечить свое мировое господство. В какой очереди и в какие сроки американский капитал будет бороться со своими врагами, этого сегодня не знают еще, может быть, и в Вашингтоне. Война с Японией была бы борьбой за «жизненное пространство» Тихого океана. Война в Атлантике, хотя и направленная непосредственно против Германии, была бы борьбой за наследство Великобритании.

Возможная победа Германии над союзниками нависает кошмаром над Вашингтоном. Опираясь на европейский континент и ресурсы его колоний, располагая всеми европейскими военными заводами и верфями, Германия, особенно в сочетании с Японией на Востоке, представляла бы для американского империализма смертельную опасность. Нынешние титанские битвы на полях Европы являются в этом смысле подготовительными эпизодами борьбы между Германией и Америкой. Франция и Англия – только выдвинутые за океан укрепленные позиции американского капитала. Если граница Англии находится, по словам одного из британских премьеров, на Рейне, то американские империалисты могут сказать, что граница Соединенных Штатов – на Темзе. В своей лихорадочной подготовке общественного мнения к предстоящей войне Вашингтон не щадит благородного негодования по поводу судеб Финляндии, Дании, Норвегии, Голландии, Бельгии… С оккупацией Дании встал неожиданно вопрос о Гренландии, которая «геологически» входит в Западное полушарие и по счастливой случайности является месторождением криолита, необходимого для производства алюминия. Вашингтон не забывает к тому же о порабощенном Китае, о беззащитных Филиппинах, об осиротевшей голландской Индии, о свободе океанских путей. Так, бескорыстные симпатии к угнетенным нациям и даже соображения геологии толкают Соединенные Штаты в войну.

Однако вмешательство американских вооруженных сил могло бы быть успешно лишь до того момента, пока Франция и Британские острова остаются солидными опорными базами. После оккупации Франции и появления немцев на Темзе соотношение сил радикально изменилось бы к невыгоде Соединенных Штатов. Эти соображения заставляют Вашингтон ускорять все темпы, но они же порождают вопрос: не упущен ли уже благоприятный момент?

Против официальной позиции Белого Дома шумно протестует американский изоляционизм, который есть только другая форма того же империализма. Та часть капиталистов, которая связана своими интересами главным образом с Американским континентом, с Австралией и с Дальним Востоком, рассчитывает, что в случае поражения союзников Соединенные Штаты автоматически монополизируют в свою пользу не только Латинскую Америку, но и Канаду, Австралию и Новую Зеландию. Что касается Китая, голландской Индии, вообще азиатского Востока, то война с Японией, по убеждению всего правящего класса Соединенных Штатов, все равно неизбежна в близком будущем. Под видом изоляционизма и пацифизма влиятельная часть буржуазии проводит программу континентальной американской экспансии и подготовки для борьбы с Японией. Война с Германией за мировое господство отодвигается, по этому плану, во вторую очередь. Что касается мелкобуржуазных пацифистов, вроде Нормана Томаса и братии, то они являются только подголосками одного из империалистских кланов.

Наша борьба против вмешательства Соединенных Штатов в войну не имеет ничего общего с изоляционизмом и пацифизмом. Мы открыто говорим рабочим, что империалистское правительство не может не вовлечь страну в войну. Разногласия в правящем классе касаются только вопроса, когда выступить и против кого направить в первую очередь оружие. Рассчитывать газетными статьями и пацифистскими резолюциями удержать Соединенные Штаты на позициях нейтралитета – то же, что пытаться щеткой задержать морской прилив. Действительная борьба против войны означает классовую борьбу против империализма и беспощадное разоблачение мелкобуржуазного пацифизма. Только революция могла бы помешать американской буржуазии вмешаться во вторую империалистскую войну или начать третью. Все остальные средства представляют собою шарлатанство, или глупость, или сочетание обоих.

Защита «отечества»

«Коммунистический манифест» почти сто лет тому назад, когда национальное государство представляло еще относительно прогрессивный фактор, возвестил, что у пролетариев нет отечества – они лишь хотят создать отечество трудящихся, включив в него весь мир. К концу XIX столетия буржуазное государство, с его армиями и таможнями, стало худшим тормозом развития производительных сил, которые требуют гораздо более широкой арены. Социалист, который выступает ныне на защиту «отечества», играет ту же реакционную роль, какую играли вандейские крестьяне, спешившие на защиту феодального режима, т.е. своих собственных цепей.

Мир с изумлением наблюдал за последние годы и месяцы, с какой легкостью исчезают государства с карты Европы:

Австрия, Чехословакия, Албания, Дания, Норвегия, Голландия, Бельгия… С подобной быстротой политическая карта перекраивалась только в эпоху наполеоновских войн. Тогда вопрос шел о переживших себя феодальных государствах, которые должны были уступить свое место буржуазному национальному государству. Сейчас дело идет о переживших себя буржуазных государствах, которые должны уступить свое место социалистической федерации народов. Цепь рвется, как всегда, в наиболее слабых звеньях. Борьба империалистских хищников оставляет так же мало места для независимости мелких государств, как ожесточенная конкуренция трестов и картелей – для независимости мелких промышленников и торговцев.

В силу стратегического положения Германия считает более выгодным атаковать своих главных врагов через посредство мелких нейтральных стран. Великобритания и Франция считают, наоборот, более выгодным прикрываться нейтралитетом мелких государств, предоставляя Германии толкать их своими ударами в лагерь «демократических» союзников. Суть дела от этого различия стратегических методов не меняется: между зубчатыми колесами великих империалистских стран мелкие сателлиты разламываются в прах. Для «защиты» больших отечеств оказывается необходимым сокрушить дюжину малых и средних.

Но в отношении великих государств дело идет для буржуазии вовсе не о защите отечества, а о рынках, заграничных концессиях, источниках сырья и сферах влияния. Буржуазия никогда не защищает отечество ради отечества. Она защищает собственность, привилегии, барыши. Когда эти священные ценности подвергаются опасности, буржуазия немедленно становится на путь пораженчества. Так поступила русская буржуазия, сынки которой после Октябрьской революции сражались и снова готовы сражаться во всех армиях мира против своего бывшего отечества. Чтоб спасти свои капиталы, испанская буржуазия обратилась к Муссолини и Гитлеру за военной помощью против собственного народа. Норвежская буржуазия помогала вторжению Гитлера в Норвегию. Так было всегда и так будет впредь.