Потерянный шпион

– Здравствуйте, Учитель, пожалуйста, не надо открывать окно!

Гризли удивленно оглянулся и увидел в противоположном углу своего ученика по имени Странник. По-видимому, он только что вышел из-за платяного шкафа, где искусно прятался, когда Гризли вошел в гостиную. Гризли кивнул ему головой приветственно и жестом указал на кресло. Дождавшись, когда Учитель сядет в одно из кресел, Странник удобно расположился в противоположном.

– Эта комната ведь у вас гостиная, Учитель? Вот я и пришел к вам в гости! Ради бога, извините меня за то, что я потревожил вас таким образом, и тем более – за тот риск, которому я вас подвергаю. Общение со мной, как я обоснованно предполагаю, может навлечь на человека крупные неприятности. Тем не менее выбора у меня не было – мне нужен совет по двум вопросам. Впрочем, если вы мне в этом откажете, я все пойму и нисколько не обижусь – я все равно всегда буду вам благодарен как своему Учителю!

Гризли задумался на минуту и улыбнулся своим мыслям. За эту минуту он просчитал следующие варианты: появление Мустоффеля и Странника – звенья одной операции Департамента Государственной Стражи, направленной против него (что вряд ли) или против Обители (что весьма возможно!); появление Странника не связано с Мустоффелем, а является операцией Обители по проверке его, Старого Гризли, лояльности – Странник исчез, затем появился через несколько месяцев – маловероятно, чтобы ради его скромной персоны проводили такую длительную и дорогостоящую операцию; Странник перевербован Западом и хочет завербовать его, Гризли, – он ведь лично знаком с большим числом тайных агентов, в том числе и в странах Запада – звучит фантастично, однако – чем черт не шутит! Еще никто не написал руководства о том, как должен вести себя шпион, когда свои же пытались его убить, а он выжил. И еще одна, может быть – самая невероятная версия: Странник действительно случайно выжил и ему действительно нужна его, Гризли, помощь.

Трудно сейчас объяснить почему, но своим чутьем, тем сверхъестественным чувством, которое не раз в трудную минуту приходило на помощь старому разведчику, Гризли склонился именно к этой, весьма фантастичной последней версии.

– Я готов помочь тебе, – просто ответил он Страннику, – и мне это тем более легко, что я сейчас – простой пенсионер Департамента Культуры. – Он не стал уточнять, что на пенсию раньше положенного срока он был отправлен именно по результатам его, Странника, последней операции и исчезновения. – Какие вопросы тебя интересуют?

– Два вопроса, Учитель, – сказал Странник. – Первый, по сути своей – праздный, волнует меня постольку, поскольку имеет ко мне отношение, – я погибший герой или предатель Родины?

– Секретным приказом за измену Родине заочно приговорен к смертной казни через повешение, объявлен в имперский розыск, – ответил ему Учитель, хитро прищурившись, – а разве лучше было бы быть мертвым героем?

– Да, вы правы. Тогда у меня второй вопрос – что мне делать сейчас? Мне нужен ваш мудрый совет, Учитель.

– Ты достаточно мудр и зрел, чтобы и это решить самостоятельно, однако я тебе отвечу: на мой взгляд, у тебя есть три варианта. Во-первых, ты можешь перейти границу и уйти на Запад, где, с твоими способностями и знаниями, ты, конечно же, не пропадешь. Во-вторых, ты достаточно хорошо владеешь искусством перевоплощения, да и по курсу подделки документов у тебя ведь всегда было только «отлично»; ты можешь придумать себе новую судьбу и жизнь и прожить ее, не покидая Империи, и у тебя это, я уверен, получится. Конечно, для того чтобы начинать новую жизнь, всегда нужны и новые деньги, впрочем, это ведь тоже не слишком большая проблема? – Старый Гризли замолчал, испытующе глядя на Странника.

– Учитель, вы сказали, что у меня три варианта, а назвали только два из них, – деликатно напомнил ему Странник.

– Ах да, конечно, – как бы отрываясь от своих мыслей, спохватился Старый Гризли, – есть еще и третий вариант. Если ты не хочешь меняться сам, измени окружающую тебя жизнь! В городе Петерштадте, откуда ты, насколько я помню, родом, в порту стоит Северная эскадра. Флагманский линейный корабль называется «Рутенбург» и командует им бэттлшип-коммандер Рэм Мустоффель. Если добраться до этого командира и сказать ему: «Поклон вам от шкипера „Дианы“, тогда…

Через полчаса, покинув дом Старого Гризли через заднее крыльцо, Странник шел на север Нойнбурга, откуда с Северной площади регулярно отправлялись почтовые дилижансы в Петерштадт. На ближайшем от дома Старого Гризли перекрестке он, как и следовало, повернул налево.

На перекрестке с раннего утра, надеясь заработать несколько серебряных монет, сидел молодой чистильщик обуви: смуглый, с черными вьющимися волосами паренек лет восемнадцати – типичный южной наружности чистильщик, каких много было в имперских городах. У такого чистильщика можно было привести в порядок свою запачканную или запыленную обувь, за отдельную плату смазав ее салом и сделав на время непромокаемой; купить себе новые шнурки или баночку гуталина. Впрочем, сегодня, по-видимому, его дело пребывало в упадке – мало кто покупал гуталин и чистил свою обувь в сухую летнюю погоду.

Проводив Странника долгим взглядом, пока тот удалялся от него вверх по улице, ведущей на север, чистильщик встал с маленькой, грубо оструганной лавочки, на которой сидел все время, собрал свой нехитрый скарб и куда-то заторопился…

Глава 23

Утренним почтовым дилижансом Странник приехал в Петерштадт. На въезде в город, у шлагбаума, сонный и ленивый орднунгполицайсержант невнимательно проверил документы у всех прибывших. Появление в городе некоего Иоганна Стромберга, торговца плотницким инструментом, приехавшего в Петерштадт по делам коммерции, его совершенно не заинтересовало – ежедневно в этот портовый город приезжали по делам и уезжали тысячи подобных Иоганнов – это было до тошноты обыденно, хотелось спать и еще при этом не опоздать в казармы к завтраку.

Странник не был в родном городе уже более десяти лет. Он не опасался, что кто-либо может узнать его – родители давно умерли, а для старых школьных товарищей он изменился до неузнаваемости. В сущности, того молодого петерштадтского паренька уже давно не было на свете – с того самого дня, как на этом же свете появился Странник, воспитанник Обители, ученик Старого Гризли. Он с удовольствием, впрочем – внешне совершенно незаметным, шел пешком по мостовым города своего детства, позволив себе предаться воспоминаниям. Главная радость ждала его впереди, когда он вышел на мост через широкую и полноводную реку, делившую город на две части. С моста открывался изумительный вид на старинную крепость, собор и дворец, и Странник остановился на минуту, чтобы полюбоваться ими. Для него это был некий особый, его личный ритуал: всегда, когда он покидал свой город, хотя бы ненадолго, он приходил на это место и здоровался с ним; на этот раз разлука вышла особенно долгой. Он посмотрел на северо-запад. Там, за строениями торгового порта высились мачты многочисленных военных кораблей Северной эскадры, кораблей, которые и были конечной целью его нынешнего путешествия. Прогулка пешком до порта, которая могла бы кого-либо и утомить, лишь взбодрила Странника и прибавила ему сил. Он неспешно прогуливался по набережной, любопытно разглядывая военные корабли, что было для приезжего вполне естественным делом, – сотни зевак на той же набережной занимались точно тем же. Во всех странах мира и во все времена военные парусники были одним из самых великолепных зрелищ и привлекали внимание всех – от мальчишек до седовласых старцев. Он отметил про себя, что часть набережной, к которой швартуются корабли, огорожена и охраняется, что у каждого трапа стоит вахтенный матрос и что пробраться на корабль незамеченным с набережной практически невозможно. Устав корабельной службы в эскадре Рэма Мустоффеля соблюдался великолепно. Можно, конечно же, было подойти к вахтенному матросу флагмана, представиться как-нибудь и попросить аудиенции у командира. Вахтенный вызвал бы офицера, тот проверил бы документы (почти подлинные), долго бы расспрашивал его о причинах визита (которые несложно придумать), занес бы его в вахтенный журнал и наверняка запомнил бы его внешность. Это совершенно не устраивало Странника, и он принял иное решение.

Вечером того же дня, когда уже начавшие сгущаться сумерки середины августа опускались на город и бухту, Странник сидел на корме небольшого ялика; портовый лодочник, всю свою жизнь зарабатывавший тем, что кого-то куда-то развозил в пределах гавани, и очень довольный этим вечером, так как в его кармане лежал целый золотой, тихо подвел его к корме флагманского линейного корабля «Рутенбург».

– Вот мы и у цели, герр Богач! – весело воскликнул лодочник. – Надеюсь, вам хорошо удастся разыграть своего друга-офицера! Мне вас ждать обратно?

– Подожди меня минут пять, – весело улыбнувшись лодочнику, ответил Странник, – и, если меня не выкинут из окна за борт, можешь идти обратно!

Лодочник рассмеялся – ему очень понравилась шутка остроумного незнакомца. Странник аккуратно встал на транец ялика, держась руками за перо руля флагмана, и полез наверх, туда, где по его убеждению должно было быть окно капитанской каюты. Окно это, по счастью, в этот жаркий летний вечер было открыто. Он резким рывком перекинул свое тело внутрь каюты и осмотрелся – в каюте никого не было. Странник правильно рассчитал время и еще раз мысленно поблагодарил своего учителя, Старого Гризли, заставлявшего их в Обители учить корабельный устав – вдруг да пригодится. Единственное время, когда командира корабля абсолютно не может быть в своей каюте, – это время подъема и спуска флага. Он услышал сигнал горниста «к спуску флага» и громкое «на флаг и гюйс…» и удобно устроился в командирском кресле – в сущности, он был полноправным гостем командира, хотя и получившим это приглашение весьма странным образом. Прошло около двадцати минут, прежде чем дверь каюты отворилась и в нее вошли два старших флотских офицера – в одном из них Странник узнал по описанию Мустоффеля. Опережая гневно-удивленный взгляд хозяина каюты, брошенный им на незнакомца, Странник встал, приветливо улыбнулся и сказал:

– Поклон вам от шкипера «Дианы»! – условный пароль, о котором они договаривались со Старым Гризли.

Рэм Мустоффель понимающе кивнул и сказал, повернув голову ко второму офицеру:

– Все в порядке, Шик, это как раз по делу, которое мы с тобой вчера обсуждали. – Он подошел к Страннику и протянул ему руку: – Бэттлшип-коммандер Мустоффель, а это мой товарищ, крузер-командер Шик, начальник мариненахрихтендинст.

Странник понимающе кивнул – так называемая морская информационная служба выполняла функции разведки флота, начальником которой и был представленный ему незнакомец.

Они устроились на креслах вокруг небольшого столика, и хозяин каюты сразу перешел к делу.

– Нам нужен человек, который сможет отправиться в горы Северо-Запада, найти в этих горах определенное место, достать там то, что нам надо, и привезти сюда. Вы могли бы взяться за такое поручение? Естественно, об оплате мы договоримся.

Странник посмотрел на Мустоффеля и улыбнулся.

«Военные всегда остаются военными», – подумал он и ответил:

– Извините, но я не совсем понимаю, зачем вам тратить столько денег? Такое поручение с легкостью мог бы выполнить любой из офицеров вашей эскадры. Или – не смог бы?

Рэм внимательно взглянул на незнакомца и ответил:

– Дело в том, что необходимо сделать все абсолютно незаметно – это раз. Второе – весьма вероятно, что вам будут противостоять сотрудники Департамента Государственной Стражи, причем это может выражаться как в организации погони за вами, так и в устройстве засад.

– Что же, это уже интереснее, – ответил Странник. «Интереснее и значительно дороже», – подумал он про себя. – Если засада будет организована в том месте в горах Северо-Запада, куда вы меня направляете, то проще будет сдать меня сейчас местным стражникам – быстрее и дешевле, вы не находите?

– Нет, – улыбнулся Мустоффель, – не нахожу. Мы абсолютно убеждены, что это место Департаменту Государственной Стражи совершенно неизвестно.

– Тогда откуда же у вас такая уверенность в том, что за мной будут следить? – последовал вопрос его собеседника.

– Дело в том, что мы уже отправляли определенное время назад своего человека, и он не вернулся – пропал вместе со всеми своими товарищами.

– Ну а если эта вещь, которую следует привезти из гор, такая ценная – не могли они просто податься с ней через западную границу – такое объяснение ведь вполне напрашивается?

– Нет, – уверенно ответил Мустоффель, – не могли. Наш посланник был офицером, человеком чести и не мог так поступить. Он скорее погиб бы, чем совершил такую подлость. Скорее всего, именно так и произошло, – печально добавил Рэм.

– Ну что же, – сказал Странник, задумавшись на минуту, – пожалуй, я смогу вам помочь. Рассказывайте мне, в чем суть вашего дела, какую вещь необходимо привезти и где ее достать, и, что особенно важно, расскажите мне все, что вы знаете про этого офицера, моего предшественника. Для меня очень важно знать, в чем причина его провала – тогда, вероятно, я смогу избежать повторения его ошибок.

Рэм Мустоффель открыл свой стол, достал из него несколько старинных свитков и разложил их на столе перед Странником.

– История эта началась еще в годы Большой Войны, – начал он обстоятельно. – Тысячник Зальцман…

В течение получаса Странник внимательно и не перебивая слушал своего собеседника. Умение слушать – одно из основных искусств, которому его учили в Обители. Старый Гризли любил говорить, что у человека один рот и два уха – так Господь дает нам понять, что слушать надо в два раза больше, чем говорить. Если бы Господь создавал разведчика, то ушей у него был бы добрый десяток. По ходу рассказа Странник отметил про себя, что миссия этого Валери была сущим экспромтом; что никто не утруждал себя разработкой легенды, не говоря уж о мероприятиях по ее обеспечению, никто не разрабатывал основного и запасного маршрута, по ходу основного маршрута не были намечены контрольные точки, позволявшие заговорщикам судить о поэтапном ходе операции; в сущности – ничего не было сделано. При упоминании Рэмом в четвертый раз о том, что Валери был верным и опытным кавалерийским офицером, Странник позволил себе деликатно улыбнуться. Эта улыбка не ускользнула от внимательных глаз Мустоффеля.

– Вы улыбаетесь, потому что сомневаетесь в способностях армейского офицера? – с оттенком неудовольствия спросил он. – Вы считаете, что опытный офицер не способен выполнить такое задание?

«Ох уж это извечное самопротивопоставление армейских и штатских! – подумал Странник. – Оно дано нам с момента сотворения мира от начала времен и исчезнет только тогда, когда канет в небытие и этот самый мир…» Странник посмотрел в глаза Рэму и спокойно ответил, давая понять, что не принимает вызова, звучавшего в интонациях собеседника.

– Во-первых, это утверждаю не я, а вы сами, иначе почему бы вы пригласили именно меня? И потом, скажите, герр Мустоффель, а сколько часов в Высшей Академии Кавалерии отведено для изучения конспирации, умения адаптироваться и маскироваться в социальной, профессиональной и этнической среде, как кавалеристов учат выявлять слежку и уходить от нее?

Мустоффель не нашелся, что ответить, однако раздражение, вызванное у него улыбкой Странника, прошло, и он продолжал свой рассказ. Когда он закончил говорить, за столом воцарилось молчание. Молчание продолжалось около минуты, при этом все присутствующие ощутили, как это много – целая минута. Нарушил молчание Странник.

– Хорошо, герр Мустоффель, я возьмусь за ваше дело. Для организации всего необходимо двести золотых. Еще пятьсот золотых – это мой задаток. В день, когда я доставлю вам эту жидкость, вы заплатите мне еще две тысячи – вас такие условия устраивают?

– Вполне, – коротко, утвердительно кивнув при этом головой, ответил Мустоффель. – Я хотел бы, чтобы вы рассказали нам вкратце, как вы намерены действовать.

– Что же, это вполне разумно, – сказал Странник. – Я достану себе документы какого-нибудь торговца, отправляющегося на Северо-Запад с каким-либо товаром. Я найду себе компаньона, мы закупим товар, возьмем телегу и лошадей. Оказавшись на месте, я под благовидным предлогом оторвусь от компаньона на пару дней, заберу Кровь Дракона и вернусь, сказав ему, что это местное красное вино, которое я планирую продать в Петерштадте. Вернувшись сюда, я так и сделаю – продам вам два галлона красного вина по очень хорошей цене, так что это даже не будет ложью. Вот вкратце мой план. Маршрут я выберу сам, товар – тоже. Чем меньше людей будет знать подробности о моей поездке, тем больше шансов на ее успешное завершение.

– А зачем вам компаньон? – поинтересовался крузер-коммандер Шик. – Ведь это лишний свидетель!

– Совершенно верно, герр Шик, это так. Однако для того, чтобы такая поездка на Северо-Запад была оправдана с коммерческой точки зрения, необходимо вложить в дело около полутысячи золотых – иначе предприятие просто-напросто себя не окупает. У меня будет двести золотых, и мне нужен будет компаньон.

– Послушайте, – возразил ему Шик, – деньги для нас – не проблема! Мы можем дать вам начальный капитал размером хоть в тысячу золотых – лишь бы был результат!

– Это очень здорово, что для вас деньги – не проблема, – ответил с улыбкой Странник. – Деньги будут большой проблемой для меня. Дело в том, что в Империи тысячи торговцев, имеющих начальный капитал в одну-две сотни золотых. Никто не может знать их количества, никто не знает их имен, никто не запоминает их лиц – это толпа. В то же время купцов, оперирующих тысячами, в Империи сотни, а в одном отдельном городе – десятки, так что появление нового богатого игрока на рынке торговли, скажем, шерстью или еще чем угодно – всегда заметное событие. Появление такого человека вызывает всеобщий интерес, причем первый и главный вопрос, который будут задавать себе все, от торговца тыквенными семечками на рынке до бургомистра в ратуше: «Откуда у него взялись эти деньги?» Привлекать к себе внимание в моем случае – верный способ познакомиться с местным управлением Государственной Стражи. И потом – компаньон, не задействованный в основном деле – прекрасное обеспечение легенды. Это человек простодушный, ничего не знающий и потому уже внушающий доверие. На основании всего сказанного я считаю, что компаньон необходим. Так делает большинство купцов, а быть невидимым можно, только растворяясь в большинстве.

В течение последующего часа они договорились о деталях, способах связи и паролях; Странник получил увесистый мешочек с семьюдесятью золотыми десятками и собрался уходить. Шик лично спустил по правому борту ялик с веслами, на котором он смог добраться до берега. В кромешной темноте августовской ночи этого никто не мог заметить. Пришвартовав ялик в условленном месте, он пошел искать себе постоялый двор, чтобы в остаток уходящей ночи немного выспаться.

Утром следующего дня боцман флагмана Северной эскадры был в отвратительнейшем расположении духа. Его день начался не с подъема флага, как у всех добропорядочных моряков, а с чудовищного нагоняя, полученного им от командира в связи с тем, что корабельное имущество, вместо положенного ему места, болтается по гавани черт знает где! В ответ на его заверения о том, что все на месте и в полном порядке, командир, язвительно улыбаясь, отвел его на ют, откуда грациозным движением своей командирской руки указал на пришвартованный к какому-то грязному торговому пирсу новенький ялик с флагмана.

– Вы считаете, там его место, боцман? – презрительно прищурившись, спросил командир. – Подумайте над этим, боцман, серьезно подумайте!

Если бы в последующие полчаса рядом с боцманом кто-нибудь сообразил бы поместить ученого-филолога и этот ученый удосужился бы записать мысли боцмана по поводу сохранности корабельного имущества, на свете появился бы прекрасный словарь идиоматических выражений с хорошей претензией на академичность…

Глава 24

Зихерхайтскапитан Шмидт уже несколько дней сидел в своем кабинете, при этом его стол был завален разнообразными бумагами. Он, по распоряжению своего непосредственного начальника, зихерхайтсдиректора Фукса приводил в порядок материалы по делу «Волхвы» для того, чтобы закрыть его и сдать в архив. Он был категорически не согласен с тем, что это дело закончено, однако его мнения в Департаменте никто не удосужился спросить, а сам он, исходя из своего жизненного опыта, был абсолютно уверен, что инициативы проявлять не следует. Из всех типов офицеров, служивших в Департаменте Государственной Стражи, наименьшей любовью у руководства пользовались офицеры умные и инициативные. Более того, этот тип офицеров вызывал наибольшее раздражение, что вполне понятно – если человек выступает с инициативой, значит, он обоснованно полагает, что у него есть идеи более остроумные и рациональные, чем у его руководства. Если же офицер и вправду полагает, что в его голову могут приходить мысли более остроумные, чем в головы старших по должности и званию командиров и начальников, следовательно он не испытывает должного уважения к этим самым начальникам, то есть фактически нарушает п.п. 12 и 13 устава внутренней службы, которые гласят: «Сотрудник Департамента обязан с должным уважением относиться к своим командирам и начальникам, старшим по званию, старшим…» Здесь следует справедливо заметить, что в любой армии или полиции мира офицер, не соблюдающий устава внутренней службы, является плохим офицером, и любая армия или полиция стремится от такого офицера скорее избавиться. Понимая, что ничего изменить он не может, Шмидт тем не менее добросовестно выполнял поставленную перед ним задачу и усердно сортировал, нумеровал и подшивал документы по закрываемому делу.

В его руках вновь оказалась папка из спецхранилища, которую можно было выносить оттуда только по специальному письменному разрешению господина зихерхайтспрезидента, но которую все же принесли к нему в кабинет, так как распоряжение касалось всех документов по данному делу. На обложке этой папки стоял гриф «Совершенно секретно» и было написано: «Личное дело, секретный сотрудник Р-028 „Аристократ“. Шмидт открыл папку и внимательно пролистал документы, которые в ней хранились. Агент «Аристократ» был внедрен в координационный совет организации «Волхвы» три года назад и, судя по содержанию его донесений, пользовался полным доверием у руководства заговорщиков. «Аристократом» был граф Герхард фон Шлак, потомственный дворянин из древнего рода фон Шлаков. Ничего особенного не было в личном деле этого осведомителя, таком же, как и личные дела десятков тысяч других осведомителей, снабжавших Департамент Государственной Стражи деликатной информацией вот уже более полувека. Шмидта заинтересовало не это – ему вдруг очень захотелось понять, почему этот Герхард фон Шлак стал секретным осведомителем. За время своей службы в Департаменте зихерхайтскапитан видел сотни таких специальных агентов, десятки из них были завербованы лично Шмидтом. Он выделял из них тех, кто шел на сотрудничество ради денег, и тех, кому в жизни не хватало острых ощущений, кто был от природы ущербен и сотрудничеством с Департаментом самоутверждался в этой жизни и кто банально пытался свести счеты со своими недругами и соседями; но здесь – здесь было что-то иное. Граф фон Шлак-младший был образованным и материально обеспеченным человеком, скорее всего, он не должен был страдать комплексом неполноценности. Вряд ли причиной сотрудничества был поиск острых ощущений – у графа было достаточно денег для путешествий, занятия конным спортом, охотой.

Шмидт подумал, что ключ к пониманию мотивов поведения фон Шлака лежит в самой истории имперского дворянства. В течение многих веков в Империи правила сформировавшаяся дворянская элита, однако, как это часто бывает в истории, эта элита имела неуклонную тенденцию к вырождению. Если какие-нибудь пять-семь сотен лет назад понятия «дворянин» и «воин» (точнее – «всадник») обозначали одно и то же, то к началу прошлого века имперское дворянство занималось чем угодно, но только не защитой отечества, при этом две трети этого дворянства жили в абсолютной праздности. Те немногие представители тогдашней политической элиты, кто все еще следовал традициям и отправлял своих сыновей служить в армию, тем не менее отправлял их в один из специальных придворных элитных полков, служба в которых никакого отношения к защите отечества не имела, но была квинтэссенцией все той же праздности, только в красивом парадном мундире. Такое состояние правящей политической элиты не могло не привести Империю к глубокому духовному и экономическому кризису. Пришедший в результате дворцового переворота к власти император Максимус IV понимал, что требуются решительные меры, и, с присущим ему радикализмом, приступил к уничтожению старой элиты и к выращиванию новой. Это его решение историки до сих пор считают одним из самых спорных и неоднозначных, однако ни один из этих историков не нашел ответа на простой вопрос – а куда еще можно было бы пристроить полностью выродившуюся политическую элиту? Имперское дворянство в эти годы раскололось на три части: одна из них, примерно равная половине от их общего числа, захватив с собой свои сбережения, бежала в страны Запада для того, чтобы затем, в значительной своей массе, встать в ряды армии Мерсье. Другая, наименьшая и возможно – самая достойная, еще не выродившаяся духовно часть организовала попытки сопротивления новой власти, и именно эта часть, а не все дворянство, как писали некоторые исследователи, и была уничтожена. И наконец, была третья часть – те, для кого привилегии и положение были основной и единственной целью всей их жизни. Именно в привилегиях, положении в высшем свете и ренте они видели смысл своего существования. Единственно возможный путь не только для своего спасения, но и для сохранения своего положения они видели в активном сотрудничестве с Департаментом Государственной Стражи. Шмидт хорошо помнил запыленные папки из спецхранилища, папки, в каждой из которых было полно спецдонесений на своих же товарищей-дворян и многих других подданных, недворянского происхождения, иногда – просто людей, оказавшихся в ненужное время в ненужном месте.

Так или иначе, но в имперской дворянской элите середины прошлого века произошел противоестественный отбор, в результате которого в Империи из дворян выжили только те роды, представители которых отличались максимальной нечистоплотностью и беспринципностью. Их отцы сотрудничали с Департаментом в деле истребления себе подобных, и это была та цена, которую они заплатили за свою жизнь и привилегии. Их сыновья, конечно же, не отвечали за поступки отцов, однако выросли и были воспитаны именно в этой среде и в большинстве своем имели те же жизненные приоритеты.

Несмотря на все это, в сегодняшней Империи существовала определенная мода на «дворянство». Многие крупные чиновники старались обзавестись красивой родословной и гербом, хотя все знали, что их предки, а чаще всего – они сами, приехали в столицу из какого-нибудь хутора Южного Верхнеземелья. Тем не менее желание обрести дворянские корни было вполне объяснимым и даже, можно сказать, естественным. Шмидт помнил, как в Академии, на занятиях по политологии старенький профессор объяснял им смысл понятия «легитимности власти». Для человека, шагнувшего из свинопасов в главы крупного имперского департамента, очень важно было избавиться от ощущения собственной неполноценности и понять, почувствовать, что власть, которая свалилась в его руки, есть не случайность, но историческая предопределенность.

Одновременно в обществе сложилось представление о дворянстве как о некоей светлой и прогрессивной силе общества, к сожалению все же утраченной. Это представление вытекало из общечеловеческого желания верить добрым сказкам и полагать, что раньше небеса были синее, а вода – мокрее. Именно то, что большая часть былого имперского дворянства была полностью истреблена Максимусом IV и в настоящее время у народа не было возможности наблюдать ее в реальной жизни, и порождало легенды о некоей особенной порядочности и государственности этих людей. Именно эти легенды, впитанные сознанием с детства, и побудили заговорщиков из организации «Волхвы» принять в свои ряды потомственного дворянина Герхарда фон Шлака. Но что заставило его самого сотрудничать с Департаментом?

Подумав над этим, зихерхайтскапитан пришел к выводу, что фон Шлак не просто был внедренным агентом Департамента в тайной организации. Скорее всего, он вел тонкую и сложную двойную игру. Поскольку основной ценностью для него в этой жизни было сохранение его собственных привилегий, он, скорее всего, вошел в Координационный Совет мятежников для того, чтобы обезопасить себя на все случаи жизни. В случае провала организации он оставался героем для власти нынешней и вправе был рассчитывать на значительные награды. В случае победы «Волхвов» он также автоматически входил в верхушку новой политической элиты Империи. Конечно, всегда оставался минимальный риск разоблачения, но ставки были высоки, и рисковать стоило.

В кабинет Шмидта вошел зихерхайтссержант Шульце, который принес пачку свежих сообщений из региональных управлений Государственной Стражи.

– Для нас есть что-нибудь интересное? – спросил Шмидт, кивнув головой в сторону бумаг. Без помощи сержанта он не справился бы с текущей ежедневной документацией и за неделю, так что помощь зихерхайтссержанта была для него очень важна.

– Вот эти два донесения должны вас заинтересовать, – ответил Шульце и выложил на стол бланки расшифрованных сообщений, доставленных сегодня утром фельдкурьерской службой Департамента.

«Департамент Государственной Стражи

Зихерхайтскапитану Шмидту

Лично, секретно.

Почтительно докладываю:

В соответствии с Вашей ориентировкой 12-Н-42 по делу „Волхвы“, довожу до Вашего сведения, что, по информации, переданной нам осведомителем Департамента М-453 (агент „Лодочник“), вечером 20 августа сего года им был доставлен на флагманский линейный корабль „Рутенбург“ неизвестный мужчина, возраст около 35 лет, рост средний, телосложение нормостеническое, волосы светло-коричневые, чуть вьющиеся, лицо овальное, усов и бороды нет; цвет глаз не оценен из-за темного времени суток. Незнакомец пробыл на борту около двух часов, после чего с борта линейного корабля был спущен ялик, на котором тот вернулся на берег, пришвартовавшись у торгового пирса № 4, далее незнакомец отправился на постоялый двор „Медведь“, где и пробыл до утра. Принимаем меры по обеспечению дальнейшего наружного наблюдения.

Начальник Западного районного управления Государственной Стражи города Петерштадта,зихерхайтсмайор Штольц».

Вторая бумага, расшифровка сообщения, пришедшего из Нойнбурга, гласила:

«Департамент Государственной Стражи

Зихерхайтскапитану Шмидту

Лично, секретно.

Почтительно докладываю, что семнадцатого августа сего года, в четыре часа пополудни из дома фигуранта „Педагог“ вышел неизвестный мужчина средних лет, рост шесть футов три дюйма, волосы светло-коричневые, чуть вьющиеся, глаза серые, лицо овальное, нос прямой, ровный, телосложение нормостеническое. Каким образом неизвестный проник в дом фигуранта, установить не удалось. Прямо из дома „Педагога“ наблюдаемый проследовал на Северную площадь, где приобрел для себя место в почтовом дилижансе, направляющемся в Петерштадт (информация получена от агента Н-104 „Южанин“). По дороге от дома фигуранта до дилижанса наблюдаемый ни с кем контактов не имел. Продолжаем наружное наблюдение за домом фигуранта „Педагог“.

Начальник городского управления Государственной Стражи города Нойнбурга,зихерхайтсмайор Герлах».

– Дело все больше ускоряется! – сказал Шмидт Шульце. – Видите, сержант, как нарастает поток информации по делу, которым мы занимаемся? Это верный и объективный признак того, что дело движется к развязке. Исходя из своего профессионального опыта, я позволю дать прогноз – до конца этого дела остается не более месяца!

Произнося эти слова, зихерхайтскапитан Шмидт даже не представлял себе, насколько он окажется прав…

Глава 25

Этот трактир в центре Нойнбурга был одновременно прекрасной пивной, биржей, клубом местных и приезжих купцов и центром торгово-деловой активности чуть ли не всего Северо-Запада. Сюда приходили поесть, выпить хорошего пива, поделиться новостями или узнать их, найти продавца или покупателя практически для любого товара, компаньона для любого коммерческого предприятия. Здесь можно было узнать цены на что угодно, курс практически любой валюты, виды на урожай и прогнозы на добычу полезных ископаемых на текущий год и многое другое из того необходимо-повседневного, что и составляет понятие «деловая жизнь». Странник вполне обоснованно надеялся, что здесь он без особых усилий сможет найти себе торгового компаньона для поездки в горы Северо-Запада. Он нашел для себя свободный столик и заказал кельнеру две кружки светлого пива и порцию охотничьих колбасок, жаренных на сосновых шишках. Пиво, принесенное через пять минут, и вправду было изумительным. Он вспомнил свою юность – тогда они со своим школьным другом, Большим Ник-Ником, после школьных занятий бежали в пивную к старому Гюнтеру и брали у него большой кувшин светлого пива; а старый Гюнтер улыбался им и укоризненно качал головой – такие молодые, гимназисты, а уже пьют пиво, но пиво неизменно наливал, и они забирались на крышу дома, где ласково грело майское петерштадтское солнце и откуда была видна ослепительная в своей красоте и лучах весеннего светила излучина большой реки и величественный кафедральный собор на их берегу; они сидели на крыше, пили прохладное пиво и щурились яркому свету, любовались окружающей их красотой и по-детски не понимали, да и не могли тогда понять, что эти мгновения – самые счастливые в их жизни. Как же давно это было…

Странник поднял голову и увидел, что через зал, наполненный посетителями, от стойки бара, держа в руках две запотевшие от холода кружки светлого пива, к его столику приближается человек лет двадцати восьми – тридцати, высокий шатен спортивного телосложения с приятным и открытым лицом и веселыми глазами. Он подошел к Страннику и спросил:

– Извините меня, добрый господин, нельзя ли присесть за ваш столик? Сегодня здесь просто какое-то столпотворение – ни одного свободного места! Можно подумать, что сейчас в городе ярмарка или пивной фестиваль, хотя до них еще не меньше трех месяцев. Получив утвердительный кивок Странника, он присел и поблагодарил: – Спасибо вам, дружище, выручили меня! Я уж было подумал, что пиво придется пить стоя, а это нелепо, особенно учитывая качество здешнего напитка. Вы тоже предпочитаете светлое? Я всегда пью только светлые сорта, если мне предстоит после этого заниматься какими-то делами, – темное пиво делает человека расслабленным и безвольным, что в коммерции, конечно же, недопустимо.

По манере собеседника держаться и говорить Странник безошибочно узнал в незнакомце петерштадтца – выходцев из этого города ни с кем невозможно было спутать. Среди имперских ученых бытовало даже мнение, что петерштадтский говор является наиболее правильным, эталонным. Впрочем, сам он считал, что подобное утверждение более чем спорное – в любой большой империи есть Север и Юг, на севере вынужденно развивается промышленность и наука, а юг естественным образом – сельскохозяйственный, крестьянский. Южный говор практически в любой стране мира воспринимается снобами как признак бескультурья, хотя на самом деле правильнее говорить об относительно низком уровне образованности. В то же время если рассматривать истоки того или иного языка, то они, несомненно, находятся в деревне, а не в городе, ибо город вырастает из деревни, как дерево из земли. Тем не менее здесь, в Нойнбурге, Страннику особенно приятно было встретить земляка.

– Вы из Петерштадта, если я правильно понял? – спросил он незнакомца.

– Да, да, и вы, судя по радостному выражению ваших глаз, оттуда, – ответил собеседник. – Позвольте мне представиться – Большой Майк из Петерштадта, торговец.

– Торговец чем? – деликатно поинтересовался Странник.

– Видите ли, дружище, да практически всем! – нисколько не смутившись от такого вопроса, ответил Большой Майк. Я пробовал торговать зерном, сукном, обувью… Вот какой я сделал вывод – торговать можно чем угодно, лишь бы угадать с местом и сезоном, ну и еще – чтобы конкуренты не мешали. Сейчас я пока ничем не торгую, но хотел бы подыскать себе компаньона и поехать куда-нибудь с товаром. У меня есть двести золотых – сумма недостаточная, чтобы поездка окупилась, если ехать одному, а вдвоем – в самый раз. А вы чем намерены здесь заниматься, вы ведь тоже нездешний?

– Да, – ответил ему Странник, – я коренной петерштадтец, Иоганн Стромберг, торговец плотницким инструментом. И, кстати, тоже подыскиваю себе компаньона.

– Здорово! – обрадовался Большой Майк. – Плотницким инструментом я еще никогда не торговал. Это трудно?

– Не труднее торговли зерном или обувью, хотя, конечно же, своя специфика имеется. Хотите попробовать себя в этом деле?

Через три минуты они обо всем договорились и стали торговыми компаньонами из расчета пятьдесят на пятьдесят. Были заказаны еще четыре кружки пива, чтобы отметить начинание, и через полчаса компаньоны были уже на «ты».

– А где ты жил в Петерштадте? – спросил Странник Большого Майка, отпивая очередной глоток пива.

– На правом берегу, напротив кафедрального собора, у излучины реки, – ответил тот, жуя жареную колбаску.

– А я на левом, за собором, – удовлетворенно улыбнулся Странник. – Но если ты жил напротив собора, значит ты должен был ходить в Хэмпфордскую гимназию! Повезло же тебе, приятель, это одна из лучших гимназий города, я всегда завидовал ребятам, которые там учились.

– Да, я там учился, – ответил Большой Майк, эта гимназия дала мне очень много, и я до сих пор благодарен своим учителям.

– Еще бы, я тебя хорошо понимаю, – отозвался Странник, в очередной раз с наслаждением погружаясь в воспоминания детства – какая у вас там была сильная команда по игре в кегли! Во дворе вашей гимназии мы три раза играли – сборная правого берега против сборной левого – и всегда проигрывали! Ваш центровой, его, кажется, звали Клаус – ему не было равных! Он швырял шар через весь двор с максимальной дистанции, и нам казалось, что это ядро, выпущенное из пушки, – бабах! И все кегли разлетелись – тотус, и так – четыре раза подряд! Состязаться с вашими парнями было практически невозможно! Ты тоже играл в кегли?

– Нет, – скромно ответил Большой Майк, – я в большей степени увлекался алхимией и словесностью.

– Да, судя по манере говорить, словесностью ты овладел в совершенстве. Еще бы – в вашей гимназии словесность преподавал Стивен Крогг, лучший учитель города! Я ходил к нему в литературный кружок, в юности я даже пытался сочинять стихи – для любимой девушки, и все такое…

– Да, помню старика Крогга, он был строгим, но очень нас любил, – мечтательно заметил Большой Майк; очевидно было, что и ему приятно совершить увлекательную экскурсию в раннюю юность. Они вышли из трактира около десяти вечера, причем от выпитого пива и приятных воспоминаний были в великолепном веселом расположении духа.

– Ты где остановился, Иоганн? – спросил Странника его новый приятель.

– На постоялом дворе, а где же еще, не в ратуше же, – ответил ему тот, кого он знал как Стромберга. Это замечание очень развеселило обоих компаньонов, и они долго и заразительно хохотали, обращая на себя внимание запоздалых прохожих, впрочем – внимание не особенно пристальное: для купеческого Нойнбурга такого рода сцены были в порядке вещей.

– Знаешь что, Иоганн, пойдем ночевать ко мне?

– Пойдем, – радостно согласился торговец плотницким инструментом, и они двинулись в темноте к северо-восточной окраине города…

На следующий день, с утра, друзья принялись готовиться к задуманному ими коммерческому предприятию. Для начала они выбрали себе и приобрели не слишком новую, но в хорошем состоянии телегу, запрягаемую парой лошадей и двух лошадей местной породы, прекрасно подходивших для условий Северо-Запада – выносливых, трудолюбивых и способных по двое суток идти без фуража. Затем настала очередь товара. Для торговли в лесных краях, на западных склонах гор Северо-Запада, за перевалом Шварценберг, издревле славившимся своими лесорубами и плотниками, они приобрели небольшие партии петерштадтских топоров, считавшихся в Империи лучшими, тесла, пилы, рубанки. Все это было надежно упаковано в деревянные ящики и погружено на телегу. Странник объяснил Майку, что наилучшим временем для торговли будет сентябрьская ярмарка в местечке Штофплатц, что на западном склоне.