Потерянный шпион

Далее в местном муниципалитете без особых проволочек (пять золотых клерку) была оформлена подорожная грамота, в которой говорилось, что торговцы Иоганн Стромберг и Майк Шумахер едут с коммерческими целями на Северо-Запад, что документы у них проверены и что соответствующие налоги и справедливые подати ими уплачены. В последнюю очередь компаньоны решили обзавестись едой на тот случай, если в дороге они не найдут подходящего места для ужина и ночлега. Для себя они взяли также два кортика с длиной клинка около фута, двадцать ярдов крепкой пеньки, походную лампу с запасом свечей и две большие кожаные фляги, каждая емкостью по галлону. Странник объяснил Большому Майку, что в тех местах можно купить в это время года великолепное красное вино местного производства – зачем же возвращаться совсем уж порожняком?

На свои вложенные в предприятие на паях четыреста золотых они рассчитывали получить не менее семисот золотых назад, иначе говоря, за месяц, потраченный на дорогу и торговлю, каждый из них планировал заработать примерно по сто пятьдесят золотых. Для мелких торговцев это было бы очень неплохим результатом, и Большой Майк, воодушевленный их начинанием, пребывал в прекрасном расположении духа.

– Ну что же, Иоганн, нам пора в дорогу, – бодро сказал Майк на следующее утро.

Странник задумчиво посмотрел на него и через несколько мгновений ответил:

– Да, дружище, ты прав. Нам обоим пора двигаться вперед.

Странник подумал, что человеку, в сущности, всегда нужно двигаться вперед, и счастлив тот, кто четко определил себе конечную цель этого движения. Но даже если ты абсолютно не понимаешь, куда тебе следует идти, то все равно – идти надо. Идущий в неправильном направлении все равно лучше того, кто стоит. Он еще раз взглядом, в котором оттенок печали был растворен в мудрости понимания, посмотрел на своего компаньона, и они тронулись в путь…

Глава 26

Дорога бывает разной. Иногда это прямая и ровная линия, проложенная твердой рукой и несгибаемой человеческой волей; такая дорога идет через леса и овраги, перешагивает мостами через полноводные реки, причем сами по себе эти мосты в силу своей красоты, надежности и инженерного изящества уже могут служить символом торжества человеческой мысли. Такая дорога не сворачивает при встрече с горами, а прорубает их насквозь, и при этом кажется, что строителям этой дороги абсолютно наплевать на то, во сколько времени, труда и человеческих жизней она обходится. Цена такой дороги огромна, а выгода от нее практически вечна. Иная дорога петляет на местности, спускается в низины и ищет брода, на котором можно организовать переправу шаткую, ненадежную и зависимую от милостей погоды. Такая дорога строится из расчета наименьшего сопротивления и не идет кратчайшим путем, она недолговечна и быстро зарастает травой и труднопроходимым кустарником, после каждого дождя грунт на ней оседает внушительного размера ямами, в которых долго не пересыхают грязные лужи. Такая дорога легка для строителя, но трудна для путника. В чем-то эти дороги напоминают и человеческие судьбы: большинство людей строят себе путь простой, огибающий складки жизни, но лишь единицы из них избирают себе путь прямой и трудный, путь, не подстраивающийся под капризы судьбы, но изменяющий ее и формирующий. Подобно этому, и дороги Империи были преимущественно простого, извилистого типа.

Странник и Большой Майк двигались по дороге, проходившей через густые хвойные леса Северо-Запада уже третий день. Первая ночевка была вполне успешной – они нашли постоялый двор с типичным для этих мест названием «Добрый медведь»; причем вывеску заведения украшала значительных размеров, писанная маслом картина на деревянном щите, изображавшая этого самого медведя с кружкой пива в правой лапе. Внутри они нашли уютную комнату на двоих и добротный ужин, причем Странник отметил про себя, что в этих местах еще не разучились готовить его любимый напиток под названием «Святая Мария».

Кажется, что с древних времен людям было понятно, что для приготовления этого великолепного напитка необходимо в большую рюмку, наполовину наполненную холодным шнапсом, медленно, по краешку вливать томатный сок. Некоторые народы делали наоборот и аккуратно наслаивали шнапс сверху над томатным соком, однако Странник считал такой подход крайне нерациональным – получался тот же результат при гораздо больших усилиях. Далее необходимо было напиток посолить, причем для этого годилась лишь соль крупная, самого грубого помола, привозимая с соляных копей Зальцбурга. Именно такая соль наполовину ложилась на границе шнапса и томатного сока, а наполовину (самые крупные кристаллы) оседала на дно рюмки. Затем следовало бросить сверху очень маленькую (ни в коем случае не маленькую – этим ведь можно все испортить!) щепотку молотого черного перца, при этом перец должен быть молотым на ручной мельнице самого тонкого помола, что позволяло ему тонкой пленочкой покрыть поверхность напитка, весьма негусто. Затем, и это ключевой момент в приготовлении, надлежало сверху капнуть одну малюсенькую капельку заморского соуса «Тобаско», привозимого из Нового Света купцами, и немедленно пить, пока шнапс не согрелся, а кристаллы соли не растворились. Пить необходимо залпом, до самого дна, при этом пьющий сперва ощущал вкус черного перца, затем (мимолетом) холодного шнапса, затем обжигающего «Тобаско», потом мягкого, ласкающего язык томатного сока, и вот наконец кульминация этой вкусовой симфонии – кристаллы соли, которые надлежит вытряхнуть из рюмки себе в рот и растереть между языком и небом. Эти секунды в своей жизни Странник не без основания относил к категории упоительных, с чем трудно было не согласиться. В такую гармоничную и веками отточенную рецептуру, ставшую из рецепта уже скорее ритуалом, невозможно внести сколько-нибудь заметных дополнений, не потеряв при этом качества напитка. Однако в последние годы, когда общий уровень человеческой культуры в Империи (да, надо признаться, и за ее пределами) стал катастрофически падать, это коснулось и «Святой Марии». Во многих трактирах, особенно в столице, этот напиток стали делать совершенно несуразным способом: перемешивать шнапс с томатным соком, добавлять в него черт знает что, включая даже дольки лимона и кусочки льда и т. д. Странник, любивший этот напиток, воспринимал эти перемены очень болезненно, а профессионализм не позволял ему подойти к кельнеру и научить его, как правильно надо готовить, – где бы он ни появлялся, он старался не оставлять о себе лишних воспоминаний. А в этом провинциальном придорожном постоялом дворе «Святую Марию» готовили именно так, как следует, и компаньоны выпили перед сном по три порции. На вторую ночевку им пришлось остаться в лесу, завернув свой воз с дороги на какую-то более или менее проходимую лесную тропинку, и, расположившись под вековой елью, укрыться дорожными плащами. В отсутствие дождя эта ночевка тоже оказалась приятной – воздух был чист и пронзительно свеж, как это бывает только в хвойных лесах, наполнен запахом хвои, хотя наличие в воздухе комаров и указывало, что неподалеку можно встретить болота. Проснулись путники с первыми лучами восходящего солнца, пробивавшегося через еловые ветки, и снова двинулись в путь.

К концу третьего дня пути воздух стал прохладным, северо-восточный ветер нагнал туч, с неба стал накрапывать мелкий дождик. Друзья всерьез задумались о проблеме третьей ночевки и сошлись во мнении, что следует найти пригорок, встать на нем и спать под возом, однако, въехав на вершину холма, они увидели в одной версте к западу по дороге небольшую деревушку, судя по жиденькому дыму из нескольких труб – обитаемую; решили добраться до нее, чтобы заночевать с комфортом и накормить лошадей. Деревушка была маленькая, и компаньоны, подъехав к ней поближе, насчитали в ней лишь восемь дворов. Это были типичные для богатого лесом края бревенчатые одноэтажные строения с загонами для домашнего скота, бревенчатыми колодцами, хозяйственными постройками, заборами из длинных деревянных прутьев. Некоторые из домов явно пустовали, над крышами других вился дымок, и в них, по-видимому, готовилась вечерняя пища, однако и над этими, обитаемыми домами витал дух запустения. Постучавшись в две или три избы, путники пообщались с весьма неприветливыми и подозрительными хозяевами, с которыми не то чтобы договориться о ночлеге, но и поговорить-то толком не получилось. Тем не менее перспектива снова ночевать в лесу, сыром и неуютном от непрекращающегося дождя, не радовала ни Странника, ни Большого Майка, и они продолжили попытки. В шестом по счету доме, если считать от дороги, к ним на крыльцо вышел небритый и давно не причесывавшийся мужчина средних лет, неопределенного, впрочем, возраста, с отечным лицом землистого цвета. Он угрюмо посмотрел на пришельцев, которые просились на ночлег, предлагая за кров и корм для лошадей один золотой – плату для этих мест более чем щедрую, и равнодушно кивнул головой:

– Да ради бога, мне все равно, оставайтесь!

Большой Майк распряг лошадей, насыпав им сена и пожалев, что не может дать зерна, а Странник тем временем переносил в дом вещи. Телегу с товаром они оставили на дворе под окнами.

Хозяин небрежно выставил на грубый деревянный стол ужин, состоявший преимущественно из вареной картошки в чугунке и квашеной капусты из бочки. В этих краях картошка, привезенная около века назад из Нового Света, была основным продуктом питания. Поблагодарив крестьянина и сев за стол ужинать, компаньоны переглянулись и подмигнули друг другу. Каждый из них знал, что лучший способ завоевать доверие хозяина дома в этих местах – это выпить с ним шнапса таким образом, чтобы этот шнапс исходил от гостей. Большой Майк достал из своей походной сумки флягу и предложил хозяину:

– Не желаете ли, за знакомство, у меня прекрасный нойнбургский шнапс двойной перегонки.

«Нойнбургский двойной» считался в Империи одним из самых качественных сортов шнапса. Несмотря на общую угрюмость, казалось, что в глазах хозяина дома сверкнула живая искорка, и он сказал:

– А что же, почему бы и не выпить.

Первые три рюмки прошли в относительной тишине. Однако они в какой-то мере растопили лед недоверия, и за столом завязалась беседа, правда, носившая все же печальный оттенок.

– Дожди, – задумчиво, посмотрев куда-то вдаль, промолвил крестьянин.

– Да, мы тоже попали под дождь, – поддержал беседу Большой Майк, полагая, что разговор о погоде – вполне приличное начало застольного общения.

– Вы попали, – все так же задумчиво и с глубокой печалью продолжил крестьянин, – а у меня на огороде неделями вода стоит, вся картошка сгниет, к зиме без еды останемся, вот что! – и обреченно махнув рукой, он резко опрокинул себе в рот очередную рюмку.

Странник был городским жителем, он родился и вырос в Петерштадте и никоим образом не считал себя знатоком земледелия. В то же время, подъезжая к деревне, он видел, что стоит она на высоком, около тридцати ярдов, песчаном берегу реки, скорее всего, – одного из правых притоков полноводного Лухса, и огороды хозяина дома стояли у самого обрыва. Выкопать две-три канавы и осушить огород заняло бы, при наличии лопаты или заступа, не более полусуток. Он поинтересовался у хозяина дома:

– А может быть, огород можно осушить?

Крестьянин посмотрел на него, кривовато усмехнулся – мол, и эти туда же, и снова махнул рукой:

– Какое там, где ж его осушишь!

Эта простая констатация вселенской обреченности сельского хозяйства потребовала немедленного удовлетворения, что и было достигнуто очередной рюмкой шнапса, виртуозно опустошенной земледельцем. Спать они легли поздно, впрочем, после товарищеского ужина уснули в теплом доме мгновенно. Утром Странник проснулся, как обычно, вместе с восходом солнца и, с удивлением для себя, обнаружил, что Большой Майк опередил его – со двора раздавался скрип колодезного ворота и плеск воды. Выйдя на крыльцо, Странник увидел, как его товарищ, раздевшись до пояса, умывается холодной колодезной водой. За все время своего существования человечество не изобрело еще лучшего способа проснуться и взбодриться. Странник поежился – утро было холодным – и после нескольких секунд размышления присоединился к Майку. Они поливали друг друга около пяти минут, пока не прогнали напрочь желание спать и ту мутную пелену, что оставалась в их головах после вчерашнего ужина. Большой Майк выпрямился во весь свой большой рост и стал тщательно растираться предусмотрительно захваченным с собой из дома полотенцем. Странник увидел, что на правой половине груди у товарища наколота весьма искусно выполненная татуировка, изображавшая горностая, сидящего на ветке ели и приготовившегося к прыжку. Мастер, изобразивший этот рисунок, был высококлассным профессионалом – зверек казался живым, особенно когда хозяин татуировки напрягал свои мускулы, а ветка при этом качалась, и была видна каждая ее иголочка.

– Прекрасный рисунок! – похвалил Странник, указывая пальцем на татуировку.

– Воспоминания юности, – застенчиво улыбнулся Майк. – Тогда среди друзей было принято, как у древних язычников, чтобы у каждого из нашей молодежной компании был свой тотем – как правило, это должен был быть какой-нибудь дикий зверек.

– И ты, конечно же, был горностаем? – весело рассмеялся Странник.

– Нет, не совсем так, – чуть смутился его компаньон. – Горностаем была Она, ее звали Клара, впрочем, это все было чертовски давно…

Хозяин дома все еще спал, и товарищи решили не будить его. Оставив на столе золотую монету, они впрягли лошадей в повозку и поехали дальше, по той же дороге, извивавшейся и петлявшей по лесу и через болотистые низины.

Теперь, на четвертый день пути они ехали по низинам, простиравшимся вплоть до самых подножий гор Северо-Запада. Ветер, дувший им в лицо, приносил острый запах брусничных зарослей, простиравшихся на болотистой почве на мили к югу и северу от них. Было прохладно и сыро, под колесами повозки хлюпала вода. Дорога петляла в случайных направлениях, с трудом выдерживая при этом генеральное – на северо-запад.

За одним из поворотов дороги путники увидели довольно обширный овраг с темневшей в нем, покрытой зеленой пленкой водой, через который вел старый деревянный мост. Мост был около двадцати ярдов длиной и производил впечатление самой ветхой деревянной конструкции прошлого века, какую только можно себе представить. Дощатое покрытие его лежало неровно и взгорбленно, несколько досок вообще отсутствовало. Было очевидно, что за мостом и дорогой уже много лет никто не приглядывал. Большой Майк усомнился, смогут ли они переехать на другую сторону, и Странник с ним согласился. Они разгрузили воз, вытащив из него деревянные ящики с товаром, и принялись по одному переносить их на противоположный берег. Эта часть переправы удалась им вполне, хотя мост под их ногами предательски шатался и скрипел. Затем они распрягли повозку и осторожно, по одной перевели лошадей. Оставалась самая трудная часть – перекатить повозку. Они выехали на мост и, толкая и придерживая ее с двух сторон, стали медленно катить ее вперед. До противоположного берега оставалось менее пяти ярдов, когда две доски настила одновременно громко хрустнули, и Странник полетел вниз через образовавшуюся в мосту огромную дыру. Он с головой ушел под воду, однако тут же вынырнул. Положение его было очень неприятным – овраг был заполнен не водой, а грязной жижей, в основе которой был торф. Это месиво стало медленно, но верно засасывать его, и он лишь беспомощно ловил руками воздух, не в силах что-либо предпринять. Дважды Большой Майк, метнувшийся к краю моста, пытался кинуть ему в руки вожжи, но оба раза промахивался. Казалось, что Странник доживает свои последние минуты, но Большой Майк не потерял своего хладнокровия и сообразительности. Привязав конец вожжей к одному из опорных бревен моста, он обвязал другим концом себя за пояс и прыгнул вниз. Барахтаясь вместе в буро-коричневой жиже, им удалось схватиться руками и, подтянув конец вожжей, начать выбираться наверх. Это заняло не менее получаса. Обессиленные, они скорее доползли, чем дошли до противоположного берега и повалились на землю. Прошло не менее десяти минут, прежде чем Странник, переведя дыхание и все еще лежа на земле, сказал:

– Спасибо, дружище, ты спас мне жизнь! – и, дотянувшись до руки Майка, крепко ее пожал. Товарищи не помнили, как вытащили телегу с моста на землю, как загрузили обратно весь свой товар и ехали вперед, пока не достигли одинокой хижины, скорее всего – охотничьего домика, стоявшего в лесу в пятидесяти ярдах справа от дороги.

Найдя ручей, торговцы плотницким инструментом умылись и тщательно очистили свою одежду от болотной грязи. Большой Майк пошел в дом, чтобы развести огонь и приготовить еду, а Странник, отойдя от ручья на несколько шагов, стал что-то пристально высматривать в траве. Вскоре на поляне чуть севернее ручья он нашел то, что искал. Засучив правую штанину, он посмотрел на свою рану, полученную в апреле в горах и, поморщившись, сильно натер ее чистотелом…

На следующее утро, когда компаньоны встали с первыми лучами солнца, Странник хромал и практически не мог вставать на правую ногу. Озабоченный этим Большой Майк спросил его:

– В чем дело, что у тебя с ногой? – и, получив в ответ лишь пренебрежительный взмах рукой, – мол, пустяки, не обращай внимания! – не удовлетворился этим и поднял штанину своего товарища. То, что он увидел, весьма его огорчило: нога была воспаленная, ярко красная и горячая.

– Дело серьезное, Иоганн, тебе лучше будет полежать несколько дней!

– Даже и не заикайся! – серьезно ответил ему Странник. – Опоздаем на ярмарку в Штофплатц, и вся поездка будет зря!

Но, несмотря на свое упрямство и решимость продолжать путь, ходить Иоганну Стромбергу становилось все труднее и труднее, и он уже не мог сдерживать гримасу боли.

– Знаешь что, дружище, – сказал ему наконец Большой Майк, – мы уже практически приехали, так что я один смогу доехать до этого Штофплатца, здесь уже менее шести часов пути. Оставайся, и самое позднее – через два дня я вернусь за тобой, и мы вместе поедем домой.

– Но это же непорядочно с моей стороны, так поступать с тобой, ведь мы же компаньоны и все должны делать вместе! – отозвался Иоганн.

– Нет, дружище, – просто ответил Майк, – непорядочным будет взять тебя в таком состоянии с собой.

Он сходил на ручей, где набрал запас воды своему компаньону дня на три, с учетом того, что больной пьет больше, чем здоровый. Затем он разложил на столе запас провианта и оставил Страннику часть его вещей.

Интересы дела требовали движения вперед; Большой Майк отправился в путь, пожелав Иоганну скорейшего выздоровления.

Глава 27

Канцелярия архиепископа Рутенбургского располагалась к северу от дворца Крон-Регента, по адресу Кирхенштрассе, 16. Это было массивное четырехэтажное здание, отличавшееся, как утверждали опытные специалисты, большим количеством архитектурных излишеств. Секретарь архиепископа, преподобный отец Гюнтер, находился сейчас в своем кабинете на первом этаже, недалеко от арки главного входа. Отец Гюнтер был ответственен за прием посетителей, но сейчас он был один и предавался благочестивым размышлениям. Поразмышлять было о чем: церковь переживала сейчас непростые времена и подвергалась несправедливым нападкам со стороны безбожников и откровенных еретиков. Началось это еще пять лет назад, когда злые люди из таможенного департамента, обуреваемые гордыней и алчностью, стали требовать от Святой Церкви уплаты таможенных пошлин на ввозимые в Империю товары. Никакие доводы самого Святейшества архиепископа и даже апелляции его к самому Крон-Регенту не давали должного результата. Притеснители все равно, несмотря на самые проникновенные увещевания, отказывались признавать табак и крепкие сорта алкоголя, ввозимые из-за границы, церковной утварью. Безбожники, не опасаясь Высшей Кары, безжалостно стали арестовывать и конфисковать имущество Святой Церкви, причиняя ей тем самым серьезный урон. Сам отец Гюнтер терял на этом от трех до пяти тысяч золотых ежегодно, и когда ему доводилось размышлять об этом, то на его челе лежала печать тяжелой нравственной муки. Беда, как известно, никогда не приходит одна. Подлые гонители истинной веры в этом году вновь показали свое безбожное естество, попытавшись получить государственный контракт на поставки вина для праздника Независимости. Испокон веку вино для всенародных празднеств и гуляний поставлялось в Империи церковью. Это было специально сделанное для этого случая церковное вино, которое, в отличие от обычного, обладало чудодейственной силой причастия и очищало души мирян. Богоугодный процесс пития этого вина прихожанами создавал тот особый, труднообъяснимый духовный контакт между человеком и Церковью. В сложившейся невыносимой ситуации архиепископу с большим трудом удалось отвоевать у администрации Крон-Регента лишь половину от прежних контрактов на поставки. Лично для отца Гюнтера это означало потерю еще восьмисот шестидесяти пяти золотых, и приступы отчаяния сменялись в его душе волнами смятения и тоски. Он не раз прибегал к испытанному средству – молитве, помогающей человеку смириться с земными горестями и обрести благодать, но и молитва помогала плохо, когда речь заходила о таких значительных суммах. Размышления подобного рода настолько поглотили святого отца, что он совершенно не заметил, как в его кабинет вошел посетитель.

Это был человек лет сорока пяти – пятидесяти, среднего роста, с чуть седоватыми волосами. Одет он был как простой мирянин – в ношенный уже не первый год сюртук, штаны из плотного сукна и стоптанные, но тем не менее – тщательно вычищенные сапоги из телячьей кожи. Свою запыленную шляпу он почтительно снял перед входом и держал сейчас в руках. Отцу Гюнтеру не понравилось, что простой мирянин прерывает его серьезные размышления о Вечном и Сокровенном, но Господь учил нас смирению, и он, благочестиво улыбнувшись, мягким голосом спросил:

– Кто ты и что привело тебя ко мне, Сын Мой?

– Святой Отец! – обратился к нему посетитель, предварительно склонив голову. – Я главный лекарь айзенвальдской лечебницы, и зовут меня Браун. Я обращаюсь к вам, так как исчерпал уже все иные возможности, и мне не у кого больше искать помощи. Я пришел просить не для себя, поверьте, мне ничего абсолютно не надо, кроме благословения Божия, но я пришел просить за страждущих, которых мне приходится врачевать. Положение дел в моей лечебнице просто чудовищное – у нас не осталось лекарств и материалов, чтобы лечить людей. Если бы Церковь смогла выделить хотя бы пять сотен золотых, разумеется – не мне на руки, а закупив лекарственные травы, микстуры, кое-что из инструментов – самый необходимый минимум – это облегчило бы страдания сотен людей! – Посетитель старался говорить спокойно, без эмоций, но периодически его голос начинал дрожать и срывался.

«Господь посылает мне еще одно испытание, на сей раз – в виде этого безумного посетителя-еретика! Господи! Дай мне силы вытерпеть все эти издевательства и не ослабеть в Вере своей!» – пронеслось в голове у отца Гюнтера. Он тем не менее не позволил гневу овладеть собой, а все тем же мягким и приятным голосом заговорил:

– Сын мой! Болезни, которые ты, как ты сам утверждаешь, лечишь в своей лечебнице, есть не что иное, как испытания, посылаемые нам Господом, дабы мы укрепились в Вере своей!

Отец Гюнтер при этих словах вспомнил про обострение геморроя, случившееся у него месяц назад и доставившее ему немало мучений, и подумал – насколько же глубока и правильна вот эта мысль, которую он только что высказал своему назойливому посетителю. Он продолжал:

– Не в лекарствах и инструментах лежит путь к исцелению тела, но в совершенствовании души человеческой. Только укрепившись в Вере, страждущие обретут здоровье и благодать. Для этого ни в коем случае не следует делать упор на различные отвары, микстуры и снадобья, которые готовятся к тому же аптекарями неясной веры. Нет! Обратите взоры свои к небу и там найдете ответы на вопросы, которые вас тяготят. Когда ваших больных в последний раз причащали?

Браун стыдливо потупил глаза и ответил, что в последний раз причащали страждущих в январе, что приход священника местной церкви для соборования и причастия стоит сто золотых, а это полумесячный бюджет его лечебницы.

– Вот видите! – назидательно сказал отец Гюнтер. – Вы ослабели в Вере и хотите при этом, чтобы вам явилось чудо исцеления! А так не бывает! Не бывает! Не зря Господь шлет все новые и новые болезни мирянам вашего прихода – он по-отечески дает вам знак, напоминание, чтобы вы одумались!

Браун вспомнил мальчугана, умершего этой весной от укуса змеи. Ребенок был при жизни добрым и благопорядочным, регулярно ходил в церковь и посещал церковную приходскую школу. При всей своей вере и всем воспитании Браун не мог поверить, что его ужасная смерть была «отеческим напоминанием». Он печально посмотрел на отца Гюнтера и тихо сказал:

– Простите, Святой Отец, что отвлек вас от важных дел и благочестивых мыслей. – Затем он, в нарушение общепринятой субординации и почтительности, надел на голову шляпу и вышел из канцелярии, так и не получив обязательного в таких случаях благословения…

Глава 28

Проводив Большого Майка, Странник некоторое время стоял на пороге хижины, наблюдая за тем, как воз, запряженный парой лошадей, удалялся на запад. Все еще отчаянно прихрамывая (рана на ноге все-таки была воспалена и болела), он направился вверх к ручью, где в течение двадцати минут промывал свою голень холодной и чистой водой. Затем, завязав ногу куском фланели, он вернулся в дом и начал деловито собираться в дорогу. Он взял с собой около двадцати ярдов крепкой пеньки, огниво и лампу с запасом свечей, походную торбу и две пустые кожаные фляги емкостью в галлон каждая. Идти предстояло недолго, менее суток, поэтому он не стал брать с собой запаса еды, ограничившись флягой чистой родниковой воды, – он был уверен, что в горах всегда сумеет пополнить ее запас. Еще раз выглянув на дорогу и не заметив ничего подозрительного, Странник двинулся в путь. Идти приходилось все время наверх, порой он преодолевал заросли кустарника и низкорослых елей, чьи ветви причудливо переплетались, однако он не торопился, и прогулка по лесу была скорее приятной, нежели утомительной. Лес практически не был еще затронут увяданием ранней осени – желтые листья на деревьях нигде не встречались, и только ночи, ставшие заметно холоднее, говорили о том, что сейчас на дворе начало сентября.

Ко второй половине дня он без труда нашел тропинку, указанную в документах Мустоффеля, и вышел по ней к заброшенному колодцу. С виду это был обыкновенный сельский колодец, сложенный из небольших валунов, скрепленных между собой глиной, как это было принято в этих краях. Конструкция была надежная, можно даже сказать – вечная. Странник заглянул внутрь и убедился, что в глубине колодца темнела вода – тот, кому пришла бы в голову мысль набрать здесь воды, мог бы сделать это без труда, так и не обнаружив секрета. Впрочем, в этих глухих местах колодцем на лесной поляне пользовались крайне редко. Странник обошел колодец вокруг и осмотрел его – как и было сказано в легенде, прилагавшейся к карте, рядом с колодцем было каменное кольцо, вросшее с годами в землю и, по-видимому, крепившееся к каменному же основанию. Внимательно осмотрев кольцо, Странник решил для себя, что им пользовались не менее двух месяцев назад – мох во многих местах был сорван и еще не успел вновь зарасти; было видно, что кольцо поднимали из грунта, чтобы привязать к нему веревку. Странник предположил, что это дело рук его предшественника, этого незадачливого кавалерийского офицера. Ему предстояло сейчас сделать то же самое. Подняв из земли кольцо, он крепко привязал к нему конец пеньки двойным узлом. Свободный конец был брошен в колодец. Поставив на край колодца лампу, Странник зажег в ней свечу и, взяв кожаный ремешок, за который лампа обычно подвешивалась под потолком, в зубы, начал аккуратно спускаться вниз.

Он спустился более чем на пять ярдов, прежде чем нашел то, что искал, узкий боковой тоннель диаметром около четырех футов. По этому тоннелю нельзя было идти, но можно было свободно передвигаться на четвереньках. Упираясь ногами в каменные стенки колодца, Странник аккуратно перебрался в тоннель и двинулся по нему вперед. Лампа, которую он взял с собой, давала мало света, однако он умело передвигался в окружающей его полутьме. Это тоже была заслуга его учителя, Старого Гризли, более того – это была одна из его революционных идей в подготовке учеников Обители. Еще будучи врачом, Гризли обратил внимание на то, что люди, страдающие дефектом какого-либо органа чувств, имеют необычайно развитые другие чувства, что в значительной степени помогает им компенсировать свой дефект. Так, слепые, как правило, имеют очень тонкий слух, а у глухих, напротив, очень хорошо развито зрение. Им было также замечено и проверено на практике, что первичная адаптация развивается и в том и в другом случае примерно в течение двух недель. Это наблюдение легло в основу созданной им системы подготовки шпионов: его ученики ежегодно в течение двух недель с утра до вечера ходили по Обители с завязанными глазами и еще в течение двух недель (в другое полугодие) – с заткнутыми ушами. Первое время остальные преподаватели и ученики из других групп потешались над ними – и впрямь, со стороны это выглядело весьма комично. Однако вскоре пришло время подводить итоги, тогда-то и оказалось, что ученики Гризли в тактической подготовке на голову выше всех остальных. Системой Старого Гризли заинтересовались наверху, и она была введена как обязательная для всех в Обители. Конечно же, для того чтобы поддерживать полученный эффект, необходимы были ежегодные тренировки, но даже и в их отсутствие навыки пребывания в полной темноте давали агенту значительные преимущества.

Ползти по тоннелю, неся с собой пустые кожаные фляги в торбе, было нетрудно, и Странник уже через четверть часа добрался до его конца. В конце тоннель резко расширялся, переходя в значительных размеров пещеру или грот, с потолка которого свисали сталактиты. В конце пещеры темнел узкий проход, через который человек среднего телосложения мог спокойно пройти, даже не наклоняя головы. Проход продолжался около десяти ярдов и вел в соседнюю пещеру. Войдя в нее, Странник невольно замер, потрясенный увиденным.

В центре огромной пещеры раскинулось озеро овальной формы, наполненное кроваво-красной жидкостью. Лампа здесь была уже не нужна – от жидкости исходило неравномерное багровое свечение, освещавшее всю пещеру и окрашивавшее ее стены во всевозможные оттенки красного. Глядя на стены пещеры, казалось, что все они сложены из огромных тлеющих углей. Потолка у пещеры не было видно, и странник подумал, что, возможно, где-то вверху есть отверстие, через которое в пещеру, на середину озера падают лучи причудливо преломляемого льдом солнечного света. Впрочем, так оно это или нет, проверить он все равно не мог. Странник опустился на колени и аккуратно, чтобы не замочить рук, наполнил странной жидкостью обе фляги.

«Вот теперь моя миссия выполнена на одну треть», – подумал он. Это была самая простая часть его миссии. Теперь ему предстояло самое трудное – вернуться и выжить.

Обратный путь через малую пещеру и тоннель хотя и не составил большого труда, однако занял вдвое больше времени, так как передвигаться приходилось с большими увесистыми флягами. Вскоре перед Странником замаячил слабый свет колодца. Привязав к пеньковой веревке торбу с флягами, Странник аккуратно опустил их вниз, до самого уровня воды, а затем, держась руками за веревку и отталкиваясь ногами от выступов каменной кладки колодца, стал подниматься наверх. Выбравшись наружу, он внимательно осмотрелся вокруг и несколько минут, сидя на краю колодца, вслушивался в звуки окружавшего его леса. Ничего подозрительного он не увидел и не услышал – лес жил своей размеренной лесной жизнью, шелестя листвой и хвоей, перекликаясь птичьими голосами, журча водой ручьев и отмеряя счет времени тоскливыми криками кукушки. Перекинув ногу и спрыгнув с края колодца, Странник стал аккуратно выбирать веревку, поднимая на поверхность свой груз. Два галлона неизвестной жидкости весили чуть меньше двадцати фунтов, так что поднимать их было не так уж и сложно. Торба, в которой лежали фляги, конечно же намокла, однако он решил не ждать, когда она просохнет, и, закинув ее за спину, двинулся в обратный путь. Значительным плюсом было то, что теперь идти приходилось под гору, а минусом – темное время суток: над лесом уже спустились сумерки, и темная сентябрьская ночь вступала в свои права. Странника это нисколько не смущало – он прекрасно ориентировался в лесу и в светлое и в темное время суток и неплохо запомнил дорогу, пока шел сюда утром.

Так или иначе, но к рассвету, который в этих местах наступал после шестого часа утра, Странник вернулся к хижине. Предусмотрительно спрятав торбу в лесу, он подошел к бревенчатому домику и тихо обошел его со всех сторон. Ничего подозрительного. Он заглянул в окно, а затем вошел внутрь жилища. Внутри все оставалось нетронутым, таким же, как и в тот момент, когда он покидал его сутки назад. Странник был утомлен и, наспех перекусив хлебом и сыром, смоченными несколькими глотками сухого красного вина из фляги, лег спать – он заслужил несколько часов крепкого сна.

Утром следующего дня, когда Странник, выспавшийся и отдохнувший, вышел из домика и умывался у холодного лесного ручья, он услышал скрип колес телеги и фырканье лошадей, а затем и веселый окрик его товарища – это вернулся Большой Майк. Приехавший радостно спрыгнул с воза, подошел к Страннику и воскликнул:

– Старина Иоганн, как я рад тебя снова видеть! Его лицо расплылось в широкой улыбке. – Ну как твоя нога? Надеюсь, рана заживает? Я смотрю, ты уже неплохо ходишь – это замечательно! Знаешь, я всю дорогу обратно ехал и думал – как бы тебе об этом сказать, да вот толком и не придумал, так что скажу – как умею. Ты, Иоганн, гениальный коммерсант! Ты просто самим Богом создан для того, чтобы торговать плотницким инструментом! Я ведь всегда говорил, что для того чтобы иметь успех в коммерции, нужно знать, когда, где и что продавать и чтоб не было конкурентов. В данном случае ты все четыре раза попал точно в цель: в этом городишке Штофенплатц, на западном склоне, я был единственным торговцем инструментом на всем рынке, и там как раз проходила эта осенняя ярмарка, про которую ты мне толковал, и наш товар уходил нарасхват, и я заработал ни много ни мало восемьсот пятьдесят золотых! За вычетом наших расходов и вложений это составит нам по двести двадцать пять монет чистоганом! Еще раз говорю тебе – ты гений коммерции, Иоганн, и я хочу всю оставшуюся жизнь быть твоим компаньоном!

Странник слушал его и печально улыбался. Он подумал о том, что, к сожалению, ему придется выполнить это пожелание своего товарища. Пока Большой Майк произносил свою восторженную тираду, он медленно, сильно прихрамывая, подошел к нему и встал рядом, чуть справа. Аккуратно и быстро, невидимой Большим Майком левой рукой, он достал из голенища сапога кортик в ножнах и большим пальцем отстегнул замок. Ножны беззвучно упали в густую траву, обнажив стальное лезвие. Затем, чуть повернувшись, Странник коротким ударом вогнал это лезвие по самую рукоятку в верхнюю часть живота своего компаньона, в то место, где правые и левые ребра образуют тупой угол. Майк посмотрел на него ошеломленно и стал медленно оседать на траву. Правильнее всего было бы просто молча отойти, чтобы дать ему спокойно покинуть этот мир; однако в глазах Большого Майка, смотревших на Странника, было столько недоуменной тоски, что он все же заговорил.

– Мне очень жаль, – сказал Странник, но никакой ярмарки в Штофенплатце никогда не проводилось с того момента, как этот городок появился на свете. Лесорубов и плотников там всего десяток, да и люди они весьма бедные, так что, даже если бы и сговорились заранее, никогда не смогли бы за день купить весь наш товар. Но и не это самое важное. Хэмпфордская гимназия – действительно одна из самых лучших в Петерштадте, возможно даже – самая лучшая. У нее есть только один, впрочем, существенный недостаток – ее здание очень плотно зажато между набережной и Шуллештрассе, так что там просто нет школьного двора – согласись, это большое огорчение для детворы, любящей поиграть в кегли. Да, и еще – я сам проучился в этой гимназии четыре года, и там никогда не было учителя словесности по имени Стивен Крогг…

Глаза Большого Майка стали угасать, и Странник отошел от него, тоскливо глядя поверх высоких елей, над которыми блестели покрытые льдом вершины гор Северо-Запада, окружавшие перевал Шварценберг. Он вспомнил детство и своего отца, который любил рассказывать ему сказки…

– Там, далеко за горами Северо-Запада, – говорил отец, – лежит прекрасная страна. Ее населяют умелые и трудолюбивые мастера, которые создают прекрасные вещи, потому что каждому человеку нужны не просто вещи, а вещи прекрасные, сделанные умелыми и любящими свое дело руками, вещи, в которые вложена душа Мастера. Люди той страны счастливы, ибо самое большое счастье для человека – это творить и создавать, вкладывая в свои творения душу и принося тем самым радость другим людям, и жить так все время, от начала и до скончания времен. И еще, – говорил отец, немного помолчав, – там есть Любовь и есть Справедливость.

«Мы все начинаем свой путь в этом мире из одной точки и движемся в одном направлении, – подумал Странник и посмотрел на остывающий труп своего бывшего компаньона, – и разве не удивительно, в какие странные места нас заводит эта дорога?»

Впрочем, такой роскоши, как погрустить и подумать о смысле своего пути, Странник сейчас себе не мог позволить. Ему предстояло самое трудное – дорога назад.

Глава 29

Для того чтобы вернуться в Петерштадт, у Странника было несколько путей. От того, насколько правильно выберет он сейчас дорогу, зависела его судьба, и он это прекрасно понимал. Возвращение обратно той же дорогой не сулило ему ничего хорошего. Для того чтобы понять замысел своих противников, Странник тщательно обдумал все этапы своего пути и выделил два пункта, где он мог быть замечен стражниками: это были либо дом его учителя, Старого Гризли, вероятно находившийся под наблюдением, либо линейный корабль «Рутенбург».

Эти рассуждения привели его к мысли о том, что засады на него, Странника, разумно организовывать в Петерштадте и Нойнбурге; в любом из пунктов их с Большим Майком пути на Северо-Запад и в особенности на дороге, ведущей с перевала Шварценберг, на той самой дороге, на которой он сейчас стоял. Соблазнительно, конечно, было сложить все свои пожитки на воз и поехать на нем, управляя парой лошадей, но разум и опыт разведчика подсказывали ему, что этот воз непременно привезет его в подвал дома по адресу Кайзераллее, 2, где располагался Департамент Государственной Стражи. Поэтому, спрятав в лесу воз и отпустив лошадей, Странник взвалил на плечи торбу с флягами и из других вещей взял с собой только деньги – самую лучшую экипировку путешественника с тех пор, как человечество их придумало. Он двинулся строго на север, для того, чтобы через два дня, избегая дорог и минуя населенные районы, выйти к деревушке Фишердорф, расположенной на берегу озера Моритцзее. Путь его пролегал через заросшие лесом и густым кустарником склоны гор; несколько раз Страннику пришлось переправляться через лесные ручьи, очень холодные в это время года, однако полезные для того, чтобы запутать следы на тот случай, если его в течение ближайших трех-четырех дней будут преследовать со специально обученными собаками. Этот путь был самым трудным из возможных, и именно поэтому Странник и предполагал, что на нем маловероятна засада. В сущности, для того чтобы организовать засаду на этих лесистых склонах, Департаменту Государственной Стражи пришлось бы проводить войсковую операцию с привлечением не менее тысячи воинов.

Путь до Фишердорфа пешком и с грузом оказался утомительным, но на удивление спокойным. К концу второго дня пути Странник доел остатки хлеба и сала – самой портативной походной пищи, придуманной человечеством, и единственное, что оставалось у него в изобилии – это чистая родниковая вода. Проблема голода не особенно его пугала – самое позднее через сутки он предполагал появиться в рыбацкой деревне, где наверняка нашел бы кров, пропитание и возможности двигаться дальше. Его надежды оправдались на следующий день, в шесть часов пополудни, когда он, спускаясь с очередного склона, вышел из леса на берег большого и живописного озера Моритцзее, по праву называвшегося жемчужиной Северной Рутении. Своим названием озеро было обязано сказочному герою Моритцу, сражавшемуся в окрестностях озера со сказочным же чудовищем и победившему его. В полумиле от того места, где Странник вышел из леса, на берегу виднелись многочисленные рыбачьи лодки. Озеро славилось своей форелью, щуками, зеркальными карпами и сигами; окуней и плотву здесь никто за рыбу вообще не считал. Войдя в деревню, Странник представился бродячим торговцем Клаусом Штейнбергом, справедливо предположив, что никто не станет здесь проверять его документы. Так и вышло – уже через полчаса, потратив всего один золотой (большие деньги в этих местах!), он имел место для ночлега, застеленную свежими простынями постель и, сидя за простым деревянным столом, ел из такой же простой деревянной посуды уху, равной которой по вкусу он не встречал и в лучших трактирах Рутенбурга.

Это была двойная уха: сперва сваренная в котле на рыбной мелочи, которая затем выбрасывалась или отдавалась деревенским котам, затем – на судаках и сигах, и они-то уже оставались в котле; уха с репчатым луком и чесноком, добавленными в самом конце, за пять минут до готовности, с должным количеством соли и небольшим перца; уха, в которую за мгновение до снятия ее с огня влили рюмку шнапса и в которой потушили тлеющую головню от костра. Это была уха, поедая которую всякий человек мог себе с уверенностью сказать: «Да, жизнь прожита не зря!»

Утомленный и насытившийся, Странник провалился в блаженный сон и проспал целых семь часов кряду – роскошь, которую он считал одной из самых прекрасных и которую по роду своей деятельности он мог позволить себе так редко.

Утром следующего дня, солнце уже взошло над озером и блестело в его неподвижном зеркале, Странник проснулся и, поблагодарив гостеприимных хозяев, стал готовиться в путь. Походив по деревне около часа и разговаривая с рыбаками, он нашел такого из них, кто делал себе новую лодку и согласился отдать старую всего за тридцать золотых. При этом во время сделки и покупатель и продавец не переставали хитро и довольно прищуриваться. Старый рыбак прищуривался и улыбался оттого, что продавал за тридцать золотых лодку, которую никто из местных жителей не купил бы у него и за пятнадцать. Странник тоже улыбался, так как понимал, отчего улыбается старый рыбак, и ни капельки не возражал против того, чтобы быть таким образом облапошенным. Разумеется, кроме лодки были приобретены также и весла, и запас провизии дней на семь. Приобретая провизию на местном базарчике, Странник обратил внимание на стоявший с краю лоток торговца игрушками. Помимо обычных для этих мест глиняных свистулек в виде петушков, колокольчиков и вырезанных из дерева зверьков, на лотке лежала кукла. Это была довольно большая деревянная кукла с пучком соломы на голове, обозначавшим волосы, одетая в яркое ситцевое лоскутное платьице. Длиной кукла была более фута, а ценой – три серебряных монеты: это была самая дорогая игрушка, в связи с чем, по-видимому, ее никто до сих пор и не приобрел. Кукла понравилась Страннику, и он, не торгуясь, купил ее, сразу же спрятав в свою большую походную торбу.

Пройдя на веслах вдоль берега озера около пяти миль на восток, Странник нашел место, где из Моритцзее брала начало широкая и полноводная река Флюсс, несшая свои воды к морю и впадавшая в него десятью милями западнее Петерштадта. Удобно устроившись и не спеша выгребая на середину реки, пользуясь ее быстрым течением, он намеревался в течение пяти дней добраться до своего родного города. На его пути не было городов и больших деревень – берега Флюсса на большом протяжении представляли собой заболоченные низины, труднопроходимые и малопригодные как для жилья, так и для организации засад и постов. Прохладный воздух ранней осени уже прогнал комаров, бывших еще две недели назад проклятием здешних мест; в плавнях у берега плескалась большая рыба, а прибрежные заросли тростника были идеальным местом для обитания уток. Любой рыболов или охотник многое бы отдал, чтобы оказаться в этих местах на неделю, отрешившись от повседневных забот. К сожалению, у Странника эти заботы все еще были. Для того чтобы добраться до Петерштадта так, как они договаривались с Мустоффелем, ему оставалось еще десять дней…

Рэм Мустоффель вышел на ют флагманского линейного корабля. Утро было безоблачным и холодным, с запада дул легкий бриз, покрывая поверхность петерштадтской бухты мелкой рябью. Рэм задумчиво осмотрелся. Городской порт жил своей обычной жизнью, по набережной деловито прохаживались во всех направлениях портовые рабочие и мелкие чиновники, моряки торговые и военные. Утренняя набережная постепенно наполнялась деловитым гулом. Внимание Рэма привлекло какое-то яркое пятно у стенки набережной, ярдах в ста от кормы его корабля. Взяв подзорную трубу и направив ее на заинтересовавшее его пятно, Мустоффель увидел, что это деревянная кукла в пестром ситцевом платьице. Кукла была привязана тонкой бечевкой к одному из столбиков ограждения набережной, что не давало ветру и волнам отнести ее в сторону. Кукла покачивалась на волнах, ее волосы, сделанные из пучка соломы, намокли и растрепались. По-видимому, какой-то ребенок, играя на набережной, уронил свою игрушку в воду и не смог достать ее обратно, а веревка, на которой она была привязана, зацепилась за выступ ограждения. Рэм Мустоффель достал из кармана трубку и кисет с душистым табаком; тщательно набив трубку, раскурил ее, задумался.

Он уже давно не принадлежал себе. Особенно остро он ощущал это с того дня, как не стало Сноу и его соратников. Их гибель особым бременем легла на его, Рэма, плечи – ведь смыслом их жизни были «Волхвы», да и смыслом их гибели – тем более. Это означало, что смысл всей жизни его старших товарищей был сейчас в его руках, в руках бэттлшип-коммандера Рэма Мустоффеля. Теперь только от него зависело, и только он мог решить – бесцельно ли или же ради Великого Дела погибли люди, которых он так любил и уважал.

Рэм докурил свою трубку и позвал вестового – матрос появился перед ним секунд через десять.

– Крузер-коммандера Шика ко мне, срочно! – коротко скомандовал Мустоффель.

Матрос бросился исполнять приказ. Через две минуты начальник мариненахрихтендинст был рядом с ним. Рем молча передал ему подзорную трубу и пальцем указал в ту сторону, где качалась на волнах деревянная кукла. Посмотрев в указанном направлении, Шик не столько спросил, сколько сказал:

– Ну что же, пора. – Он взглянул в глаза своего командира и, получив утвердительный кивок головой, удалился…

Боцман с флагманского корабля уважал крузер-коммандера Шика. Во-первых, стоять вахтенным офицером по уставу положено всем членам команды, кроме, разумеется, командира. Однако в последнее время на имперском флоте появилась нехорошая, с точки зрения боцмана, тенденция – старшие офицеры всячески избегали подобной рутины, перекладывая ее исключительно на плечи офицеров младших. В то же время (думал боцман) именно пример старших офицеров и есть тот стержень, тот фундамент, на котором воспитывается и вырастает весь офицерский корпус. Среди немногих старших офицеров, изредка стоявших вахты на флагмане, был Шик. Более того – вахту ведь тоже можно стоять по-разному! Вот, например, сейчас – они едут на береговую базу с дюжиной матросов для того, чтобы получить провиант на неделю, – никто из вахтенных, оставив за себя подвахтенного, никогда не утруждается самостоятельно съездить и принять продовольствие, а эти тыловые крысы только и норовят подсунуть какую-нибудь тухлятину! И одно дело, если скандал по этому поводу устроит он, боцман, тоже, ясное дело, не последний человек; но совсем иначе, когда свое неудовольствие выкажет крузер-коммандер! Вот герр Шик – это да, это настоящий флотский офицер, несмотря на свое высокое положение, он едет сейчас с боцманом на береговую базу, и, берегитесь сволочи-интенданты, если что-нибудь будет не так!

– Тпрруу! Герр крузер-коммандер, вы просили притормозить на минуточку у этого дома!

– Спасибо, боцман, я на минутку загляну, мне обещали привезти хорошее вино для кают-компании, – ответил Шик и слез с повозки.

– Вот вам и еще пример, – продолжил свои размышления боцман, почтительно кивнув головой старшему офицеру. – Все ведь, ну буквально – все так и норовят что-нибудь утащить для себя, а герр крузер-коммандер – напротив, старается для всех, вот и вино для кают-компании наверняка же покупает на свое жалованье! А оно у него, конечно же, не в пример боцманскому, однако же и не бессчетное…

Шик прошел вдоль дома, около которого остановилась их повозка. Во втором от угла здания окне первого этажа он увидел то, что хотел увидеть, – высокую, зеленого аптечного стекла бутылку четырехгранной формы с вынутой из горлышка пробкой. Пробка лежала рядом и была выполнена искусными стеклодувами таким образом, что представляла собой мерную рюмку для дозировки содержавшегося в бутылке лекарства. Очевидно, что нерадивый пациент, выпив с утра прописанную ему лекарем и изготовленную аптекарем микстуру, забыл закрыть бутылку крышкой. Это был непорядок, так как каждому ясно, что микстура от такого хранения выдохнется или испортится.

Шик подошел к двери дома и постучался. Ему открыла хозяйка, пожилая, благообразной внешности фрау, которая тотчас же кивнула ему и сказала:

– Добрый день, господин моряк, ваш друг Клаус приехал вчера и ждет вас.

Шик поблагодарил хозяйку и вошел в прихожую. Он сам снял комнату в этом доме для незнакомца, назвавшего себя Клаусом, как и было между ними заранее оговорено.

Шик прошел в комнату, провожаемый вежливой и приветливой домохозяйкой. В кресле у стены, противоположной окну, сидел Странник. Он посмотрел на крузер-коммандера взглядом, который почему-то показался Шику безразличным, и сказал:

– Добрый день, старый товарищ, рад тебя видеть.

Хозяйка дома деликатно удалилась.