Петр Первый: благо или зло для России?

С годами, по мере накопления опыта, он стал ощущать себя (или, как теперь принято говорить, позиционировать себя) учителем, точнее Мастером, который гордо показывал людям свои мозолистые руки, хвастался, что знает четырнадцать ремесел. Самое важное кроется в том, что он знал, чему и как он будет учить русский народ. Естественно, дело не во владении конкретными ремеслами (хотя и это, полагал Петр, в век господства рационализма и картезианства тоже полезно: знание морского дела или ремесла никогда не повредит дипломату или губернатору), а в "служении отечеству". Для Петра самодержавие было "работой", тяжким трудом, ответственной обязанностью, бременем, которое "воля Всевышнего Правителя возложить изволила, оное оставляем непостижимым судьбам Его". Это цитата из Морского устава 1720 года, точнее из вступительной части, в которой говорится о заведении морского дела в России. Так и в других сферах Петр чувствовал себя обязанным провести реформы. Еще в 1695 году, находясь под осажденным турецким Азовом, он сформулировал идею собственного служения России: став по воле Бога царем, будучи "назначен" на эту должность, он должен честно, истово, не покладая рук трудиться во славу отечества и, если потребуется, отдать за него жизнь.

Эта, в сущности, протестантская идея служения была для него актуальна на протяжении всей жизни, придавая смысл его деятельности. Свое предназначение как Мастера Петр видел в распространении подобных убеждений, поэтому с радостью наблюдал плоды своего труда. В указе 1723 года он писал: "Что мало охотников (заводить мануфактуры. — Е. А.) и то правда, понеже народ наш, яко дети, неучения ради, которые никогда за азбуку не примутся, когда от мастера не приневолены бывают, которым сперва досадно кажется, но когда выучатся, потом благодарят, что явно из всех нынешних дел не все ль неволею сделано, и уже за многое благодарение слышится, от чего уже и плод произошел".

Недоброжелатель:

Это так красиво, заслушаешься. Но давайте-ка посмотрим на этот предмет с другой стороны. В вашей "песне во славу трудолюбивого самодержавия" есть один очевидный изъян. Еще Н. М. Карамзин, ревностный сторонник монархии, был убежден, что самодержавие — это не самовластие и тирания, пример которых он увидел в царствовании Ивана Грозного, которого называл тираном и убийцей. По мнению Карамзина, истинное самодержавие есть "законная монархия", которая хотя и сама устанавливает законы, но следует им, показывая своим подданным пример законопослушания и избегая губительной для народа и страны тирании. Так вот, Петр, руководствуясь благими целями, стремясь создать обширный свод законов о власти, был далек от позднейших понятий "законной монархии". Для него самодержавие было не чем иным, как самовластием. Он в определенном смысле повторил путь Грозного, превратив самодержавие в тиранию, что затем привело к эпохе дворцовых переворотов и утверждению безграничного и порой капризного самовластия.

Этот поворот обнаруживается в ходе Петровских реформ и в первую очередь при осуществлении преобразований политической системы. Прежде всего, эта реформа привела к разрушению традиционных институциональных форм русской государственности XVII века, которые в историографии справедливо называли "самодержавием с Боярской думой". При ее оценке необходимо избежать влияния петровской пропаганды, породившей устойчивый стереотип, что до Петра система власти была примитивной, "архаичной", неэффективной — так впоследствии представлялась вообще вся Россия XVII века. То, что в учебниках называется кризисом политической системы первых Романовых, было на самом деле ее удушением и уничтожением властной волей Петра Великого.

Между тем при ближайшем рассмотрении административная и политическая конструкция, ставшая результатом развития русской государственности на протяжении всего XVII века, была достаточно эффективной, гибкой, способной реагировать на изменения обстановки, могла совершать то, что социологи называют "политическим творчеством", принимала и усваивала навеянные временем и опытом других народов инновации. Это не значит, что система была лишена типичных для российской власти недостатков, но она была развивающейся, а не застойной. Иначе и не могло быть — мы хорошо знаем, как возрождалась Россия после ужаса Смуты, интервенции, мятежей, гражданской войны начала XVII века. Когда делегация Земского собора, избравшая на трон Михаила Романова, весной 1613 года явилась в костромской Ипатьевский монастырь, где тот скрывался со своей матерью старицей Марфой, и огласила адресованную ей грамоту с просьбой отпустить сына на русский трон, то она "слышать того не восхоте". Старица Марфа была убеждена, что ее сына ждет страшная участь прежних правителей, когда "Московского государства всяких чинов люди по грехам [их] измалодушествовались, дав свои души прежним государем, не прямо служили" и разорили всю страну, так что в России воцарился невиданный разбойничий террор и анархия — незадолго до приезда делегации сами Романовы благодаря подвигу Ивана Сусанина чудом спаслись от шайки убийц и мародеров. Сам избранный царь "с великим гневом и плачем" также решительно отказался от предложенной чести быть государем страны, в которой "боляре и воеводы в самовластии блудяху". Лишь после многочасовых уговоров Марфа согласилась, и Михаил поехал в Москву, на тот момент представлявшую собой выжженную пустыню. Его короновали в Успенском соборе, где еще заметны были следы разорения. Постепенно страна, которая недавно чуть не исчезла с карты мира, начала возрождаться. Она поднялась из руин даже при слабой власти царя, в условиях войны с мощной Речью Посполитой (в 1618 году польско-литовские войска во главе с королевичем Владиславом, по-прежнему претендовавшим на русский трон, дошли до Арбата, где их с трудом остановили полки московских воевод). Но уже при сыне Михаила — царе Алексее — Россия превратилась в самостоятельное, сильное государство. Значит, у народа и власти хватило внутренней силы возродить страну из пепла, значит, это была жизнеспособная система.

Отметим основные черты политического строя России XVII века, избегая упрощенного славянофильства. Самое главное: первые Романовы не правили Россией самовластно, как впоследствии Петр и его преемники. После Смуты постепенно сложилась довольно гибкая политическая система, обеспечивающая качественное взаимодействие и функционирование всех властных институций тогдашней России. За практикой управления стояли правовые, хотя и не всегда письменно зафиксированные отношения государя, элиты, сословий и всей земли. Эти весьма эффективные и сбалансированные отношения учитывали весь спектр возможных факторов — личностных, родственных, имущественных, религиозных и других. Важные решения проходили общественную апробацию. Земские соборы как регулярные съезды выборных от всей земли, постоянно действующая Боярская дума и ее палаты и комиссии, дворянские и городовые корпорации были действенными институциями, гармонизирующими властную вертикаль. По различным каналам — посредством выборов и согласованных мнений сословий на Земских соборах, боярских совещаний с царем и без него, коллективных челобитных служилых дворян и посадских людей, в крайних случаях даже через требования участников бунтов (а без этого массовые движения не обходились) — верховная власть постоянно получала сигналы от общества, с учетом его интересов корректировала свою политику, стремясь к балансу собственных, государственных и сословных интересов.

Петр полностью разрушил этот устоявшийся десятилетиями баланс, он уничтожил связи разных страт общества и тем самым ликвидировал всю систему сдержек и противовесов, препятствовавшую усилению режима самовластия и тирании. Невозможно представить себе, чтобы в XVII веке выборными от всей земли был принят такой фантастический указ о престолонаследии, который огласила в 1731 году императрица Анна Иоанновна: по ее воле престол должен был перейти к еще не родившемуся (!) сыну ее малолетней племянницы Анны Леопольдовны, которая будет выдана в будущем за еще не известного никому иностранного принца. Только через девять лет Анна Леопольдовна, выданная замуж за принца Антона Ульриха Брауншвейгского, родила мальчика Ивана Антоновича. А если бы она была бездетна или родила девочку?

Было несколько причин, способствовавших гибели сословной государственности XVII века. Во-первых, сыграло роль противостояние кланов Милославских и Нарышкиных. Этот крайне вредный для государства конфликт расшатал элитарное единство правящей верхушки, чего не случалось в России со времен Смуты, даже во время кризиса времен Раскола.

Во-вторых, для будущего России не прошло даром трудное детство и юношество Петра, сформировавшие у него страх и ненависть по отношению к традиционной России с ее государственными институтами и обычаями. Эта ненависть, порой бессознательная, немотивированная и неаргументированная, стала решающим фактором не просто обновления России, о чем уже говорилось, но и разрушения старой системы, которая тем не менее даже при Петре худо-бедно функционировала. Общеизвестно, что решившую судьбу страны победу под Полтавой летом 1709 года в значительной степени осуществили старая армия и старый государственный аппарат, еще не претерпевшие кардинальных перемен.

В-третьих, в решающий момент проявилась политическая немощь элиты, обессиленной борьбой двух кланов и хованщиной. Среди политиков того времени не оказалось сильных, неангажированных фигур, которые могли бы защитить общепринятые нормы взаимоотношений самодержца и общества. Бояр того времени можно понять — они пеклись о своей голове, ибо в условиях кланового противостояния сама попытка "урезонить" царя могла быть расценена как выступление против Петра на стороне ненавистных ему Милославских.

В-четвертых, одной из причин разрушения Старого порядка стало то, что допетровская традиционная система государственных и общественных отношений не отлилась в устойчивые нормы, отраженные в письменном праве и закрепленные в юридической практике. К моменту прихода Петра к власти процесс юридического оформления политических институций затянулся. Земские соборы как прообраз парламента не обрели четкости и структурированности. Боярской думе также не удалось преодолеть свою аморфность и приобрести устойчивые формы, способные превратить ее в высший представительный орган сословного типа, подобно палате лордов. Одновременно, при явном росте значения неродовитой служилой бюрократии и очевидной бюрократизации, Боярская дума не превратилась и в чисто бюрократическое учреждение типа постоянного совета высшего чиновничества, который координировал государственное управление, хотя, конечно, появление Расправной палаты как постоянного "судебного департамента" Боярской думы свидетельствовало о движении в этом направлении. Но это движение было резко прервано Петром.

Поначалу Петр считался с Боярской думой, прибегал к ней (вспомним, что в 1696 году именно она приняла столь важное для страны решение о начале строительства флота). Вернувшись из-за границы в 1698 году, царь для введения режима самовластия воспользовался так называемым мятежом стрельцов, который вовсе не был попыткой государственного переворота (как его изобразили следственные комиссии, сидевшие в застенках Преображенского), а лишь формой коллективной челобитной московских стрельцов, оказавшихся вдали от дома в тяжелых условиях. В этот момент в сознании Петра ожили детские страхи мая 1682 года, ночные кошмары августа 1689 года, и он как бы разорвал виртуальный "договор", который всегда существует между правителем и обществом. Тогда он впервые и прибег к жестоким, показательным, устрашающим общество репрессиям — напомню, что при расследовании мятежа через пыточные камеры прошло не более сотни стрельцов, а 2 тысячи без всякого следствия и суда были умерщвлены самыми страшными казнями. Не случайно те месяцы 1698 и 1699 годов, когда пьяные оргии Петра сменялись кровавыми казнями и наоборот, напомнили обществу страшные времена террора Ивана Грозного. Народные умонастроения выразились в убеждении, что "ежели государь с утра крови не попьет, ему и хлеб не есца". В расправах над стрельцами царь прибег к известной для всякой тирании кровавой поруке, заставив бояр собственноручно отрубать головы приговоренным к казни стрельцам.

Начав Северную войну, Петр отправился в "поход" (так в допетровское время назывался выезд государя из Кремля) и более уже не возвращался в свои кремлевские палаты. Выйдя из традиционного правового поля, он как бы повторил опричнину Ивана Грозного: резко изменил государственный строй, сузил круг лиц, причастных к выработке стратегических решений, и фактически стал управлять страной самовластно, не считаясь с мнением ни элиты, ни служилого сословия, ни Земли. При этом царь почти прекратил пожалования в думные и придворные чины, лишив правящую элиту традиционной поддержки и подпитки. Примечательно, что он прибег к так называемой смеховой культуре, используя издевательское шутовство для унижения старых политических институтов. В насмешку над авторитетом Боярской думы царь стал жаловать в бояре своих шутов. Во время заседаний Всепьянейшего собора и безобразных многодневных святочных "славлений" уважаемых думцев не спасали от публичного позора и издевательств ни чин, ни возраст (как и во времена Ивана Грозного). Лишив правящую элиту подпитки новыми назначениями в бояре и другие думные чины, Петр тем самым уничтожил Думу, традиционно состоявшую из немолодых людей: через 10 лет она попросту вымерла от старости — ее численный состав сократился со 110 до 10 человек! При этом облеченные огромной властью петровские эмиссары, гвардейцы, подобно новым опричникам, начали в грубых формах повсеместно осуществлять надзор за деятельностью государственного аппарата. Первым человеком в государстве стал безродный Меншиков, получивший огромную власть и неограниченное доверие государя. Известно, что во время казней стрельцов в 1698 году он кичился, что самолично умертвил двадцать приговоренных к смерти — чем не опричник, вроде Васьки Грязного или Малюты Скуратова!

А теперь свяжем все это с так называемой государственной реформой, необходимость которой Вы так убедительно доказывали, однако рассмотрим ее в контексте ликвидации прежней системы властвования. Опасавшийся потенциальной оппозиционности элиты и общества, объединенных вокруг старых институтов, Петр решительно встал на путь усиления бюрократического элемента в системе власти в ущерб сословному и общественному представительству, реально существовавшему в допетровской России. Неудивительно, что западноевропейские (конкретно — шведские) политические модели он очищал от всего, что относилось к парламентаризму и самоуправлению. Ему не нужны были ни Земские соборы, ни Земля с ее Миниными и Пожарскими, ни уважаемые представители городов и весей, ни государственные деятели типа Адашева, ни патриарх. А лучше всего ему подходила серая биомасса чиновничества, послушного, исполнительного, хотя и вороватого. Но и это не беда — даже лучше: вор свою вину знает, он на крючке, он неспокоен, по ночам у него, как говорили в XVIII веке, "подушка вертится", он всечасно боится, как бы его за должностные преступления на дыбу не потащили. Зато есть уверенность, что он никогда не перебежит на сторону врага, ибо знает, где кормится и кого за это следует благодарить. Поэтому позже, чтобы упорядочить взятки как необходимый элемент успешной работы бюрократии, был придуман замечательный институт "акциденции" — "от дел дозволенные доходы". Если ты берешь деньги с просителя в обход, с нарушением закона, это караемая государством взятка — смотри на раскачивающегося на виселице губернатора князя М. П. Гагарина. А если все делаешь по закону и обдираешь просителя как липку, то это не взятка, это акциденция. Очень удобно для всех, кроме, конечно, просителя. Он почти сразу почувствовал бесчеловечный характер новых институций, по сравнению с которыми старая приказная система казалась удобной и человечной, не то что чудовищный монстр псевдоевропейской бюрократии.

В начале нашего спора Вы говорили о предельной запутанности функций приказов, общем архаизме допетровского государственного аппарата. Здесь также заметна аберрация нашего сознания. Будучи воспитанными на трудах историков "государственной школы" XIX века, мы преувеличиваем достоинства "правильной" бюрократической системы, обоснованность присущих ей процедур и правил. Даже сталкиваясь с нелепостью и явной дурью современного бюрократического порядка, мы удивляемся, как такое возможно, а порой, ущемленные нелепыми правилами бюрократии, криком кричим, но при этом в научных спорах с пренебрежением отзываемся об "архаизме" государственного управления XVII века. Давайте придерживаться историзма — то, что кажется нелепым, неудобным сейчас, не было таковым в другую, прежнюю эпоху. В приказной системе, лишенной камералистских начал, существовала своя внутренняя структура, господствовали свои принципы, зачастую неписаные, но непременные и действенные. А как же иначе? Ведь речь идет о полуторавековой работе приказной системы, которая, несмотря на кажущуюся нам нелепость, архаизм, все это время справлялась-таки с управлением огромной Россией.

В данном случае важно то, что "правильную" бюрократию, ответственную исключительно перед государем, Петр считал не только панацеей от всех российских бед, но и защитой самодержавия от каких-либо ограничений. В итоге государственный аппарат стал полностью бюрократическим, исключив всякий намек на парламентаризм и самоуправление. Образцом может служить Правительствующий сенат — бюрократическое учреждение, не имеющее никакого (кроме названия) сходства с институтами сената в других странах; или губернская система, в которой до эпохи Екатерины II не было даже намека на представительство местных сообществ. С одной стороны, Петр, несомненно, добился эффективности бюрократической модели управления, подкрепленной насилием и репрессиями, что позволило укрепить политическую систему и ускорить обороты государственной машины. С другой стороны, как уже было сказано, перенесенная на русскую почву западноевропейская бюрократическая система оказалась оторванной от присущих европейским странам общественных институтов и с годами превратилась в могучего, страшного бюрократического монстра, работающего по собственным законам, отдельно от общества и даже вопреки его интересам.

Вот что любопытно. Вы говорили, с каким рвением Петр разрабатывал различные регламенты и уставы. Создается впечатление, что царь будто купался в море инструкций, наслаждаясь их четкостью, ясностью, определенностью. Однако в эпоху регламентов, детально определяющих круг обязанностей даже мелких служащих (так, профос должен был неукоснительно наблюдать, чтобы служители Адмиралтейства для отправления естественной нужды пользовались исключительно туалетами, а тех, кто об этом забывал, предписано было ловить на "месте преступления" и наказывать: бить кошками — многохвостными плетками), обязанности самого государя формулировались весьма туманно и никогда не облекались в четкие, свойственные петровскому законодательному творчеству формы указов и инструкций. Ни в каком виде "должность государя" никогда не определялась, поэтому никаких четких обязанностей, зафиксированных в законе, у него не было. В этом я вижу глубинное противоречие Петровских реформ и лежащих в их основании принципов. С одной стороны, государь стремился к водворению в России регулярности, порядка, основанного на строгом следовании записанным на бумаге законам, нарушение которых признавалось тягчайшим государственным преступлением, а с другой стороны, он укреплял "беззаконный" характер самодержавия как такового. То, что Петр не написал "Должности государя" или "Царского артикула", объясняется особой природой власти русского самодержца, издавна, как писал историк И. И. Дитятин, "не стесненной юридическими нормами, поставленными выше его власти".

Трудно сказать, когда в русском сознании возник постулат о неизменности самодержавия, его неподвластности человеческим законам. Согласно народным представлениям, самодержец должен был "хранить", то есть соблюдать, только божественные законы. Однако размышления на эту тему наталкивались на преграду, ибо тогдашняя мораль и право запрещали оценивать поступки самодержца с точки зрения исполнения государем этих самых "божеских законов". Феофан Прокопович по этому поводу писал: царь "заповеди ‹…› Божия хранить должен, но за преступление их самому токмо Богу ответ дает". В этом видна несомненная традиция политического устройства России — и ныне многим и в голову не придет давать объективную оценку очередному правлению президента.

И все же в чиновном мире тогдашней России было невозможно хоть косвенно не затронуть статуса "царского чина". В похвальной проповеди первому императору Феофан Прокопович говорил, что, в отличие от Петра, "мнози цари тако царствуют, яко простой народ дознатися не может, что есть дело царское". В идеологии динамичного петровского царствования, в сознании царя-плотника и его активных, любознательных современников "дело царское" мыслилось не как неподвижное сидение, лежание или стояние "при власти", а как исполнение неких (весьма многотрудных) обязанностей, ибо "всякий чин от Бога есть ‹…› то самое нужнейшее и Богу приятное дело его же чин требует: мой — мне, твой — тебе и тако о прочих. Царь ли еси? Царствуй убо, наблюдая да в народе беспечалие, а во властях правосудие и како от неприятелей цело сохраняти". Можно привести много примеров, подтверждающих этот постулат как во времена Петра Великого, так и при его преемниках.

Если суммировать все, что в начале XVIII века писали в России о "должности государя" на основании как традиционных представлений, так и модных идей западноевропейских мыслителей, то можно выделить следующие, как бы сейчас сказали, функциональные обязанности самодержца: 1. Править по законам Божиим, то есть соблюдать христианские заповеди; 2. Обеспечивать с помощью надежной армии целостность государственной территории и обороноспособность страны перед лицом внешних и внутренних врагов; 3. Заботиться о благосостоянии и нравственности подданных, в том числе с помощью издания законов; 4. Наблюдать за правосудием и справедливостью. Есть точка зрения, сформулированная американской исследовательницей С. Уиттакер, что Петр I внедрил в русское сознание образ государя-реформатора, сделал реформаторство сущностной чертой, функцией самодержавной власти, в определенном смысле стержнем существования самодержавия. Мне кажется, что это слишком смелое и требующее серьезных доказательств положение. Конечно, сама идея необходимых обществу перемен, замены "нерегулярной старины" на "регулярность" западного толка присутствует в мотивах петровских действий, но как функциональная обязанность монарха выражается все же неотчетливо.

Между тем никаких критериев оценки, позволяющих убедиться в надлежащем исполнении государем своих обязанностей, в России не существовало даже в разработке. Поэтому все, что писалось о "должности самодержца", было в основном актом пропаганды, этакой дымкой, окружавшей личность официально безгрешного монарха, наместника Бога на земле. Об исполнении должности государя нельзя было писать, говорить, думать, как и рассуждать о гендерной принадлежности, возрасте монарха и о том, что ему, как смертному человеку, Господь и природа положили предел. За эти рассуждения можно было угодить в Тайную канцелярию и в лучшем случае лишиться языка. В то же время "отчетность" государя исключительно перед Богом была эфемерна и уже тогда воспринималась людьми как риторическая фигура. И хотя верующие тех времен боялись гнева Божия, но не настолько, чтобы не лгать на исповеди и не давать ложных клятв. Именно в XVIII веке политический сыск перестал использовать церковную клятву как средство доказательства истины — слишком дешевой стала такая клятва для человека, который предпочитал страдать за клятвопреступление лучше на "том свете", чем здесь, на дыбе, мучиться за проявленный страх перед Богом. В итоге самодержавие развивается и существует в течение XVIII–XIX веков вне правового поля и административной регламентации, служащей по своей идее к облегчению его функционирования.

В ходе реформы государственного аппарата Петр I разработал достаточно четкий алгоритм "движения бумаг" из низших учреждений и центральных органов в Правительствующий сенат. В результате на стол к государю должны были ложиться дела, для которых не было юридического прецедента и требовалось решение царя как высшей законодательной власти. Одновременно предполагалось, что "регулярная работа" государственных учреждений, основанная на пунктуальном следовании букве регламентов и инструкций, приведет к освобождению государя от необходимости рассматривать многочисленные мелкие дела. Наконец, продуманная рекетмейстерская система должна была обеспечить "правильное" движение наверх многочисленных челобитных — известно, что толпы просителей и жалобщиков, преследовавшие царя как рой назойливых мух и слепней, были подлинным наказанием для русских монархов.

Однако, как показывают источники, участие Петра в работе созданной им регулярной машины власти было настоящим анахронизмом. Ведь он постоянно вмешивался в функционирование государственного аппарата на всех его уровнях, принимал законы и решения, противоречащие собственным уставам, рассматривал прошения челобитчиков, не считаясь с рекетмейстерской службой. Сенаторы постоянно сталкивались с ситуацией, когда государь "указывал", то есть издавал указы, находясь на заседании какой-нибудь коллегии, просто проходя по стройке или рубя какое-то бревно на верфи. Будучи не вправе напоминать государю об утвержденном им же самим порядке прохождения указов, Сенат был вынужден жестко требовать от всех учреждений и правительственных мест, где бывал царь и что-то "указывал", в обязательном порядке сообщать об этих указах. На большее Сенат, мыслимый его создателем как "хранилище законов", решиться не мог.

Практику вмешательства Петра в работу государственного аппарата и нарушения утвержденных им законов можно объяснить особенностями личности деятельного самодержца и незавершенностью его реформ, однако это стало характерно и для преемников Петра. Дело в том, что в управлении неизбежно возникала настоятельная потребность в сортировке, сепарировании "важных" и "неважных" дел, отборе материала, который поступал к государю. Настолько громадным стал поток идущих наверх дел, особенно с ростом бюрократизации, что государям приходилось много "работать с документами". Однако ни при Петре, ни после него так и не появилось инструкции, которая приблизительно определяла бы степень важности дел, относящихся к компетенции государя. На протяжении всего XVIII века принципы "бумажной сепарации" не были постоянны. "Важность" и "неважность" дел менялись в зависимости от вкусов, пристрастий, интересов правителя. Например, Петру исключительно "важными" казались дела о строительстве кораблей, и он часами просиживал на заседаниях Адмиралтейства, обсуждая мельчайшие вопросы устройства корабельной помпы; Анна Иоанновна считала "важным" вопрос о доставке из Калуги какой-то особой "белой галки"; а Елизавета Петровна называла не просто важным, а "сверхважным" дело о заказе из Парижа "галантерей" и духов. Почему так происходило в мире инструкций и регламентов? Ответ прост. В отсутствие определения "должности" государя было невозможно установить круг дел, его власти не подлежащих, что ограничило бы верховную власть и привело к исчезновению понятия "самодержавие". Государю были подвластны ВСЕ. Не в этом ли причины привычных для нас челобитных генеральному секретарю или президенту по поводу протечки крыши?

Собственно, самая решительная попытка определить компетенции русского монарха, занести на бумагу его обязанности и ограничения его власти была предпринята в 1730 году членами Верховного тайного совета, составившими знаменитые "кондиции". В силу разных причин эта попытка провалилась. В кондициях и многих дворянских проектах довольно отчетливо проводилась мысль о настоятельной необходимости введения ряда законодательных норм, преступать которые государь (уже не самодержец), как поклявшийся в их соблюдении на священном кресте, не имел бы права. Дворяне того времени предлагали политическую систему, включавшую зачатки ограниченной монархии и парламентаризма. В сущности, они предприняли попытку утвердить, как говорили юристы XIX века, образ правления на "твердых и непременных основаниях закона", то есть вернуться, но уже в новых реалиях к режиму власти допетровской России, столь жестоко уничтоженной Петром в ходе его реформ. К сожалению, эта благая тенденция не получила продолжения, и Россия упустила возможность утвердить парламентский строй почти 300 лет назад.

Следующей попыткой "приведения" самодержавия в правовое поле был проект фаворита императрицы Елизаветы Петровны И. И. Шувалова второй половины 1750-х годов об утверждении в России "фундаментальных и непременных законов", явно навеянных идеями Монтескье. Предполагалось, что императрица даст торжественную присягу в соблюдении этих законов, а ее подданные присягнут "как истинные дети отечества во всех случаях наблюдать их непоколебимость и ненарушение", то есть подданные будут гарантом соблюдения данных установлений императрицей и ее преемниками! Но это было совершенно невозможно. В такой же ситуации спустя 120 лет прямолинейный Александр III выражался без околичностей, прямо: "Конституция? Чтобы русский царь присягал каким-то скотам? Никогда!!" Впрочем, во времена Елизаветы Петровны решили публично объявить все-таки об одном ограничении, правда не особенно тягостном, — самодержец должен быть православным. Против этого не было возражений — кто не помнил про Париж, который "стоит мессы".

В отсутствии ограничений, в возможности нарушать собственные законы и состояла суть самодержавия. Особенно ярко это проявлялось в таком юридически неопределенном, но реальном для русской жизни институте, как "опала", которая нависала подобно дамоклову мечу над каждым подданным. В основе опалы — подчас неожиданного, внесудебного отстранения от должности, двора и определения в ссылку или на казнь — лежал каприз, необоснованное подозрение государя, а нередко его личная месть неугодному подданному. Опалы, а также другие черты и порядки самовластного правления отчетливо свидетельствуют о сохранении в сердцевине самодержавного режима личностной, часто неуправляемой и чудовищно страшной для подданных неправовой силы. Именно эта сила была источником законодательных норм и одновременно их нарушителем.

Итак, Петр не определил "должности монарха" потому, что этим он бы установил рамки своей власти. Но он не был бы Петром — фанатиком писаной инструкции, если бы не зафиксировал на бумаге противоположное — сохранение и незыблемость самовластия, своего права властвовать без юридических оснований и ограничений. Два документа легли в основу режима бюрократического самовластия, вывели русское самодержавие за пределы правого пространства. Первый из них — "Правда воли монаршей". Так назывался, пожалуй, самый важный для русской имперской государственности документ. Он был написан в 1721 году идеологом петровского самодержавия архиепископом Феофаном Прокоповичем, который стремился обосновать режим самодержавия различными аргументами: ссылками на примеры из мировой истории, Священное Писание, нормы естественного права. В "Правде воли монаршей" дано и определение самодержавия как власти ничем и никем не ограниченной: "…высочайшая власть (величество нарицаемая) есть которой деяния ничьей власти на подлежит". И дальше следует обоснование неограниченности самодержавия: если это "верховная, высочайшая и крайняя власть, то како может законам человеческим подлежати? Аще бы (если бы. — Е. А.) подлежала, не была бы верховная. А когда и сами государи творят то, что гражданские уставы повелевают, творят по воле, а не по нужде, се же или образом своим поощряя подданных к доброхотному законнохранению или и утверждая законы, яко добрые и полезные…". Как мы видим, если государь исполняет закон, то совсем не по обязанности, а по своему желанию. Подданные государя должны вести себя иначе: "Должен народ без прекословия и роптания вся от самодержца повелеваемое творити".

"Правда воли монаршей" стала краеугольным камнем самодержавной формы правления. То, что она появилась не во времена Алексея Михайловича, а при Петре, совсем не случайно — новый режим властвования, точнее самовластвования, нуждался в идеологическом обосновании. Утверждая полное бесконтрольное право императора назначать своего наследника, Феофан не ограничился формулами новейших правовых концепций и прибег к патриархальной аргументации. Он провозгласил, что император обладает абсолютным правом как отец своих подданных и это право выше любых других отношений, в том числе родственных. Если, пишет Феофан, у государя был бы среди подданных отец по рождению, то он, государь, "будет уже отцу своему отец по высочайшей власти своей". Вот так!

Вторым фундаментальным законом самовластия стал Устав о наследии престола, написанный самим Петром и утвержденный им в качестве закона 5 февраля 1722 года. Уже первый раздел Устава объясняет причину его создания, а именно печальную историю царской расправы над сыном и наследником Алексеем: "Понеже всем ведомо есть, какою авесаломскою злостью надмен был сын наш Алексей, и что не раскаянием его оное намерение, но милостию Божиею ко всему нашему отечеству пресеклось ‹…› а сие ни для чего иного взросло, токмо от обычая стараго, что большому (то есть старшему. — Е. А.) сыну наследство давали, к тому ж один он тогда мужеска полу нашей фамилии был и для того ни на какое отеческое наказание смотреть не хотел". Итак, царь видит причину трагедии сына в господстве традиционного обычая передачи наследства старшему и единственному сыну. Действительно, из дела царевича Алексея видно, что Петра страшно возмущало спокойствие царевича, уверенного в том, что, как бы отец его ни презирал, ни унижал, его, царевича, время все равно придет, ибо, согласно традициям престолонаследия, он рано или поздно станет государем. Но царевич глубоко ошибался — Петр считал себя вправе менять любые законы и обычаи, твердо веря, что он в состоянии управлять будущим. Он это делал не раз — известно, что, проведя знаменитую реформу календаря, царь — по точным словам В. М. Живова — "украл восемь месяцев у Господа Бога: 7208 год (начавшийся в сентябре. — Е. А.) длился четыре месяца. Петр тем самым демонстративно объявляет себя владельцем времени, приписывает себе божественные права". Для отмены старого порядка наследования престола государь нашел в Священном Писании и древней истории обоснования своим действиям. Согласно Библии (тут уж поработал Феофан, услужливо подсунувший царю цитатку), жена Исаака добилась передачи наследства мужа младшему брату, да и в русской истории был случай, когда великий князь Иван III сначала передал трон внуку Дмитрию, даже венчал его шапкой Мономаха, а потом передумал и вернул наследство старшему сыну Василию. Этих примеров было достаточно для Петра, чтобы совершить ломку традиционного порядка наследования. Они позволяли "сей Устав учинить, дабы сие было всегда в воли правительствующего государя, кому оной хочет, тому и определит наследство и определенному, видя какое непотребство, паки отменит, дабы дети и потомки не впали в такую злость, как выше писано, имея сию узду на себе". Иначе говоря, государь получил право передавать трон любому из своих подданных. Но — это важно! — при необходимости (определяемой только им самим) он мог поменять и это решение, передав трон кому-то другому. По сути, этот закон утверждал царское беззаконие, самовластие, закреплял за государем право нарушать законы, в том числе принятые им самим.

Слов нет, взращенное вне правового поля самодержавие являлось могущественной силой. Созданная на его фундаменте политическая система отличалась колоссальной прочностью и накрепко цементировала гигантскую страну с редким (10–15 миллионов человек!) населением. Замечу сразу, что хочу уйти от примитивного "республиканского" взгляда на проблему. Допускаю, что, вероятно, иного способа, кроме самовластного и недемократического, управлять такой страной, как Россия, и ее населением тогда не существовало и, возможно, не существует и теперь. Не случайно историк В. Н. Татищев, императрица Екатерина II и многие другие русские мыслители ухватились за популярный в просветительской литературе "географический фактор", придав ему особое значение в истории России. По их мнению, обширнейшей Российской империей можно управлять только мощной централизующей, сплачивающей силой самодержавия. Многие в XVIII веке (в том числе и просвещенная Екатерина II) понимали издержки самодержавной формы правления, знали, что законность, справедливость и гуманность принимаемых верховной властью решений в конечном счете определялись "добронравием" государя, его этическими установками и даже настроением. Сохранилось множество писем виднейших сановников Петра к его кабинет-секретарю Макарову с единственной просьбой — подать их бумаги для решения, когда государь "ндравен", в спокойном состоянии духа. Почти 100 лет спустя появился весьма правдоподобный анекдот об императоре Павле I, который подписывал судебные приговоры, отмахиваясь от надоедливой мухи: чем больше она докучала ему, тем суровее и суровее становились выносимые им приговоры.

Но при этом все, даже хулители самовластия, сходились в том, что самодержавие для России если не безусловное благо, то уж точно необходимое зло. Отсюда мысль, что прогресс в России достижим не иначе, как с помощью насилия, принуждения со стороны всесильной власти. Но тут самодержавие попадало в собственную же ловушку. Его сила, основанная на непререкаемом праве властвовать без нормативных ограничений, без определения компетенций монарха как высшего должностного лица, делала его, самодержавие, беззащитным. Императорский престол легко оказывался в руках авантюристов, пользующихся расположением гвардейцев и "ночных императоров" — фаворитов. Достаточно было нескольких сотен или даже десятков пьяных гвардейцев, чтобы свергнуть законного государя и возвести на престол нового. Подобными узурпаторами оказались Елизавета Петровна и Екатерина II, нарушившие как принятые юридические нормы, присягу, так и традиционные "династические счеты" при определении преемника. Это стало возможным, потому что лишенное правовых оснований самодержавие не имело ни юридической, ни политической защиты против противоправных действий и различных случайностей. Напротив, развитие выборных и представительных институтов, существовавших в России до утверждения петровского самовластия, могло бы, в принципе, создать гарантии неприкосновенности власти и личности правителя, ибо защита закона и законного порядка является институциональной, имманентной обязанностью подобных правовых учреждений. В отсутствии таких учреждений я вижу причину "эпохи дворцовых переворотов" — хронической политической неустойчивости России XVIII века. Это была та высокая цена, которую заплатило могущественное самодержавие за право на самовластие, за право править страной без права.

Почитатель:

Знаете, Ваши филиппики против авторитарной формы правления не кажутся мне особенно убедительными. Сильная власть, в какие бы формы она ни рядилась, бывает совершенно необходима обществу, государству. Не раз в мировой истории сильная власть спасала свою страну от различных бед. В голову приходит пример, как де Голль своей фактической диктатурой развязал кровавый алжирский узел и подавил мятеж генералов. И для России такая власть была жизненно необходима. Вы с грустью вспомнили события начала 1730 года, но при этом не сказали, почему попытка введения в России ограниченной монархии провалилась, почему в конечном счете дворянство пальцем не пошевелило, когда приглашенная верховниками на трон курляндская герцогиня Анна Иоанновна порвала у всех на глазах эти самые "кондиции" — первую конституцию России. А это произошло потому, что для правящей элиты стало ясно: империя не выстоит с иной формой правления, кроме самодержавия, и распадется раньше, чем сложатся парламентские традиции.

Во-первых, многих смутило, что ограничение монарха с помощью кондиций было сделано верховниками по-воровски, тайно от общества, что они, пригласив Анну на трон, скрыли от дворян содержание кондиций, рассчитывая править Россией олигархически, — что это такое и чем оно заканчивается, все помнили со времен Семибоярщины эпохи Смуты. Хорошенькое начало рождения демократии и парламентаризма! Люди были оскорблены привычным для России "верховным хамством". Развивая мотив гражданской обиды, которая охватила тех, кому была небезразлична судьба Отечества, один из современников упрекнул верховников в обмане: "Если бы искалося от них добро общее, как они сказуют, то нужно было бы такие вопросы не в узком кружке решать, а от всех чинов призвать на совет по малому числу человек", то есть провести совещание выборных. И далее автор выражает обычные чувства подданных, когда власть имущие, действуя от их имени и прикрываясь фразами об "общем желании и согласии", на самом деле плевать на них хотели: "И хотя бы и прямо искали они общей государству пользы (что весьма возможно есть), то, однако ж, таковым презрением всех… обесчестили, понеже ни во что всех ставили или в числе дураков и плутов имели".

Во-вторых, рядовые дворяне поняли, что верховники не пойдут им навстречу, не сделают существенных уступок для реализации дворянских проектов по установлению парламентской формы правления, и в этих условиях… затосковали по твердой руке. Самодержавие доброго царя, милостивого к своим подданным, — вот о чем по большей части мечтали дворяне, несмотря на свои демократические проекты. Можно и не доброго, но одного!

В-третьих, многие серьезно сомневались, что дворянская демократия принесет пользу Российскому государству. Тогда, как и в наши дни, звучали сомнения в том, нужны ли русскому человеку свободы, воспользуется ли он их плодами разумно. Часто цитируют письмо казанского губернатора А. П. Волынского, опасавшегося, как бы при существовавшей в России системе отношений "не сделалось вместо одного самодержавного государя десяти самовластных и сильных фамилий, и так мы, шляхетство, совсем пропадем и принуждены будем горше прежняго идолопоклонничать и милости у всех искать, да еще и сыскать будет трудно", ибо "главные" будут ссориться, а чубы будут трещать, как всегда, у "холопов" — в данном случае у дворян. Слова Волынского отражают тогдашний менталитет дворянства, для которого пресмыкание перед сильными, "искание милостей" было нормой, не унижавшей дворянина, а, наоборот, облегчавшей ему жизнь. Но Волынский — сам бывалый искатель милостей у "главнейших" — был циником и не щадил свое сословие, которому, по его мнению, именно исконное холопство не позволит создать справедливый политический строй, а тем более демократический.

Он полагал, что новые институты власти сразу же будут искажены, "понеже народ наш наполнен трусостию и похлебством, и для того, оставя общую пользу, всяк будет трусить и манить главным персонам для бездельных своих интересов или страха ради". Так же будет, по мнению Волынского, и на выборах. "И так хотя бы и вольные всего общества голосы требованы в правлении дел были, однако ж бездельные ласкатели всегда будут то говорить, что главным надобно, а кто будет правду говорить, те пропадать станут". Неизбежной представлялась ему и бесчестная партийная борьба, в которой "главные для своих интересов будут прибирать к себе из мелочи больше партизанов, и в чьей партий будет больше голосов, тот что захочет, то и станет делать, и кого захотят, того выводить и производить станут, а безсильный, хотя б и достойный был, всегда назади оставаться будет". Волынского страшила перспектива распрей внутри сословия: определить на каждого "для общей пользы некоторую тягость" в условиях дворянской демократии будет трудно, и в итоге сильнейшие окажутся в выигрыше, а "мы, средние, одни будем оставатца в платежах и во всех тягостях".

Тревожило Волынского и желаемое дворянами освобождение от службы. Это, считал он, неизбежно приведет к упадку армии, ибо "страха над ними (офицерами. — Е. А.) такова, какой был, чаю, не будет", а без страха служить никто не станет, и "ежели и вовсе волю дать, известно вам, что народ наш не вовсе честолюбив, но паче ленив и нетрудолюбив, и для того, если некотораго принуждения не будет, то, конечно, и такие, которые в своем доме едят один ржаной хлеб, не похотят через свой труд получать ни чести, ни довольной пищи, кроме что всяк захочет лежать в своем доме". В итоге все места в армии займут "одни холопи и крестьяне наши ‹…›, и весь воинский порядок у себя, конечно, потеряем". Одним словом, "неверием в творческие силы" своего сословия дышит письмо Волынского. Однако надо признать, что в его злой сатире много правдивых черт, так что небезосновательное мнение, что мы, россияне, "не доросли" до более справедливого порядка, до демократических форм правления, появилось не вчера. Тогда на фоне этих настроений резко выдвинулась самодержавная партия, и вскоре все вернулось на круги своя.

Все это я цитирую к тому, что управлять Россией иначе, как авторитарными методами, казалось да и кажется поныне невозможно. Ведь не случайно с таким торжеством недавно отмечался 250-летний юбилей Н. М. Карамзина — певца самодержавия. Говорят, что на мероприятия в его честь израсходовано больше средств, чем на празднования юбилеев Л. Н. Толстого и других знаменитых деятелей культуры. И это вовсе не сиюминутная конъюнктура, а общий тренд внутренней политики России, сильной, потому что самодержавной.

"Произведение подданного всероссийского народа"

Почитатель:

Возвращаясь к Петровской эпохе, я бы хотел добавить, что только благодаря редкой политической воле Петра Россия преобразилась, не только заведя фабрики и заводы или создав могучую армию и флот, но и изменив природу и человека. Как известно, в Петербурге царь посадил немыслимые для южной подзоны тайги (а именно в этом климатическом поясе находится великий город, над которым порой зимними ночами играют всполохи северного сияния) липы, сирень, виноград, хлопчатник — растения из другого мира. Да, многие из них померзли, но что-то прижилось, освоилось. И теперь, глядя на беспечно цветущую на Марсовом поле персидскую сирень или липы Летнего сада, понимаешь, что в своей страсти преобразования, в увлечении экспериментаторством Петр готов был переделать природу и достиг-таки своего — созданный им в качестве эксперимента город своим теплом согрел невиданные для здешних мест растения.

Так же и с человеческой природой, с русским человеком. Не раз государь крайне негативно отзывался о народе, который представлялся ему ленивым, костным, вороватым. При этом царь стремился преобразовать природу русского человека, повысив его самоуважение, индивидуализировав русское общество, заставив каждого действовать самостоятельно, инициативно, энергично, но в соответствии с требованиями дисциплины и в рамках своей компетенции.

Как писал один из "птенцов гнезда Петрова" после смерти царя, "сей монарх Отечество наше привел в сравнение и равенство с прочими народами, научил узнавать нас, что и мы люди". Чтобы понять смысл сказанного, нужно рассказать историю этого человека. Гардемарин И. И. Неплюев после возвращения из Венеции, где провел несколько лет на галерном флоте, был проэкзаменован Петром. Вот как это происходило, по его словам: "…государь, оборотив руку праву ладонью, дал поцеловать и при том изволил молвить: "Видишь, братец, я и царь, да у меня на руках мозоли, а все от того — показать вам пример и хотя б под старость видеть мне достойных помощников и слуг отечеству". Я, стоя на коленях, взял сам его руку и целовал оную многократно, а он мне сказал: "Встань, братец, и дай ответ, о чем тебя спросят, но не робей, буде что знаешь, сказывай, а чего не знаешь, так и скажи". И, оборотясь к Змаевичу (контр-адмиралу. — Е. А.), приказал расспросить меня, а как я давал ответы, то он изволил сказать Змаевичу: "Расспрашивай о высших знаниях". И по окончании у всех распросов тут же пожаловал меня в поручики в морские, галерного флота".

Спустя некоторое время произошло удивительное восхождение Неплюева по служебной лестнице, о чем он написал: "1721 года, генваря, в первых числах, был трактамент для всех бояр и для морских и гвардии офицеров, почему и я тут был. Мы, отобедав прежде, из-за столов встали, и я и со мною несколько человек вошли в ту камору, где государь сидел еще за столом; государь был очень весел и по малому времени изволил начать разговор, что ему потребен человек с италиянским языком — послать в Царьград резидентом. Александр Гаврилович (Головкин) отвечал, что он такого не знает, а Федор Матвеевич говорил, что он такого знает и очень достойного, но то беда, что очень беден. Государь отвечал, что бедность — не беда. "Этому помочь можно скоро, но кто тот такой?" Федор Матвеевич сказал: "Вон он за тобою стоит" — "Да их стоит за мною много" — сказал государь. Федор Матвеевич отвечал: "Твой хваленый, что у галерного строения". Он оборотился и, глядев на меня, изволил сказать: "Это правда, Федор Матвеевич, что он добр, но мне хотелось его у себя иметь". Я поклонился государю, а он, подумав, изволил приказать, чтоб меня во оную посылку назначить, и при сем из-за стола встали, а меня адмирал поздравил резидентом и взяв за руку, повел благодарить к государю. Я упал ему государю в ноги и, охватя оные, целовал и плакал. Он изволил сам меня поднять и, взяв за руку, говорил: "Не кланяйся, братец! Я ваш от Бога приставник и должность моя — смотреть того, чтобы недостойному не дать, а у достойного не отнять, буде хорош будешь, не мне, а более себе и отечеству добро сделаешь; а буде худо, так я — истец, ибо Бог того от меня за всех вас востребует, чтоб злому и глупому не дать места вред делать: служи верою и правдою! Вначале Бог, а при нем и я должен буду не оставить". Сие говоря, оборотясь, изволил молвить: "Кого ж я возьму на его место?" И с тем словом опустил свою руку, а я при сем целовал оную, и изволил от меня отдалиться".

Петр постоянно внедрял в сознание своих подданных мысль о том, что русскому человеку доступны все искусства и ремесла, только надо учиться, работать, а не лениться. В этом смысл просвещенного патриотизма Петра — западника и одновременно русского, православного человека. Его мысль была усвоена современниками и потомками, особенно в царствование его дочери — императрицы Елизаветы. Во время ее царствования, с середины XVIII века, наступила эпоха Просвещения, которая, воспользовавшись новыми идеями Вольтера, Даламбера и других энциклопедистов, тараном разрушила в Европе стены феодализма и Старого режима. В России идеи Просвещения выполнили другую роль: они способствовали развитию образования, распространению знаний, созданию инфраструктуры культуры и науки, возникновению университета, Академии наук и художеств, типографий, других культурных инициатив. Эта просветительская программа, космополитичная и интернациональная по своему содержанию, как-то естественно уживалась с патриотизмом, подчеркнутой любовью к России. Мысль образованных людей того времени проста: солнце знания светит одинаково для всех народов, а значит, русские — такие же, как другие народы; все народы в мире равны в борьбе с невежеством, Средневековьем, ксенофобией, изоляционизмом. И. И. Шувалов писал, что наше отставание от других наций в сфере культуры дало повод некоторым людям на Западе думать о неспособности России производить таланты, однако все дело в позднем начале обучения, что случилось не по нашей вине — столетия над нами было тяжкое иго монголо-татар, долго мешала самоизоляция. Это закончилось, и теперь задача русских — преодолеть комплекс национальной неполноценности, убедить просвещенную Европу, что русские способны делать то, чем гордятся другие.

При открытии Московской университетской гимназии в 1755 году Н. Н. Поповский обратился к студентам со следующими словами: "Если будет ваша охота и прилежание, то вы скоро можете показать, что и вам от природы даны умы такие же, какими целые народы хвалятся, уверьте свет, что Россия больше за поздним начатием учения, нежели за бессилием в число просвещенных народов войти не успела". Русский язык не хуже других, если ему и не хватает слов, то надо их взять у других народов (сейчас в русском языке 20 тысяч заимствованных слов и понятий, 4 тысячи из которых введены только при Петре). М. В. Ломоносов писал: "Я не могу довольно нарадоваться, что российский наш язык не токмо бодростью и героическим звоном греческому, латинскому и немецкому не уступает, но подобно оным, в себе купно природную и свойственную версификацию иметь может", то есть пригоден к сочинению стихов, что ученый и подтвердил. Люди были убеждены, что национальный характер не препятствует освоению нового. Как писал один государственный деятель елизаветинской поры, мы не должны бояться учиться у других народов: "Нам нечего стыдиться, что мы не знали об иных полезных воинских порядках, кои у неприятеля введены, но непростительно б было, если бы их пренебрегли, узнав пользу оных в деле". И главное — "Смело можно народ наш в рассуждение его крепости и узаконенного правительством послушания, уподобить самой доброй материи (глине), способной к принятию всякой формы, какую ей дать захотят". Только нужна просвещенная воля самодержавной власти.

Итак, просвещенный патриотизм Петра Великого нес в себе идею собственного совершенствования русского народа и не имел ничего общего с национализмом последующих времен, который строился на собственной исключительности и унижении других народов. Первый утверждал: "Мы, русские, не хуже других народов". Второй отвечал: "Мы, русские, лучше других народов". В этом — принципиальная разница.

Недоброжелатель:

Все сказанное Вами справедливо, но приложимо, видимо, к 1–2 процентам населения, а все остальные 98–99 процентов разве мыслили как Неплюев или Ломоносов? Черта с два! Петровские реформы повернулись к ним совсем не той стороной, которую видел И. И. Неплюев. Параллельно с усилением господства бюрократии происходили важные социальные перемены, суть которых сводилась к сужению прав и сокращению возможностей подданных. Я уже говорил об удушении экономики в результате ликвидации самого понятия "вольный" или "свободный" человек и последовательного искоренения этой категории из русского общества. В законодательстве состояние "вольности" приравнивалось к бегству, опасному для государства девиантному поведению. Каково — свободу считать девиантным поведением! Социальная картина предпетровской эпохи была совершенно иной. Довольно рыхлая структура общества имела множество промежуточных социальных состояний, унаследованных от Средневековья. Границы между сословиями были в достаточной степени размытыми, и между высшими служилыми "по отечеству" и низшими служилыми "по прибору" не существовало непреодолимой стены. Право и реальная жизнь обеспечивали активную социальную и территориальную мобильность.

Петровские реформы резко изменили прежнюю социальную структуру, разом ухудшив положение многих сословий. Причины этого связаны не только с недоверием Петра к элите, но и с начавшимися кардинальными реформами, неизбежно вызывавшими серьезные социальные последствия. Вместе с тем во многих действиях Петра нельзя не усмотреть сознательного желания разрушить старую социальную организацию, наказать "старину" в социальной сфере, отомстить прошлому. Именно этим объясняется столь жесткая позиция Петра в отношении Боярской думы. Однако и на этом преобразования не заканчиваются. Царь решился в корне изменить не только наличный состав высшего слоя служилых чинов, ранее называвшийся Государевым двором, но и сам принцип продвижения по службе. Впоследствии принцип личной выслуги был обозначен формулировкой "знатность по годности считать" и воплощен в Табели о рангах, созданной в 1722–1724 годах. Этот один из важнейших документов русской истории знаменует собой полный разрыв со старой чиновной иерархией. Несколькими указами утверждалось, что прежнего беспрепятственного движения наверх, к титулам и должностям, уже не будет, сыновья не смогут наследовать места отцов и должны начинать службу с низших должностей. В царской формуле был и второй смысл, который почему-то ускользает от восхвалителей Петра: понятие "годность" весьма расплывчато, ее определяют не только экзамены или выслуга, но и воля монарха, а иногда и его каприз. Таким образом, обнаруживалось усиление самодержавия в сфере социального регламентирования. Многие преемники Петра так и понимали "годность", благодаря чему их любимцы вслед за Меншиковым весело взбегали вверх по лестнице Табели о рангах до самой верхушки. Для других та же Табель значительно ограничивала прежнюю социальную мобильность, а порой делала ее просто невозможной.

Разрушение Государева двора было частью социальных преобразований Петра. Они меньше ощущались на низших ступенях служилой лестницы, где сильнее действовали общие тенденции распада служилого сословия, давно проявившиеся. Надо сказать, что служилые люди допетровской России не представляли собой единого сословия, даже несмотря на единую систему материального обеспечения их службы — поместье. Во-первых, они делились на две группы — "служилые по отечеству", то есть по происхождению, и "служилые по прибору", то есть по набору. Если путь в служилые по прибору был открыт любому свободному человеку, то у служилых по отечеству использовались свои, традиционные формы определения "годности" кандидата: местничество, традиции службы, клановая борьба, интриги, высшее покровительство и т. п.

Во-вторых, все служилые делились на чины "московские" и "городовые", то есть провинциальные. Первые входили в Государев двор и как царские приближенные пользовались привилегиями, пожалованиями, недоступными скромному уездному сыну боярскому. Среди городовых служилых (как по отечеству, так и по прибору) также не было равенства: более высокое положение занимали служилые центральных уездов, пониже — служилые по отечеству окраинных районов.

Когда под воздействием Петровских реформ служилое сословие начало стремительно распадаться, то разломы прошли как раз по тем самым трещинам, которые существовали исстари: московские дворяне стали "царедворцами", а потом и "шляхетством". Они откололись от общей массы служилых по прибору по всей стране и служилых по отечеству окраин. Началось формирование хорошо знакомого нам по русской классической литературе дворянства. Несомненно, что это происходило под строгим присмотром Петра, который сознательно, под видом соблюдения принципа "годности", принижал статус высших слоев служилых людей, уравнивал родовитых бояр (а иногда и ставил их ниже) с безродными Меншиковым или Ягужинским. Впоследствии это вызывало явное недовольство прежней родовитой элиты, которое, впрочем, выражалось только в виде "письменного ворчания" князя М. М. Щербатова и не привело к организации Фронды.

Тяжелее оказалась судьба провинциальных служилых людей. В ходе подушной переписи на юге России неожиданно бо́льшая часть однодворцев — служилых по отечеству (включая титулованных) — была освобождена от военной службы и обложена подушной податью наряду с их крестьянами. Так появились "крестьяне-князья", титулованные нищие, вроде князя Мышкина из "Идиота". Главная причина включения их в тягло состояла в том, что они вели крестьянский образ жизни и, как писал в 1724 году ревизор Азовской губернии А. А. Мякинин, "однодворцев причесть к помещикам невозможно, ибо оне, хотя и имеют по стольку дворовых людей, но только самой мизерства, понеже они и сами земледельцы и потому положены в подушный оклад и потому равны они тем своим людям". Резкое понижение социального статуса однодворцев было связано и с военной реформой. В ходе ее на юге России были образованы специальные территориальные ландмилицейские полки, заменившие собой налаженную веками службу служилых по прибору по охране рубежей.

Включение служилых по прибору в подушную подать означало, что отныне старая служилая корпорация распалась на две части: податную и неподатную. Привилегированное положение заняли царедворцы, московские дворяне, большая часть служилых по отечеству. Однодворцы не превратились в самостоятельную социальную группу. Они были включены в новое сословие, которое Петр создал росчерком пера в 1723 году: на заседании Сената царь предписал объединить черносошных крестьян Русского Севера, инородцев Поволжья, пашенных крестьян Сибири, однодворцев Юга в сословие "государственных крестьян". Тем самым подчеркивалось, что невладельческие, негородские группы сельского населения, составлявшие одну пятую населения России, лишились неопределенного (читай — свободного) состояния и объявлялись принадлежащими государству, которое с них стало взимать подушную подать в увеличенном размере. В денежном исчислении она была эквивалентна повинностям крепостных крестьян, иначе говоря, государство объявило себя помещиком свободных категорий населения, а в сущности закрепостило их. Это решение хорошо вписывается в общий процесс лишения русского общества свободы. Конечно, положение государственных крестьян было несравнимо легче крепостного крестьянства, но все же создание новой сословной категории привело к значительному ужесточению для них государственного, фискального контроля, к ограничению юридических прав и возможностей их как вчера еще свободных людей. Переход прежде свободного населения в разряд государственных крестьян демонстрировал снижение их статуса до статуса "подлого", платящего подушину народа. Привязанные к тяглу, фактически лишенные свободы передвижения и социальной мобильности, государственные крестьяне становились, в сущности, крепостными государства. Из этого резервуара самодержцы постоянно брали рабов для подарков своим сановникам и фаворитам. Естественно, это лишило Россию той свободы, которая была присуща ей в допетровский период.

Проводя податную реформу в деревне, петровские ревизоры столкнулись с проблемой статуса дворовых, состоявших в значительной степени из холопов, многие из которых имели право перейти из холопства в свободное, то есть неподатное, состояние. После некоторых колебаний у Петра вызрело решение включить всех дворовых в подушный оклад, "дабы вечно с крестьянами" им быть в тягле и зависимости от помещика. Петр исходил из фискальных соображений, желая лишить недобросовестных владельцев возможности утаивать крестьян под видом дворовых.

Последствия этого оказались совершенно непредсказуемыми, не для казны, конечно, а для крестьян. Мало того, что холопы утратили возможность выйти на свободу, как это бывало раньше, особенно по смерти господина, завещавшего совершить богоугодное дело — отпустить на волю рабов. С ликвидацией тысячелетнего института холопства обязанности по обработке надела помещика и ведению его хозяйства легли на плечи крестьян. Ученые фиксируют в послепетровское время резкое увеличение барщины и прочих отработок. Они были настолько значительны, что постепенно достигли пределов человеческих и временных возможностей — свою пашню крестьянину приходилось пахать ночью или в праздники — все остальное время занимала работа на помещика, которую раньше выполняли холопы. Холопье право (читай — право владельца обращаться с человеком как с рабом) теперь распространилось на крестьян, что, с одной стороны, вело к ужесточению крепостничества, появлению его ужасных, немыслимых в допетровское время, садистских форм (вспомним Салтычиху), а с другой — меняло структуру землепользования. В ряде районов страны в XVIII веке владельцы забрали себе наделы крестьян, а за работу на барщине давали им месячину — ежемесячный продовольственный паек. Так началось превращение крепостного в обыкновенного американского раба. Последствия отчуждения крестьянина от земли мы испытываем до сих пор — равнодушие, недобросовестность, наплевательское отношение к делу и прочие столь характерные и для нашего общества пороки. Да, если по этимологическим и фразеологическим словарям сравнить значение русских слов "работа" и "работать" с тем, как они трактуются в английских, французских, голландских словарях, то хорошо заметно преобладание в нашем языке негативных коннотаций: "Работа не волк — в лес не убежит", "горбатиться".

Городским категориям населения пришлось не легче сельских. В 1721–1722 годах Петр задумал грандиозную городскую реформу, "дабы всероссийское купечество, яко рассыпанную храмину, паки собрать". Это "собирание" понималось прежде всего как насильственное возвращение всех тяглецов в посады, откуда они по разным причинам вышли согласно прежним законам. Так и было сделано в ходе ревизии подушных сказок. 25 мая 1722 года император решил вообще запретить купцам переезжать из города в город, что вызвало протест купечества. Только угроза парализации торговли вынудила Петра отступить.

Царь стремился коренным образом изменить, унифицировать социальную структуру города с помощью магистратов, цехов, гильдий. Эти выросшие на Западе в течение столетий институты были разом перенесены на русскую почву. 16 января 1721 года жители русских городов проснулись членами гильдий и цехов. Это было сделано по силе регламента Главного магистрата, а ревизоры подушной переписи приступили к "расписыванию" городского населения по гильдиям и цехам. Делалось это, как у нас часто бывает, грубо, формально, непродуманно. Основной целью образования цехов и гильдий было вовсе не развитие торговли и ремесла, а решение сугубо фискальных проблем. Власти стремились, чтобы все городские жители были положены в оклад подушной подати. Выполняя своеобразный "план" по сколачиванию новой городской структуры, ревизоры включали в гильдии и цехи нищих, крепостных работников и т. д. В итоге в некоторых городах до 45 процентов "гильдейского купечества", то есть включенного в гильдии и цехи, занимались… неквалифицированным трудом и не имели никакого отношения ни к коммерции, ни к ремеслу. Увеличение числа "гильдейских купцов", "мастеров и подмастерьев" означало только одно — на состоятельных членов посадской общины ложились новые налоги. При этом власти не отменили архаичной круговой поруки при сборе налогов. Так благое дело развития городских институтов сразу же превратилось в фикцию, вылилось в искусственное расширение числа городских плательщиков, что стало одной из важных причин (наряду с прочими пороками торгово-промышленной политики Петра, о которых было уже сказано) обеднения купечества, исчезновения многих купеческих домов и фамилий.

Чтобы предотвратить переход крестьян в города — обычное, естественное и не запрещенное для предпетровской эпохи явление, было разработано законодательство о так называемых "торгующих крестьянах". Согласно ему, крепостной крестьянин, чем бы он ни занимался и сколько бы лет ни жил в городе (хоть всю жизнь!), оставался собственностью владельца, который разрешал ему торговать, собирал с него оброк, но при этом не давал ему свободы и возможности закрепиться в городе. Теперь эту систему поддерживало государство. Таким образом, воздух русского города не делал крепостного свободным, в отличие от западных городов, где со времен Средневековья бывшие зависимые крестьяне становились свободными ремесленниками и предпринимателями.

Так процесс развития русского города по европейскому пути был существенно затруднен петровской реформой. Затормозила этот процесс и новая структура управления городами. Образованные в них магистраты сразу же стали бюрократическими учреждениями, подчиненными Главному магистрату — коллегии по управлению городами. Представители купечества, как и раньше, привлекались для исполнения административных обязанностей и несли материальную ответственность за успех порученного им дела. Ни о каком подлинном самоуправлении городов и речи не шло. Словом, забудьте о Магдебургском праве навсегда!

Трудно назвать сословную группу русского населения, которой бы не коснулись реформы Петра. Его преобразования преследовали цель коренной реконструкции социального строя России. Свое социальное строительство Петр называл "произведением подданного всероссийского народа", которое в сущности было крепостным "произведением", всеобщим, тотальным закрепощением народа России.

Почитатель:

Да что Вы об одном и том же! Будто допетровская Россия была этаким оазисом свободы, а Петр ввел самовластие и крепостное право для всех. Забудем об Иване Грозном — это случай, как говорится, клинический. А возьмем "тишайшего" Алексея Михайловича — не он ли приказал без суда и следствия заморить до смерти в зловонной яме в Боровске боярыню Ф. П. Морозову и ее сестру, не он ли в списке явившихся на смотр дворян вдруг собственноручно всем поменял имена: был Иван, стал Федор, был Илья, стал Степан. Зачем? Историки до сих пор найти объяснения не могут — видно, просто государев каприз, то, что Пушкин назвал "куда подует самовластье".

Разве Петр ввел крепостное право, разве не до него было принято Соборное уложение 1649 года, окончательно прикрепившее крестьян к земле и установившее бессрочный сыск беглых? В этом смысле он продолжал линию своего отца. А иначе никак нельзя! Да, можете сказать, что в Швеции, с которой Петр копировал государственные институты, к этому времени уже не было крепостных крестьян, что королевское правительство провело редукцию помещичьих земель и тем самым способствовало их развитию, не говоря уже о создании удобной, экономной для государства "поселенной системы" содержания армии за счет собственников земли. Но в России на этой стадии развития освобождение крестьян не представлялось возможным. Широкие массы дворянства не приняли бы этой меры. Даже гуманная Екатерина II, с омерзением смотревшая на крепостников, писавшая о несправедливости рабства людей, которые рождаются свободными, говорила, что отмена крепостного права невозможна, что во всей стране даже в эпоху Просвещения не найдется и пяти человек, понимавших порочность крепостничества, что если бы она заикнулась об этом, то ее бы "закидали камнями". В культуре дворян того времени глубоко укоренилось представление о том, что "хамы и хамки" даны им в полную собственность в виде живого имущества. Ужасы пугачевщины с ее анархией и кровопролитием леденили кровь дворян даже во времена Пушкина, являя в их глазах пример того, что значит дать крестьянам свободу. А о Петре и его эпохе нечего и говорить.

Но все же согласитесь, что социальное конструирование Петра несло в себе и положительные начала. Речь идет прежде всего о создании правящего класса нового типа — дворянства. Вот Вы говорили, что Боярская дума так и не превратилась в палату пэров или лордов. Да как это могло произойти, когда в допетровской России не было аристократии? Мы по социологической привычке, поглядывая на Запад, подчас называем наших допетровских бояр аристократией, "боярской аристократией". Да полно! Не были они аристократами, их приверженность к местничеству определялась заботой о том, чтобы за столом государя или на службе кто-то другой не сел выше тебя и тем самым не унизил твой род опять же на службе государю. Давно уже замечено (Ю. М. Лотманом, в частности), что социальная структура верхов строилась не по принципу вассалитета, а по принципу "вручения себя" государю как хозяину. Это выражалось в обязательной формуле подписи под челобитной: "Холоп твой, пав на землю, челом бью, княж" такой-то.

Недоброжелатель:

Не забудьте сказать, что Ваш Петр приказал в челобитных слово "холоп" заменить на слово "раб". Отлично!

Почитатель:

Иерархия подданства в европейских странах выстраивалась по принципу "вассал-сюзерен", а в России — как иерархия "государевых рабов", в равной степени бесправных перед лицом государя — ведь этот термин идентичен термину "хозяин". Данные различия в значительной степени связаны с тем, что в России исторически так и не сложилась аристократия. Подлинным несчастьем в этом смысле было монгольское нашествие. Как показали исследования В. Б. Кобрина и А. Л. Юрганова, в боях с захватчиками погибло много, если не большинство Рюриковичей, очень близких по своему статусу и мировосприятию западноевропейскому рыцарству и аристократии. На протяжении последующих веков оставшиеся ростки аристократии с редким постоянством уничтожали сначала татарские ханы, потом князья в братоубийственных распрях и, наконец, цари.

Да и вся обстановка ордынского ига, в которой рождалась Московская Русь, делала невозможной укрепление аристократии. Как известно, усиление королевской власти в Европе не сопровождалось регулярным и поголовным истреблением рыцарей, герцогов, графов и баронов, а практика постоянных съездов аристократии постепенно вылилась в учреждения типа "палаты пэров", которые органично вошли в систему сословного представительства и высшего государственного управления независимо от политического режима — от абсолютизма до парламентского правления. Вся история объединения Руси вокруг Москвы была непохожа на формирование, например, Французского королевства вокруг Иль-де-Франс. Даже уделы Великого княжества Московского не походили на вассальные королям герцогства, поскольку напоминали улусы, как и сама Московская Русь была Русским улусом Золотой Орды с соответствующими ей системой властвования и менталитетом. Ордынское влияние тлетворно действовало на мироощущение знати. Зная историю возвышения и гибели царя В. И. Шуйского, разве можно назвать его настоящим аристократом? А ведь после смерти царевича Дмитрия в Угличе он был самым прямым и единственным потомком Рюрика. Тем не менее он прожил гнусную жизнь высокопоставленного раба, без чести, без совести, без мужества, будучи при этом многократным клятвопреступником, под конец, в плену, целовавшим руку тогдашнему врагу России — польскому королю!

Даже местничество, в котором можно увидеть элементы аристократизма, не устраивало самодержавие. Когда в 1682 году при царе Федоре Алексеевиче было принято решение сжечь все разрядные книги, власти заботились не о введении принципов, например, всесословности, а об устранении неудобств управления, ибо распря за "места" мешала военной и гражданской субординации. И "аристократы" покорно смотрели, как в железных клетках сжигают разрядные книги — свидетельства их истинной родовитости.

В этих условиях Боярская дума никак не могла стать "палатой пэров", ибо, во-первых, в допетровской России так и не возникли сословный строй, отчетливое корпоративное сознание и сословная организация, а во-вторых, принцип формирования Думы был совсем другим — представители древних родов туда попадали не по знатности происхождения, а как служилые люди высокого ранга вместе с редкими выдвиженцами из дворянских низов и одаренных приказных, а также в качестве родственников царя и царицы. И все вместе они позиционировали себя как "холопи государевы", как "царедворцы".

Нужно ценить петровскую "социальную революцию", создавшую новое дворянство, которое поначалу называлось "шляхетством" — в этом прямая отсылка к польскому дворянству, известному своей свободой и высоким понятием о дворянской чести. Поэтому не случайны были события начала 1730 года, свидетельствующие о стремительном, буквально за несколько лет, появлении русского дворянства не как категории служилого класса ("городовые дворяне"), а как людей с четкими представлениями о личной, дворянской чести, с требованиями уважать их достоинство, не отнимать собственность без суда, не подвергать опале без причины и т. д. Дворянские проекты 1730 года о государственном переустройстве России — это Вам не униженные коллективные челобитья служилых дворян XVII века. Появилась и возможность защитить личную дворянскую честь — дуэли. Это Вам не боярский мордобой на лестнице Кремлевского дворца по поводу "мест" за царским столом. Не будет преувеличением сказать, что создание Петром дворянства нового типа стало первым шагом в эмансипации России…

Недоброжелатель:

Остановитесь! Вы что, забыли, чем кончился 1730 год? "Всероссийской помещицей" Анной Иоанновной да Бироном с бироновщиной — весьма жестким политическим режимом. Вспомните судьбу воспетого Рылеевым и Лажечниковым "борца за свободу от иностранного засилия" А. П. Волынского, который, кстати, таковым не был и пресмыкался перед тем же Бироном, пока не возомнил себя выше временщика, за что и пострадал. Неподатное состояние действительно стало привилегией дворянства России, но не будем преувеличивать его значение. Освобождение нового сословия от тягла не означало свободы от массы других, весьма тягостных обязанностей. Условия существования дворянства стали более суровыми, чем те, в которых жили служилые по отечеству в XVII веке. Вся жизнь дворянина Петровской эпохи с ранней юности, когда ему полагалось являться на смотры недорослей, отправляться за границу на учебу, была подчинена государству. До самой старости они были обязаны постоянно, дисциплинированно служить в военных и гражданских чинах без права покидать службу и отлучаться в свои деревни. Если какой-нибудь израненный дворянин-инвалид приходил на своей деревяшке на смотр в Военную коллегию, государь (а он не пропускал ни одного смотра) определял его не домой, в поместье, а в коменданты какой-нибудь захолустной крепости. Когда в 1725 году Петр умер, на одного армейского полковника донесли, что тот на вопрос, почему он не был на похоронах государя, ответил: "А что мне там делать, меня в деревню отпустили", то есть он получил возможность для длительного пребывания в своем владении. Петровская социальная политика вымела подчистую из дворянских гнезд молодежь и даже стариков, суровы были наказания за попытки избежать службы или смягчить ее бремя. Отъем имения, лишение дворянства, телесные наказания, тюрьма и каторга — таков был удел представителей сословия, которое применительно к петровским временам в советской науке по недоразумению называлось "господствующим классом".

Права дворян на земле- и душевладение, которые должны были бы характеризовать господствующее положение, в действительности были весьма эфемерны. Частной собственности на землю не существовало. Это Вам не Англия, не Шотландия, где перескочивший границу своих владений преступник-дворянин был недоступен для преследовавшего его констебля, который мог пересечь границу частных владений только по решению суда, вынесшего соответствующее решение. В России вся земля была государевой — и в деревне, и в городе. При строительстве Петербурга не раз бывало, что людей, построивших свой дом, прогоняли на другое место: дом свой можешь, конечно, забрать, а земля — государева, она ему нужна для других целей. Земельное владение (да и движимое имущество) любого подданного в мгновение ока могло быть отписано в казну. Часто бывало, что обвиняемому еще не вынесли приговора, а его земля уже отдана новому владельцу. Историк П. В. Седов, изучая влияние реформ Петра на русское общество, заметил, что именно с Петровских реформ власти на все возражения плательщиков на немыслимо тяжелые налоги, изнурительные повинности, на беззаконные поборы в ответ получали одно: "Все-де ныне государево!" Этим универсальным выражением "они заменяли разом и справедливый суд, а заодно и объяснения, почему подданные должны были нести разные формы новых повинностей или почему следует предпочесть государев интерес частному".

Пользоваться собственностью, а тем более распоряжаться ею также было затруднительно. Ни одно завещание крупных землевладельцев не признавалось законным, пока его не одобрит государь, который, бывало, менял волю покойного по своему усмотрению. Важную роль в этом ограничении сыграл петровский указ от 23 марта 1714 года о единонаследии, навеянный западноевропейским законодательством о майорате. Обычно в литературе пишут, что этот указ поставил точку в процессе слияния вотчины и поместья, которые отныне становились единым "недвижимым имением", и что это было сделано "в интересах дворянства". Очень сомнительный вывод, ибо, во-первых, ликвидировалось старинное юридическое понятие "вотчина" как земля, принадлежавшая владельцу по наследству, а не выделявшаяся ему на время службы как поместье. Впрочем, этим закончился длительный процесс слияния вотчины и поместья в интересах государства: недаром формой наказания служилого был "поворот вотчины в поместье", с тем чтобы легче его конфисковать.

Почитатель:

Между прочим, коллега, это было начато как раз в столь обожаемом Вами XVII веке.

Недоброжелатель:

Во-вторых, помещик лишался права свободно распоряжаться владением и был обязан завещать его лишь одному из сыновей. Поэтому остальным сыновьям, лишенным права на долю отцовского наследства, приходилось рассчитывать на службу как единственный источник пропитания. Позже был принят закон, препятствовавший продаже части имения для обеспечения этих дворян денежным наследством. Таким образом государство ограничило право помещиков на свободу купли-продажи владений. Были и другие существенные ограничения, вроде запрещения дворянину жениться до окончания учебы, принудительное поселение на острове Котлине, а потом на Васильевском острове.

Почитатель:

И все же я настаиваю на своем выводе: преобразования Петра привели к возникновению нового русского дворянства европейского типа, для которого понятия личной чести, человеческого достоинства стали выше родовой чести, поэтому их отстаивали со шпагой на дуэли. Как ни странно для Вас звучит, но именно благодаря ему в России были заложены основы гражданского общества — ведь дворянство стало первым эмансипированным классом России, с появлением его сословных прав и привилегий стали развиваться свободы других сословий.

Пока Вы говорили о законе 1714 года (который, как Вы забыли упомянуть, был отменен во времена Анны Иоанновны), я открыл вот такой документ: "1) Все, находящиеся в разных наших службах дворяне могут оную продолжать сколько долго пожелают и их состояние им дозволит…; 4) Кто ж, будучи уволен из нашей службы, пожелает отъехать в другие европейские государства, таким давать нашей Иностранной коллегии надлежащие паспорты беспрепятственно; 5) Продолжающие службу, кроме нашей, у прочих европейских государей российские дворяне могут, возвратясь в отечество свое, по желанию и способности вступить на ваканции в нашу службу… Но как мы сие наше всемилостивейшее учреждение всему благородному дворянству на вечные времена фундаментальным и непременным правилом узаконяем, то в заключении сего мы, нашим императорским словом наиторжественнейшим образом утверждаем навсегда сие свято и ненарушимо содержать в постановленной силе и преимуществах". Это знаменитый "Манифест о даровании вольности и свободы всему Российскому дворянству", подписанный императором Петром III 18 февраля 1762 года. Можно спокойно назвать его важнейшим документом русской истории, с него начинается долгий процесс эмансипации русского общества — освобождения его от тяжкого давления государства.

Да, и почти вся русская интеллигенция вышла из дворян. Открываешь списки петровских дворян, вытащенных им за волосы к службе и свету, и как будто видишь каталоги библиотек, музеев, галерей, консерваторий. В начале — Аксаков, Анненков, Апухтин, Балакирев… В середине — Мусоргский, Скрябин, Сомов, Столыпин, Полонский, Пушкин… А в конце — Чаадаев, Чаплыгин, Яблочков, Языков, Якушкин и т. д. Тут вся русская культура!

Недоброжелатель:

Да, этот Манифест — воодушевляющий документ. Правда, там есть слова о том, что наследники императора, даровавшего вольности дворянству, все-таки "в отмену сего в чем-либо поступать могут". В этом и есть самовластие — следующий монарх может на эти "фундаментальные" бумажки наплевать, что и сделал император Павел I, продолжавший сечь своих высокородных подданных, как некогда делал его великий предок, а также унижать, ссылать без суда и следствия.

Неужели не ясно, что социальная реформа Петра служила не возвышению дворянства, а оформлению его новой структуры, организованной на так называемой "регулярной основе"? "Регулярство", "регул", "правило" — вот что не сходило с уст Петра. "Регулярство" стало важнейшим элементом политического и правового сознания, критерием и гарантией действенности структур власти, а вместе с тем и главным принципом социальной политики, социального реформирования. Только в режиме "регулярства" могли функционировать и правительственный аппарат, и новая служилая структура общества, поделенная на новые сословия и сословные группы. В основе такого режима лежала доктрина этатизма, по которой власть государства становилась тотальной, всепроникающей. Петровская эпоха, унаследовав ограничения, характерные для русского средневекового общества (то, что они были, я не отрицаю и XVII век не идеализирую, но лишь хочу показать, что выход из него мог быть и в другую дверь), внесла такие важные изменения в социальную политику, систему общественных отношений, в обыденную жизнь людей, что исследователи говорят о создании Петром регулярного полицейского государства, в котором и не пахло свободой.

Полиция понималась не только как учреждение, но и как система отношений, образ универсального мышления, предусматривающий, что жизнь общества находится под доброжелательной, но пристальной и всепроникающей опекой государства. Конечно, господство полицейского начала не было самоцелью петровского государства. С помощью "регулярства" достигалась победа над "стариной", ассоциируемой с "неправильностью", отсталостью, дикостью. Но одновременно полицейский режим обеспечивал контроль за обществом, гарантировал эффективность работы аппарата и всей служилой структуры. Одним из важнейших элементов полицейского режима стало признание того, что в обществе не может быть людей, находящихся вне трех отчасти дублирующих друг друга систем: крепостной, податной и служилой. А для нетрудоспособных была предусмотрена также система государственного призрения. Иначе говоря, петровское государство не допускало существования свободы вообще!

Конечно, понятие "тотальное" применять к Петровской эпохе можно только условно, с оглядкой. Но без него трудно охарактеризовать массовые акции с применением военных по проверке населения, вывозу или сгону беглых с мест их проживания во время ревизий. Тотальный характер приобрела и борьба с вольными, гулящими и нищими. В системе полицейского контроля за населением с успехом использовались и новые, и старые институты. Вот Вы, ссылаясь на принцип историзма, объясняли невозможность отмены крепостного права, но не сказали, что его жесткие ограничения в перемещении органично были использованы системой контроля и фиска нового петровского государства, что стало гарантией сохранения крепостного права на века. Да это и неудивительно, ибо все в петровской России в той или иной степени стали крепостными.

Согласно основополагающим документам, регулирующим взимание подушной подати, — "Плакату" и "Инструкции земскому комиссару", помещик был теперь не просто владельцем ревизских душ, а нес материальную ответственность за их платежи, был обязан контролировать их поведение, выдавать им паспорта на выход для заработков. Новая система искусственно поддерживала существование крестьянской общины, для того чтобы с помощью традиционной круговой поруки обеспечить выплату податей, отправление повинностей, рекрутский набор, удержание крестьян от побегов.

Новым элементом в системе полицейского контроля стала и армия. За основу размещения армии Петр взял "поселенную" систему Швеции, где военные жили на своих участках и для участия в походах или маневрах получали вспомоществование от местного населения. Как и в других случаях с использованием иностранного опыта, Петр выплеснул с водой ребенка: разместив армию в дистриктах среди крестьян, он придал военным полицейские, надзирательно-карательные функции. Согласно "Инструкции полковнику", офицеры были обязаны с земскими комиссарами взимать с крестьян подушную подать, препятствовать крестьянским побегам, подавлять возможные волнения, контролировать перемещение посторонних через дистрикт, где стояли роты. Ту же цель преследовала установленная в 1724 году система паспортов для крестьян. Отныне человек, обнаруженный без паспорта или с просроченным паспортом, подлежал преследованию как беглый, что приравнивалось к преступнику.

Конечно, в своей регламентации он руководствовался принципами рационализма, прагматизма. Но, обращаясь ко всем сторонам жизни, Петр, кажется, утратил чувство меры, сделал "регулярность" тотальной. Она порой напоминает литературные фантазии от Кампанеллы до современного английского сериала "Черное зеркало". Петр работал в том же направлении, создавая во всех сферах русской жизни тотальный, поистине устрашающий общественный порядок.