Петр Первый: благо или зло для России?

Почитатель:

Согласен, империя не самое лучшее из геополитических творений человечества. Но что поделать! Россия не первая и не последняя империя в мире. Полистайте страницы мировой истории, и увидите, что все великие народы с неизбежностью прошли через имперский отрезок своего развития. Мысленно представьте себе карту Европы и пройдите по ней слева направо: португальцы, испанцы, французы, голландцы, англичане, австрийцы, немцы, датчане, шведы, турки, итальянцы были имперскими народами! Ныне на эту роль претендуют американцы, завтра, может быть, китайцы. Так чем же наши были хуже?

А по поводу имперского идиотизма — кто его смог избежать? Чем адмиралы Непобедимой армады лучше нашего адмирала Рожественского — антигероя Цусимы? Да и кто в империях берег своих солдат? Все эти "гуманитарные разговоры" — от незнания исторических реалий, от непонимания принципов историзма. Отношение к солдату во все времена было как к пушечному мясу. И действительно, лошадь было труднее подготовить к войне, чем человека. Кроме того, не будем обольщаться касательно глубинных целей тогдашних вооруженных конфликтов. Везде имперские войны велись ради наживы и трофеев — только упертые марксисты считали, что дворяне жили за счет ренты, эксплуатации крепостных крестьян, а на самом деле — за счет военных трофеев, грабежей других народов. Таким уж несовершенным было человечество.

Давайте откажемся от пошлого толкования колониализма на основе марксистской догматики и примитивного европоцентризма. Да, такие имперские проявления, как работорговля и уничтожение коренных народов, по современным понятиям отвратительны, но нельзя же все мерить на современных атомных весах морали! Да и однозначность — фикция. Известно, что англичане-колонизаторы в начале XX века воевали против независимых бурских республик Трансвааль и Оранжевая. Их борьба против имперского монстра встречала всеобщее сочувствие в тогдашней Европе. Между тем буры защищали не только свою независимость, но и свое право на антигуманное, просто скотское отношение к коренному чернокожему населению, поэтому англичане-империалисты в имманентном для имперского сознания стремлении расширить пределы своих колоний невольно выступали в прогрессивной роли борцов с ужасами рабства.

Словом, имперские периоды в истории разных стран не были так уж безусловно плохи, а империи не всегда оказывались вульгарными "тюрьмами народов". Очень часто имперская власть спасала народы от взаимного уничтожения, в чем она не была заинтересована главным образом по прагматическим причинам. Военное могущество империй, прочность их власти были гарантами безопасности подданных. Жить в империях было спокойнее, чем в мелких, враждующих друг с другом, обособленных региональных государствах. Комфорт и роскошь императорского Рима достигались благодаря его могуществу: оно гарантировало процветание культуры, обеспечивало безопасность границ и покой внутри государства.

Россия по своему происхождению и местоположению не может быть мелким государством, маленькой страной. Своими пространствами она просто обречена быть империей. Да, "имперскость" будто бы заложена в генах народа, в его сознании, самовосприятии. Что в этом плохого? Это присуще и другим народам. Как-то во время прогулки по Лондону пожилая английская пара, узнав, что мы из России, дружно воскликнула: "Россия? Мы так похожи, ведь мы — тоже империя!" Да, русскому человеку нужен простор, большое пространство для жизни. Оно как будто коррелируется с тем, что называют "широтой русской души". И сколько бы ни смеялись над этим понятием, оно реально, оно существует! Русский человек считает безбрежные пространства своей страны ее главным богатством, всегда радуется ее расширению и весело смеется высокопоставленной шутке, что "границы России нигде не заканчиваются"! Это неотторжимая часть нашего менталитета. Даже большевики, мечтая создать Всемирную советскую социалистическую республику, ее столицей выбрали Москву. Естественно, в народном сознании плох был тот русский государь, который хотя бы толику землицы не присоединил к наследию славных "собирателей" — Ивана Калиты, Ивана Грозного, Петра Великого. Именно поэтому утрата приобретенных предками территорий в начале 1990-х годов и воспринимается миллионами как унизительное поражение. В народном сознании Горбачев навсегда будет носить клеймо предателя истинных интересов России, читай — империи.

Известно, что созданный Петром Великим Санкт-Петербург казался приезжим иностранцам, привыкшим к уютной тесноте средневековых городов Европы, чрезвычайно пустынным. А между тем для русского человека широчайшие проспекты и площади были символом простора и величественности огромной империи. Город и правда был "фасадой империи", и петровский дом, Зимний дворец, умышленно был построен на первом твердом куске невской земли, а за ним на тысячи верст, до самого Тихого океана тянулась самая большая в мире страна — Россия.

При этом надо заметить, что империи по своей природе космополитичны. Они смешивают народы между собой, соединяют их в единую цивилизованную имперскую нацию с интернациональными верхами и просвещенными классами. Благодаря космополитическому климату империи происходит взаимопроникновение и взаимообмен культур разных народов, представители которых вольно или невольно становились строителями государства, империи. Для подданного российского императора не важно, кто он по социальному или национальному происхождению: шотландец Барклай, грузин Багратион, датчанин Даль, еврей Гинзбург, татарин Юсупов, армянин Лорис-Меликов, турок Кутайсов, немец Витте. И даже не так уж важно, православный он или человек иного вероисповедания. Главное, чтобы он признавал власть российского императора.

А русский язык? Он действительно не только служил бюрократии и православной церкви, но и обеспечивал (подобно нынешнему английскому, а раньше — французскому) эффективное межнациональное общение, нес народам империи знания, культуру, как правило передовую. Кто бы узнал о великом киргизском писателе Чингизе Айтматове, если бы он не опубликовал свои романы по-русски, как и многие другие авторы? Да представьте себе Гоголя, пишущего по-украински! Но для нас ценно и то, что благодаря Петру и созданной им империи русская культура обогатилась культурами других народов и приобрела мировое значение. Русская душа через Толстого, Достоевского, Чехова, Чайковского, Стравинского и многих других творцов имперской культуры стала понятной и близкой всему миру.

Недоброжелатель:

А почему Вы считаете, что для обладания культурой мирового значения надо непременно становиться кровожадной империей, вечно стремящейся завоевывать новые территории и подавлять другие народы, держать в страхе соседей? Сколько мы знаем примеров обратного! Разве Древний Рим, при всем великолепии его имперской культуры, был особенно оригинален? Разве он создал такие же шедевры человеческого духа, как в завоеванных им крошечных полисах Древней Греции? Не существовало никакой империи в средневековой Италии, когда там, в городах Тосканы, расцвела культура Возрождения, плодами которой мы питаемся и по сей день. А сколько было попросту кровожадных империй — от империй Аттилы, Чингисхана до Рейха Гитлера, не принесших ощутимой пользы мировой культуре! Наконец, я думаю, что русская культура вовсе не нуждалась в имперской оболочке. Толстой или Достоевский были бы так же востребованы мировым сообществом, как и писатели и художники полисов Греции и городов Италии.

И потом, что за безумное почитание "имперского пространства", большая часть которого не освоена и не приспособлена для проживания (среднегодовая температура по стране составляет +3 градуса). Но при этом жажда приобретения новых территорий (или, точнее, "возвращения утраченных") не утихает. Я порой ушам своим не верю, когда образованные и умные люди начинают с некоей "ностальгией" говорить об "утерянной" нами Аляске. Истинный "плач по Аляске"! Причем в Сети широко расходятся "шутки" про "Ice-Крым": "Крым наш — Аляска на очереди!" С ее продажей США связано немало слухов, которые периодически обсуждаются в нашем обществе. Многие искренне считают, что при покупке Аляски американцы дали русским чиновникам гигантские взятки. До 1967 года говорили, что Аляска была лишь дана в аренду на 99 или 100 лет. Энтузиасты ее возвращения России "нашли" и формальный предлог "вчинить иск" американцам. Оказывается, в договоре было сказано, что Аляску намеревались не "to sell" (продать), а "…to cede to the United States…", причем выражение "to cede" (буквально — передать, уступить) можно понимать как передачу контроля. На этом основании делается вывод, что Аляска лишь передана в физическое управление США, юридически же она по-прежнему принадлежит России, и предлагается обсудить сакраментальный для России вопрос: "А деньги где? Где деньги-то?" Истинно, нет предела человеческой глупости и имперскому аппетиту!

Экономический прорыв?

Почитатель:

Совершенно бесспорно, что при Петре Великом Россия сделала мощный, невиданный по темпам, масштабам рывок в своем экономическом развитии. Нет смысла отрицать, что победы армии были бы невозможны без преобразований в экономике, промышленности. Как уже отмечалось, в XVII веке железо привозили либо из Швеции, либо с небольших заводов Тульского уезда, построенных голландцами. Но с началом войны о шведском железе пришлось забыть (накануне успели получить от короля Карла XII в подарок только триста пушек), а своего металла катастрофически не хватало. Спасибо голландцам, готовым продавать свой товар хоть самому черту: они и помогли с сотнями тысяч стволов, замков и курков к ружьям. К тому же армия нуждалась не только в оружии, но и в одежде, обуви, амуниции. Значит, необходимо было строить фабрики и на них шить сукно для мундиров, валять фетр для шляп и треуголок, выделывать кожи для обуви, амуниции и лошадиной упряжи, ткать полотно для парусов, крутить пеньку для канатов, молоть порох и делать многое другое. Словом, война стала главным стимулом технического прогресса.

Военные нужды были так велики, что потребовалось срочное строительство новых металлургических заводов и расширение старых: в Карелии, Туле, Липецке, на Урале и в других местах. За петровское время в России появилось двести предприятий, то есть в десять раз больше, чем было. Заводы и фабрики начала XVIII века представляли собой мануфактуры — довольно примитивные с современной точки зрения производства, где главенствовал ручной труд. Но все же мануфактуры существенно отличались от средневековых мастерских тем, что каждый работник осуществлял лишь одну производственную операцию, а не все — как средневековый мастер. Специализация и разделение труда стали крупнейшим достижением того времени, наряду с использованием энергии воды, вращавшей через механическую передачу сверла и другие инструменты. Все предприятия в то время строились по последнему слову западноевропейской техники, да и создавали их по преимуществу иностранные инженеры.

Экономический скачок стал возможен прежде всего благодаря богатейшему полезными ископаемыми Уралу. Строительство заводов там было делом трудным — малоосвоенные Уральские горы находились слишком далеко от центра. Но уже 15 декабря 1701 года первая домна Невьянского завода дала первый чугун, и очень скоро из этого чугуна выплавили железо, не имевшее себе равных по качеству ни в России, ни в Европе!

Поспешно начали строить железоделательные заводы в Олонецком крае и Липецке. Руда в этих местах была похуже уральской, но зато сами заводы располагались ближе к центру и театру военных действий. За первые пять лет Северной войны построили одиннадцать металлургических заводов, что позволило расширить металлообрабатывающую промышленность и, в частности, производство артиллерийского и огнестрельного вооружения. Уже с 1705 года оружейные заводы обеспечивали артиллерию новыми орудиями и снарядами, заполнив ими арсеналы и цейхгаузы. Наибольшую известность приобрели новые заводы в Туле (1712), которая издревле славилась своими мастерами-оружейниками, и Сестрорецке (1721) под Петербургом.

В петровское время начали быстро строить и фабрики легкой промышленности. Ее центром стала Москва. Там появились фабрики по производству парусины, канатов (Хамовный и Канатные дворы), амуниции и седел (Кожевенный и Портупейный дворы), сукна и фетра (Суконный и Шляпный дворы), а также пуговичная, чулочная, бумажная мануфактуры. Московский суконный двор — первое в России крупное текстильное предприятие — работал на привозной шерсти. Петр издал указ о разведении в южных уездах овец, и вскоре суконное производство перешло на отечественное сырье.

Перечисляя эти достижения, остановлюсь и лишь замечу, что за ними стояла довольно четкая, хотя и не изложенная на бумаге программа модернизации русской экономики. Она была разработана и осуществлена Петром. Теперь создание подобных программ кажется заурядным, но для начала XVIII века она была подлинной революцией, особенно если учесть, что речь шла о стране без промышленности, подготовленных мастеров и рабочих, без материальных ресурсов, вообще без всего — только одна, как бы теперь сказали, политическая воля. Эта программа включала в себя научно-техническое сотрудничество с Западом в самых разных формах и сферах, начиная с массовых закупок западноевропейской техники (вооружений, кораблей, машин и их частей) и заканчивая организацией собственного производства. Видя, что собственное кораблестроение не справляется с гигантскими потребностями флота в новых кораблях, необходимых, чтобы загнать шведский флот в его главную базу — Карлскрону и не позволить ему выйти оттуда, агенты Петра стали размещать заказы на постройку военных кораблей на западных верфях. Оплачивались эти заказы за счет увеличения вывоза сырья по демпинговым ценам — хлеба, леса, пеньки, юфти, смолы, масла, жира, позже — чугуна и железа. Иного способа добыть денег не было.

В 1702 году был принят поистине революционный для России указ, открывавший ворота страны иностранным специалистам. Им были предоставлены самые благоприятные условия для работы и жизни: высокое жалованье, право иметь собственность в России, сохранять подданство и веру и в любой момент вернуться на родину. Им разрешалось жениться на русских, не переходя при этом в православие, что в прежние времена считалось страшным преступлением, за которое можно было угодить в Сибирь или на костер. Последовавший затем массовый приезд иностранных специалистов самых разных профессий (от матросов до академиков) изменил облик русской экономики и жизни вообще. Петр, зная нравы своего чиновничества, категорически настаивал на том, чтобы всех приезжих встречало "ласковое обхождение", чтобы им предлагали выгодные контракты, чтобы они получали жилье и чины. Перед иностранцами открывались необычайно широкие карьерные перспективы, ведь Россия тогда была тучным "непаханым полем" (слова Екатерины II). Как писал впоследствии член Петербургской академии наук гениальный математик Л. Эйлер, если бы не Россия, он бы до конца жизни на родине, даже дождавшись физической кафедры, остался бы лишь "кропателем".

Стремясь к быстрому созданию промышленных и торговых компаний, Петр покровительствовал смешанным концессиям, разрешал иностранные монополии в России, предоставлял иностранным компаниям значительные льготы и вместе с тем оказывал всемерное поощрение отечественного предпринимательства. Были приняты многочисленные защищавшие промышленников законы и регламенты. Государство выступало главным строителем фабрик и заводов, но оно охотно шло на весьма льготную приватизацию.

В России было принято самое передовое в мире горное законодательство. Согласно Берг-привилегии 1719 года, открывший месторождение полезных ископаемых (неважно, на чьей земле) получал право на этом месте основать собственное предприятие. Начинающие промышленники получали невиданные на Западе преимущества. Таможенный тариф 1724 года надежно защищал русских предпринимателей от западных конкурентов. Промышленникам оказывалась прямая финансовая помощь на расширение старых и на создание новых предприятий. Государство бесплатно предоставляло землю и оборудование, присылало иностранных мастеров и других специалистов, устанавливало монополии на производство и сбыт продукции, помогало с ее реализацией. При нехватке рабочих рук Петр "приписывал" к заводам обширные земли с десятками деревень, жители которых вместо уплаты государственной подати должны были работать на фабриканта. Вопреки законодательству предшествующей поры, предпринимателям разрешили покупать к заводам крепостных крестьян. Петровская эпоха позволила развернуться, обогатиться и принести пользу стране многим инициативным людям из разных слоев общества. Из частных предпринимателей особенно известны Баженины и Демидовы. Демидовы — отец и сын — владели на Урале и в Сибири большими металлургическими заводами. В конце XVII века тульский кузнец Никита Демидович Антуфьев понравился Петру своей предприимчивостью. При поддержке государя он основал железоделательный завод возле Тулы, но по-настоящему развернулся на Урале, где получил казенный Невьянский завод, смог добывать руду и начал строить заводы без ограничений. "Демидыч" (так звал его царь) настолько обогатился, что ощущал себя царьком в своих уральских владениях. Он добился особых льгот и привилегий, в 1720 году получил дворянство и новую фамилию — Демидов. Его сын Акинфий позже построил подлинную империю на Урале.

В крайне сжатые сроки Россия не только обеспечила себя всем необходимым для обороны, но и стала поставлять на Запад промышленные товары. В петровский период выпуск железа вырос в 8 с половиной раз. Если в 1720 году Россия выплавляла 10 тысяч тонн чугуна, а "всемирная кузница" Англия — 17 тысяч тонн, то в 1740 году русская металлургическая промышленность произвела 25 тысяч тонн, в то время как хваленые домны Шеффилда и Лидса выдали только 17,3 тысячи тонн. Далее российский экспорт шел по нарастающей. В 1740-х годах европейский спрос на уральское железо достиг 100 процентов его выпуска. Так длилось до тех пор, пока не грянула промышленная революция в Европе. До этого без русской пеньки, парусины, леса и железа не смог бы нормально функционировать, к примеру, британский флот.

В России начала XVIII века началось бурное в сравнении с XVII веком развитие науки и техники. Петр посылал молодых людей учиться на Запад самым востребованным наукам. Приглашенные западные специалисты по контракту были обязаны делиться своими знаниями с русскими учениками. Один из современников писал, что когда английский мастер закладывал корабль, на соседнем стапеле русский мастер полностью повторял его действия, чтобы освоить технологии судостроения. Осознавая значение научных исследований для развития экономики и обеспечения обороны, Петр решил соединить фундаментальные и прикладные исследования в Петербургской академии наук.

Невиданный ранее импорт знаний и навыков, активное промышленное строительство — все это привело к тому, что в России быстро возникли и утвердились производственные, технологические традиции, появились собственные изобретатели машин и механизмов. В результате после Петра в Россию хлынул поток денег, продолжилось промышленное строительство, увеличились объемы внешней и внутренней торговли. Да, это случилось не сразу. Прошли годы и даже десятилетия, прежде чем русский торговый флаг (современный триколор России) появился в портах Европы. Но уже при Екатерине II Россия пользовалась полным доверием на европейском рынке. Курс введенных государыней ассигнаций поначалу был даже выше курса серебряных денег. Австрийский император Иосиф II шутил: если бы Екатерине вздумалось ввести в оборот кожаные деньги, их бы приняли — так высок был авторитет русской валюты. Золотой век Екатерины, при которой расцвела Российская империя, был невозможен без черновой, подготовительной работы Петра.

Недоброжелатель:

Остановите свою "экономическую песню"! Дайте мне слово молвить. Кто же спорит с очевидным — успехи экономики Петра бесспорны и впечатляющи, как и впечатляющи успехи экономики России в течение всего XVIII века. Но давайте посмотрим, что лежит в основе этих успехов и почему с началом упомянутой Вами промышленной революции они лопнули как мыльный пузырь. Действительно, государство Петра Великого всячески поддерживало предпринимателей независимо от их происхождения с помощью ссуд, приписки крестьян к заводам, беспошлинного ввоза оборудования и сбыта продукции. Оно часто передавало им государственные предприятия, но заметим сразу — как установил П. Г. Любомиров — вовсе не потому, что заботилось о развитии частного предпринимательства, а из-за хронической убыточности этих предприятий. Что же государство требовало от предпринимателей взамен? Полной экономической покорности и исполнительности. В экономической политике господствовал протекционизм. Он выражался в жесткой регламентации производственного процесса, количества, номенклатуры и вида выпускаемых товаров. Протекционизм Петра предполагал установление назойливого контроля специальных центральных органов — Мануфактур- и Берг-коллегий, чьи ревизоры отличались исконной вороватостью. Не справившихся с делом заводчиков ждало не банкротство, а конфискация! Предприятия работали в условиях стопроцентного госзаказа, когда всю продукцию поглощало государство. Ради поддержки отдельных предпринимателей, которые казались царю перспективными, он запрещал производство определенных товаров по всей стране и таким образом душил всякую конкуренцию, без которой, как известно, не может развиваться экономика. С петровского времени русская промышленность была ориентирована почти исключительно на потребности армии и флота, империи, а это вело к ее однобокости и ограниченности.

Нет сомнений, что Петр поощрял и развитие торговли. Его вдохновляли идеи меркантилизма и пример богатевшей от торговли Голландии. Он открыл русским купцам ворота в Европу через порты Санкт-Петербурга, Риги, Ревеля, принял в 1724 году льготный для них Таможенный тариф. Но при этом использовал методы, будто предназначенные для уничтожения свободной торговли или в крайнем случае для ее медленного удушения. Приведу лишь один, но очень выразительный пример. Внезапно, 31 октября 1713 года появился именной указ о… полном запрещении ввозить в Архангельск для продажи два тогда основных товара русского экспорта, пеньку и юфть, и жестоко предписывалось везти эти товары только в Санкт-Петербург. В ограничении архангельской торговли Петр видел условия для процветания новой столицы и реализации своей давней мечты сделать ее центром русской торговли. Насильственная переориентация торговых потоков с Архангельска на Санкт-Петербург оказалась трудноосуществимой хотя бы потому, что шведы еще господствовали на Балтийском море и их каперы делали практически невозможным проход иностранных судов в новый русский порт. В результате в Петербургском порту ежегодно скапливались и гнили под открытым небом огромные запасы нераспроданных товаров, которые, как говорится, со свистом ушли бы в Архангельске. Но восторг Петра, однажды утром увидевшего, что почти у его дворца причалил чудом прорвавшийся сквозь шведскую блокаду английский торговый корабль, не проходил. Самодержец был почти уверен, что наконец-то его мечта исполнилась, что "все флаги в гости будут к нам!".

Реальность оказалась суровее его мечты, и поэтому ему пришлось считаться с фактами. Жесткий указ 1713 года отменили, было решено перейти на режим квотирования. В последующие годы, в сущности до заключения мирного договора со Швецией, каждый год определялись квоты на количество товаров для Санкт-Петербурга и Архангельска. Причем власти контролировали выполнение этих норм. Сперва было установлено преимущество Петербурга в пропорции 2 к 1 в пользу столицы, но к концу 1710-х годов Петр фактически признал поражение: в Архангельск было разрешено везти две трети экспорта, а в Петербург — одну треть. Важную роль в отказе от первоначальной политики сыграла Голландия, купцы которой из-за закрытия Архангельска — традиционного порта сотен голландских судовладельцев — стали нести такие потери, что встал вопрос о разрыве торговых отношений с Россией.

Конечно, по мере завершения Северной войны нарастала тенденция постепенного сокращения торговли в северном порту, но она была вызвана причинами вовсе не административными, а экономическими (все-таки Санкт-Петербург был ближе к Западной Европе, чем Архангельск) и военно-политическими (усиление русского флота на Балтике и ослабление шведского морского могущества делали путь в Санкт-Петербург более безопасным). Но при этом никому из властей предержащих и в голову не приходило подумать об ущербе русской торговле (не говоря уж о компенсации этого ущерба). Н. И. Павленко писал по этому поводу: "Что означала эта исходившая от правительства инициатива для русских купцов? Она наносила им значительный материальный ущерб. Купцы должны были отказаться от налаженных путей доставки грузов в Архангельск и заменить привычный маршрут новым, ‹…› это было связано со значительными убытками: утрачивались отлаженные связи в пунктах, где производился наем работников и речных судов; становились ненужными складские помещения как в перевалочных пунктах Ярославль, Вологда, так и самом Архангельске". К этому добавим, что архангельская торговля, имевшая почти двухсотлетнюю историю, была привычна, выгодна русскому купечеству, поколениями торговавшему в устье Северной Двины. Доставка товаров по текущим на север рекам обходилась дешево. На этом проторенном пути из центра России до берегов Белого моря не только существовала необходимая для транспортировки и перевалки товаров инфраструктура с традиционными центрами найма свободных рабочих рук, но и действовала отлаженная система скупки и перепродажи партий товара.

Путь же в Петербург был долог, мучителен из-за фактического отсутствия сухопутных дорог (путешественники, прибывавшие в новую столицу, поражались числу утонувших в грязи и сдохших лошадей). Плавание же через Ладожское озеро являлось чрезвычайно опасным. К тому же Петр тогда вел ожесточенную борьбу против речных судов старой конструкции, доставка товаров на которых была строго запрещена. Строительство новых судов европейской конструкции обходилось дорого, поскольку плавание в Петербург осуществлялось только в одном направлении — вниз по Неве: после доставки товаров большая часть ненужных судов (вести из Петербурга было нечего!) продавалась на дрова.

В Петровскую эпоху купцы облагались непомерными поборами, тягостными повинностями, их заставляли служить в таможне, казенной торговле, причем за успех дела они отвечали собственным капиталом и даже свободой. Как писал Н. И. Павленко, "налоговый пресс давил на купечество с такой силой, что не только препятствовал воспроизводству у них капиталов, но зачастую приводил их к разорению". За петровское время резко сократилась численность купеческих династий в России, ушли в небытие десятки купеческих домов, процветавших в допетровской России. Рухнула элита русского купечества — гостиная сотня: из 226 человек к 1715 году торговые промыслы сохранили меньше половины — 104 купца. Предприниматели сворачивали бизнес, меняли свое социальное положение (уходили в посадские), только бы от них отстало государство. Купеческий капитал всегда хрупок, при отсутствии в России страховки он не был защищен от несчастного случая, а уж от произвола и грабежей чиновников и казны и подавно. Хорошо известно, что малейшее вторжение казны в торговые операции может сильно дезорганизовать торговлю.

Все это сочеталось с крайне негативным влиянием на экономику государственных монополий и откупов на самые ходовые внутри страны и за ее пределами товары. Делалось это самым беспощадным для купечества способом. Так, целые районы традиционного льноводства внезапно объявлялись заповедными: там разрешалось закупать лен только правительственным агентам. Купец-оптовик, бизнес которого строился на скупке льна в этом районе, был в отчаянии: разваливалась сложившаяся система посреднических операций по скупке и транспортировке товара, нарушались связи с поставщиками и потребителями, пропадали выплаченные задатки и авансы. Случалось, что купцы теряли не только свои средства, но и деньги крупных кредиторов и должны были погасить свои обязательства перед ними. Нечто подобное происходило и в других отраслях. Так, с 1 января 1705 года была объявлена монополия на продажу жизненно важного для народа продукта — соли. Ранее торговавшие солью купцы объявлялись государственными служащими, обязанными продавать соль уже не в свою пользу, а в пользу государства! В таком же положении оказались солепромышленники. Решив, что им "много лишнего платят", Петр определил себестоимость пуда соли так, как считал справедливым, и ввел налог на будущую прибыль (одновременно в других отраслях он пытался установить жесткую норму прибыли — не более 10 процентов!). Для солепромышленников Строгановых это грозило катастрофой, гибелью их бизнеса. В 1708 году они поставили 1,8 миллиона пудов соли: казна получила от этого 256 тысяч рублей чистого дохода, а Строгановы — всего 578 рублей! Стоит ли подробно писать о том, что производительность соляных промыслов за несколько лет упала в пять раз, соль стала страшным дефицитом и розничная цена на нее резко возросла. Лишь к концу царствования Петра Великого удавка в виде государственных монополий и откупов ослабела на шее купечества и началось возрождение свободной торговли. Но для многих купцов было уже поздно. Поэтому можно без преувеличения утверждать — Петр своей торгово-промышленной политикой разорил дотла российское купечество!

Весьма своеобразная ситуация сложилась и в промышленности, о которой Петр заботился значительно больше, чем о торговле. Та самая колоссальная помощь государства оказала ей в конечном счете медвежью услугу. Жесткие условия владения и пользования предприятиями, регламентация производства и сбыта мало способствовали развитию промышленности. Стопроцентный государственный заказ, с одной стороны, упрощал дело — промышленник знал, что казна скупит весь произведенный им продукт; не надо думать о рынке, конкуренции, модернизации и ценах; на все есть инструкции из Мануфактур- или Берг-коллегии; главное — не провалить заказ, а то пойдешь с сумой по дороге. С другой стороны, заводчик при всем его желании не имел возможности развивать свое дело, если на это не было государевой воли. В сущности, он был полуказенным предпринимателем, жестко привязанным к государственной телеге.

Неизбежным итогом петровской индустриализации стало низкое качество русских товаров, их неконкурентоспособность на европейском рынке. Увы, до сих пор сказать "русское качество" — значит вызвать смех потребителя. На Запад шло преимущественно русское сырье или полуфабрикаты: железо, пенька, сало, мед, зерно. В этом-то парадоксальный результат экономических преобразований Петра: активно поощряя развитие промышленности, он невольно воспрепятствовал ее естественному переходу к капиталистическим формам производства и естественному совершенствованию в условиях рынка.

Между тем в допетровской России уже были предпосылки для развития полноценного промышленного предпринимательства. Этому способствовал социальный порядок и система налогообложения, которые позволяли образоваться слою свободных, или, как тогда писали, "вольных", людей, не обремененных службой, податями или повинностями. Таким образом происходило формирование рынка свободных рабочих рук — важнейшего условия капиталистического развития. К этому нужно добавить относительно высокую социальную и географическую мобильность населения. В торговых городах, расположенных вдоль крупных рек, всегда имелась свободная рабочая сила, услугами которой десятилетиями пользовались русские предприниматели и купцы.

Словом, Петр резко, в течение нескольких лет, уничтожил комфортную среду капиталистического развития. С одной стороны, могучая сила государства, вторгшегося в экономику, не предполагала для предпринимателя никакой альтернативы, кроме разорения или подчинения власти. С другой — государство установило новые социальные и фискальные порядки, приняв на вооружение концепцию регулярного полицейского управления. Для тотального контроля за подданными были введены паспорта, что стало следствием введения подушной подати. Проводившие подушную перепись армейские ревизоры должны были включать в податной оклад все наличное мужское население. В ревизорских ведомостях порой встречаются дивные рубрики учета, например "голые" — так в податные кадастры вносили пропившихся до последней нитки и фактически живущих в кабаках горьких пьяниц. Общая цель проводимых подушных переписей и смотров служилых людей состояла в том, что каждый обязательно должен состоять в одной из трех систем учета — лично зависимых (принадлежавших помещикам), налогоплательщиков (внесены в налоговый кадастр) или служивших на военной и гражданской службе. Все вместе находились под пристальным надзором государства.

Вводились разнообразные, вполне варварские даже по тем временам меры усиленного контроля: бородовые знаки для носящих бороды, обязательные наколки на руке у рекрутов, красные меты — квадраты (козыри), пришитые к одежде старообрядцев, и головные уборы в виде рогов для их жен. Несмотря на введение Табели о рангах, прежняя социальная мобильность была ограничена при Петре и стала фактически невозможной. Одновременно усилились методы борьбы с нарушителями нового режима. Введение подушной подати ознаменовалось ранее не виданными по масштабам операциями по поимке и возвращению всех беглых на прежние места жительства и к прежним владельцам. Собственно, этого требовало русское законодательство со времен Соборного уложения 1649 года, но сыск беглых тогда проводился преимущественно по частной инициативе помещика. При Петре государство с присущей ему мощью и грубостью взялось за это дело само, срывая сотни тысяч людей с мест, где они десятилетиями жили, обзавелись семьями и хозяйством. Это привело к подлинному исходу населения, породило новую массовую волну беглецов. По самым скромным подсчетам, на юг, к казакам, в Польшу за время податной реформы бежало не менее миллиона человек. В 1724 году власти провели беспрецедентную по тем временам акцию: в один день по всей стране все начальники и администраторы должны были вскрыть конверт с указом о немедленном задержании всех нищих, "вольных и гулящих" и тотчас заняться их "обустройством". Одних высылали в полки, других — к прежним владельцам, третьих — на прежние места жительства, четвертых — сажали в тюрьмы или ссылали в монастыри.

Внезапное введение в 1724 году паспортной системы и преследования всех "беспашпортных" на какое-то время остановило судоходство на крупных реках — у тысяч работных людей, естественно, никаких паспортов не оказалось. Потом жизнь наладилась — люди стали получать от своих помещиков и управляющих паспорта для выхода на работу, но прежнего свободного перемещения населения уже не существовало. Петровская эпоха уничтожила категорию "вольных людей". Уже Палата об уложении в 1700 году рекомендовала отменить 20-ю статью Соборного уложения 1649 года о приеме в житье к помещику "вольных людей" "для того, что… вольных, опричь церковников, никого нет". В ходе дальнейших реформ Петр провел учет и церковников, ввел штаты церквей, а заштатных священнослужителей и членов их семей обложил подушной податью. Петровское законодательство вообще отказывалось признавать "вольных и гулящих". Они автоматически приравнивались к беглым, то есть преступникам, и преследовались по соответствующим законам.

Все это имеет прямое отношение к развитию русской промышленности, которая в описанных выше условиях стремительно превращалась в крепостническую. Этот процесс начался задолго до введения подушной подати и паспортной системы. Как Вы уже говорили, при нехватке рабочих рук к мануфактурам было разрешено приписывать местных крестьян, с тем чтобы они отрабатывали государственные повинности на заводах. Таким образом была нарушена прежняя монополия дворянства на владение крепостными. Теперь предприниматель независимо от происхождения и социального статуса мог стать помещиком, но только с одним условием — использовать труд крепостных исключительно на производстве. Последствия использования крепостнического труда в промышленности не заставили себя ждать. На Урале — в главной кузнице страны — к середине XVIII века почти все рабочие (96 %) были крепостными владельцев заводов. Это привело к созданию предприятий самого примитивного типа, на которых дворовые и крепостные отрабатывали свои повинности новому помещику. В этих условиях предприниматель-помещик не был заинтересован в поиске свободных рабочих рук, разве только когда речь шла о квалифицированных мастерах. Собственно, мастера, преимущественно иностранцы, и составляли те 4 процента свободных на уральских заводах.

Крепостной труд выгоден только на первый взгляд. На самом деле он был крайне невыгоден предпринимателю, ибо вел к нерациональному использованию капитала, тормозил технический прогресс. Как писал Б. Б. Кафенгауз, историк династии Демидовых, в 1745 году стоимость строений и оборудования двадцати двух металлургических заводов А. Н. Демидова составляла около 400 тысяч рублей, а его поместья с населением почти 14 тысяч крепостных — 211 тысяч рублей, на которые можно было бы купить или построить еще десяток заводов. Нечто подобное наблюдалось и у других богатых промышленников, которые тратили на покупку крепостных во много раз больше, чем на расширение и модернизацию производства. Владения заводчиков Лугининых оценивались в 1,6 миллиона рублей: 305,6 тысячи рублей стоили промышленные предприятия, 296 тысяч — земли и рудники, а в три раза больше — 904,2 тысячи рублей — крепостные крестьяне. Естественно, что из купленных к мануфактуре крестьянских семей могли нормально работать не больше половины, а чаще — 30–40 процентов. Мануфактуриста-помещика ждала масса дополнительных расходов, неведомых его западноевропейскому собрату: он нес издержки на покупку крестьян, обустройство их жизни, обучение, лечение, поиск беглых. Созданная Петром система создавала массу тупиковых с экономической точки зрения ситуаций. Так, крепостной крестьянин, взяв у своего помещика паспорт, шел на отходные работы, зарабатывал и из года в год платил оброк своему господину. Лишь некоторым удавалось скопить столько денег, чтобы выкупить из неволи себя и свою семью. Конечно, и в условиях почти полного уничтожения свободной рабочей силы существовали отдельные фабрики, где работали свободные наемные рабочие. Они делали шелковые ленты, сахар, то есть только те товары, в которых не нуждались армия и флот.

И последнее — поощрение государства сделало нарождавшуюся русскую буржуазию сервильной, лишенной собственной идеологии и сознания своего общественного значения. В основе ее богатства была государственная собственность, отсюда убеждение, что государь может дать что-то, а может и отнять! Поэтому русские предприниматели не становились буржуа с характерными для них инициативностью, предприимчивостью, расчетом, готовностью рисковать, высокой самооценкой, чувством собственного достоинства и корпоративной этикой. В условиях повсеместного господства крепостничества заводчики стремились обзавестись крепостными, стать помещиками, слиться с дворянством и получить титул. На производство они смотрели как на источник помещичьего дохода, поручая все вопросы управления тем, кого даже трудно назвать "бизнесменами", — приказчикам и управляющим. Эволюция начинавших как свободные предприниматели баронов Строгановых и Демидовых кажется в этом смысле наиболее показательной. Обе фамилии слились с дворянской элитой страны, укрылись на виллах Италии и в шато Франции. Глядя на них, нетрудно понять сервильность современной буржуазии, проделавшей на наших глазах такой же путь.

Иначе говоря, Петр создал тупиковую крепостническую экономику, не имевшую никаких перспектив развития. Петровские преобразования дали несомненный эффект, кто спорит: страна была обеспечена металлом и повезла его на Запад. Но это была дорога без будущего — дорога к застою, отставанию, Крымской катастрофе. Неконкурентная экономика дожила до промышленной революции начала XIX века и рухнула.

Почитатель:

У меня есть что ответить Вам. Да, Петр создавал крепостническую экономику. Не спорю. А разве у него был иной выбор, разве у него была альтернатива? Какой рычаг, кроме государства, он мог использовать для индустриализации, остро необходимой молодой державе? Не будем обольщаться по поводу промышленного потенциала купечества. Известно, что купеческий капитал может существовать столетиями без промышленности. О каком капиталистическом укладе, свободной конкуренции в России могла идти речь при слабости развития торговли в целом, при отсутствии свободных городов, коммун, гильдий, цехового устройства, наконец, Магдебургского права — общепризнанной основы капиталистического развития? К этому прибавим отсутствие общероссийского рынка, развитого денежного хозяйства, банков, свободных инвестиционных капиталов, дворян-джентри да и просто столь важного сознания ценности труда, приносящего доход, успех, состояние. Какую в этих условиях можно было построить экономику? Какой она могла быть, кроме государственной или зависимой от государства?

Вы привели цитаты из исследований, показывающих вредное влияние государства на промышленность. А я в ответ напомню Вам о другой цитате. Знаток русской промышленности М. И. Туган-Барановский писал, что "…в Московской Руси, несмотря на развитие торговли, промышленность имела примитивный характер и сохраняла бы его еще долгое время, если бы на сцену не выступил новый фактор — государство… Без мер, принятых Петром, крупное производство не имело никаких шансов развиваться в тогдашней России. Сколько столетий пришлось бы ждать до появления фабрик и заводов свободных предпринимателей? У России не было времени и возможности следовать по пути развитых европейских народов". Добавим от себя, что и эти народы во времена Петра Великого не обладали особенными коммерческими свободами. Не надо оглядываться на порядки знаменитого острова, посмотрите, что было на континенте. Достаточно вспомнить французский дирижизм XVII–XVIII веков или торгово-промышленную политику военизированного Прусского королевства.

Важно другое. Начиная реформы, Петр рассчитывал на инициативу людей. Он давал шанс русскому человеку сделать себя, стать богатым, прославиться. Во дворе университета в японском городе Саппоро стоит памятник основателю университета — американскому агроному, которого в эпоху Мэйдзи пригласили в Японию создать новый сельскохозяйственный вуз. На цоколе памятника написаны три слова, которые он произнес, покидая Японию после нескольких лет плодотворной работы: "Boys, be ambitious!" в смысле "Ребята, дерзайте! Делайте что-то!". Вот они и дерзают.

Разве вина Петра Великого, что таких, как Демидовы, построившие на Урале десятки заводов, оказалось мало и что они эволюционировали в салонных бездельников. Да, можно сказать, что Петр действовал неэффективно, когда указом 1721 года сразу учредил купеческие гильдии, ремесленные цехи и магистраты — то, что в Европе складывалось столетиями. Возможно, это не самая удачная реформа, поскольку она вызвала бюрократизацию городской жизни. Но Петр не имел ни времени, ни альтернативных вариантов. Нужно было спешить, иначе Россия не успела бы на поезд великих держав. Петр дал русским предпринимателям шанс, какой не давало ни одно государство, а уж как они этим воспользовались — другой вопрос.

За пазухой у государства

Почитатель:

Ясно, что весь наш разговор вращается вокруг государства, роль которого в начале XVIII века только возросла. В ходе государственных преобразований Петра Великого были перестроены все институции и механизмы исполнительной и судебной ветвей власти, местной, центральной и высшей власти. Из реформ Московское царство вышло той Российской империей, которая с некоторыми модификациями просуществовала почти 200 лет.

Если в начале реформ отсутствовала идеология преобразований — все средства подходили, лишь бы пришла победа, то впоследствии Петр стал опираться на ряд теоретических принципов, взятых из западной философии, юриспруденции, учения о государстве. Конечно, речь шла не о глубоко осмысленной философской программе государственного строительства, а о заимствовании отдельных идей, витавших в тогдашнем воздухе Европы. Петр воспринимал и использовал идеи рационалистической философии Бэкона, Декарта, Гассенди, Локка, Спинозы, Лейбница, концепции государства Гоббса, Пуфендорфа и других мыслителей. Именно последние предложили определенную программу политических реформ.

Суть этих идей сводилась к следующему. Государство в борьбе со слепыми силами природы играет исключительную роль. Согласно модной в XVII — начале XVIII века "договорной теории" Гоббса, государство возникло не из Божественного начала, как считалось в Средневековье, а из чисто человеческого соглашения людей, передававших свои права государству во имя мира в обществе. Такой взгляд открывал широчайший простор, с одной стороны, для экспериментирования с самим государством, совершенствование которого со временем стало восприниматься, в том числе и в России, как цель всяких преобразований, а с другой стороны, для колоссального роста влияния государства в обществе, освободившемся от власти церкви. Более того, идеи государственного строительства содержали в себе существенный элемент гуманизма. Государство мыслилось не просто как организация миллионов людей, а как идеальный общественный инструмент, с помощью которого можно изменить не только природу, но и самого человека. Выдающиеся успехи естественных и математических наук способствовали представлению о живых существах как о механизмах, которые можно переделать, настроить, "отремонтировать" по замыслу ученого. Механицизм в подходе к человеку распространялся и на само государство. Немецкий философ Лейбниц выразил его в письме к Петру, сравнив государственный аппарат с механизмом часов, в которых каждая шестеренка и колесико (читай — учреждение) точно сопряжены друг с другом и слаженно действуют. Наконец, венцом упомянутых общих идей было представление о том, что все реформы и связанные с ними лишения и жертвы служат одной великой цели — достижению "общего блага" (salus publica), которое представляется земным раем.

Нет сомнений, что эти представления были хорошо известны Петру. Он был знаком с Лейбницем, усердно изучал различные лексиконы и книги, отражающие в том или ином виде упомянутые выше идеи. Кроме того, книга Пуфендорфа "О должности гражданина и человека" так понравилась царю, что он распорядился перевести и издать ее по-русски. Но при этом следует помнить, что Петр имел практический склад ума и доверял не общим суждениям и теориям, а непосредственному знанию окружающей его реальности. Поэтому он, задумавшись о реформе государственного аппарата, обратился к опыту тех стран, где симпатичные ему учреждения действовали давно, а именно к Франции, Дании и особенно Швеции. Последняя страна для Петра была образцом. Русские добились победы над Швецией в результате долгого и трудного "обучения" у своего грозного соперника, который в итоге признал превосходство своих "учеников". Это была излюбленная петровская сентенция, в полной мере раскрытая царем применительно к гражданской сфере. 22 октября 1721 года на торжестве по случаю заключения мира со Швецией в Троицком соборе в Петербурге провозглашенный император в ответ на поздравления своих подданных "в кратких, но зело сильных словах" сказал присутствующим в соборе сенаторам, генералам, духовенству, что желанный мир достигнут только благодаря победе в войне. Победа же стала возможна благодаря реформам в военном деле. Теперь, когда воцарился мир, предстоит добиться успехов и в гражданской сфере. В реформе государства Петр видел единственный и мощный рычаг, который позволит вытащить Россию из ненавистной ему "старины". В своей речи он выразил любимую им идею, что система управления должна была измениться на тех же принципах регулярности, на которых была преобразована добившаяся блестящих побед армия.

Известно, что задолго до окончания войны Петр I дал задание дипломатам и разведчикам собрать сведения о государственном устройстве других стран, и прежде всего Швеции. Делалось это не случайно. Царь хотел знать, как устроены государства, добившиеся выдающихся успехов в военном деле. Шведская политическая система строилась на новейших для того времени принципах камерализма — науки об управлении. Камерализм как учение о государственном устройстве появился в немецких княжествах XVII века преимущественно в сфере финансового управления, постепенно распространился на остальные отрасли государственного хозяйства и был перенят другими странами. Он привлекал не только идеей достижения всенародного блага при сохранении доминирующей роли государства, но и конкретными, по существу бюрократическими, принципами, схемами и процедурами функционирования государственной машины. Камералистская система управления отличалась от централизованного средневекового государства, каким оставалась в начале XVIII века Россия, двумя принципами. Первый из них — строго функциональное управление, где каждая сфера государственного хозяйства (финансы, военное управление, юстиция и т. д.) закреплена за определенным центральным учреждением, охватывающим территорию всей страны без изъятий. Второй принцип выражался в особом внутреннем устройстве учреждений, организованных на началах коллегиальности, с четкой регламентацией обязанностей чиновников, специализацией канцелярского труда, устойчивыми штатами служащих, получавших денежное жалованье в строго фиксированном размере.

Нормы камералистской системы управления подлежали фиксации в регламентах, уставах и инструкциях. Камерализм подчеркивал важность тщательно разработанного и строго соблюдаемого руководства, которое включало бы в себя несколько положений: определение общих функций учреждения, обязанностей каждого чиновника, режима работы, особенностей делопроизводства и т. д. Не случайно Петр прилагал огромные усилия к разработке и усовершенствованию регламентов, которые он собственноручно составлял и многократно переделывал. Это было связано с его общими вполне камералистскими идеями, что эффективность работы государственного аппарата может быть достигнута лишь с помощью детальной регламентации деятельности каждого учреждения и каждого чиновника.

Особое отношение Петра к регламентам вызвано тем, что он воспринимал государство как вариант армейской организации. Для него государственное учреждение представляло собой специфическую воинскую часть, регламент — разновидность устава, чиновники приравнивались к военнослужащим, а их должностные преступления расценивалась даже более сурово, чем измена на поле боя, так как наносили государству больший ущерб. В тех случаях, когда чиновники сталкивались с отсутствием руководств, Петр предписывал обратиться к воинским уставам и использовать их в учрежденческой практике и особенно в судебных делах. Это не только вызвано какими-то особыми милитаристскими пристрастиями царя, но и заложено в менталитете той эпохи, когда для служилого человека — дворянина и представителей власти грань военной и гражданской службы казалась весьма прозрачной: "типично" гражданскую (по позднейшим представлениям) службу мог выполнять офицер, и наоборот.

Нельзя забывать, что реформаторская деятельность Петра пришлась на войну и во многом подчинилась ее задачам. Создание нового законодательства началось с разработки военных законов и уставов — те, что остались от царя Алексея Михайловича, оказались непригодными в условиях войны. Накануне второго цикла государственной реформы, в 1716 году, Петр закончил работу над Воинским уставом, включавшим в себя немало положений, которые стали широко использоваться в гражданской жизни и особенно в судопроизводстве.

Кроме того, люди того времени, включая самого царя, считали резонной ту мысль, что военное законодательство, проверенное в страшных испытаниях войны и принесшее плоды победы, могло легко, хотя и с некоторыми изменениями, использоваться в гражданском управлении и регулировании социальных отношений, ведь порядок, дисциплина, чинопочитание, служебное рвение, бескорыстие, справедливость, инициатива — все эти и другие положительные качества солдата должны быть присущи и чиновнику. Царю казалось, что камерализм в сочетании с военизацией управления позволит государству избежать тех болезней, которыми оно страдало до сих пор, и приведет народ к "общему благу", процветанию и благополучию. В этом состояла высокая государственная мечта Петра.

Российский император пошел дальше западноевропейских теоретиков и практиков камерализма. Ему принадлежит, в частности, мысль о создании не просто отдельных руководств для каждого учреждения (что естественно для камерализма), а иерархической системы нормативных документов. На вершине этой пирамиды находилась "библия русского бюрократизма" — Генеральный регламент. В отличие от других руководств у этого нормативного документа не было шведского или иного образца. По наблюдениям шведского историка К. Петерсона, составивший проект Генерального регламента немец Г. Фик провел значительную кодификационную работу, обобщив шведский опыт бюрократического управления времен Северной войны. Известно, что в самой Швеции, давшей России образец коллежской реформы, подобный нормативный документ появился лишь через 50 лет.

Важно отметить, что идея такого кодекса принадлежала лично Петру. Он напряженно работал над двенадцатью редакциями Генерального регламента, шлифуя каждый абзац и уточняя каждую норму. По своему темпераменту он не был привержен крючкотворству, бюрократизму, формальному следованию букве устава, но регламенты казались ему панацеей от многих пороков государственного управления, в первую очередь от взяточничества, чиновничьего воровства, а также от волокиты, пресловутого "московского тотчас", от присущей не только чиновникам, но и всему народу безалаберности, необязательности. Требовавший строгого, порой сурового соблюдения установленных норм Петр казался "немцем", педантом, чуждым широте русского характера. Его основные дополнения в шведские и иные регламенты и уставы были направлены на усиление репрессивного характера закона применительно к его исполнителям-чиновникам.

Петр высказывал мысль о том, что в России не должно остаться ни одного учреждения, деятельность которого не регулировалась бы своим регламентом. В свою очередь, такие нормативные документы должны включать в себя руководства для каждого подразделения и желательно для каждого чиновника. В 1722 году Петр приложил огромные усилия для разработки Регламента Адмиралтейской коллегии, включавшей регламенты не менее 56 должностей. Царь рассматривал этот документ как образцовый для других коллегий. Реформы, основанные на западноевропейском административном опыте и теории камерализма, фактически привели к созданию в России новой государственной машины.

Важнейшим стало преобразование центрального аппарата, где на смену допетровским приказам пришла система коллегий. При Петре и после него число коллегий менялось, но суть коллегиальной системы в целом сохранялась неименной. Коллегии делились на несколько групп. В первую входили коллегии, ведавшие вооруженными силами и внешней политикой, — Военная, Адмиралтейская и Иностранных дел. В особую группу выделялись финансовые коллегии, составлявшие сердцевину камеральной системы: Камер-коллегия взимала "казенные сборы" со всей страны, Штатс-контор-коллегия управляла всеми государственными расходами, Ревизион-коллегия контролировала поступление и расходование государственных средств. В этом заключалась суть реформы: если раньше приказы и канцелярии сами собирали налоги и сами же их расходовали без всякого контроля, то теперь была создана единая финансовая система, напоминающая современную, где подобным же образом распределяются обязанности между Министерством финансов, Государственным банком и ревизионными финансовыми учреждениями.

Функциональный принцип лежал и в основе судебной реформы. Раньше каждый приказ был не только органом управления, но и судебной инстанцией, а его начальник даже назывался судьей. Теперь появилась единая судебная инстанция — Юстиц-коллегия, ведавшая всеми судебными делами. Также от разных учреждений были отняты функции по управлению торговлей и промышленностью, переданные в ведение соответственно Коммерц-коллегии и Берг-мануфактур-коллегии. Последняя была разделена на Берг-коллегию, управлявшую горной и металлургической промышленностью, и Мануфактур-коллегию, занимавшуюся делами легкой промышленности. В 1720 году был создан Главный магистрат, который руководил городами и также считался коллегией.

Петр I не был настолько наивен, чтобы считать принципы иерархии и коллегиальности достаточными для обеспечения работоспособности государственной системы. Опыт научил царя не доверять своим чиновникам, даже самым высокопоставленным и доверенным (пример хронического воровства его любимца А. Д. Меншикова кажется типичным). Поэтому в систему центрального управления он ввел контрольную службу — генерал-прокуратуру. Успех ее деятельности Петр I связывал со строгой регламентацией ее работы и независимостью генерал-прокурора, в подчинении у которого находились заместитель — обер-прокурор и прокуроры, служившие во всех коллегиях и судебных органах. Компрометирующие государственных чиновников материалы должны были, не задерживаясь на промежуточных звеньях, поступать генерал-прокурору. Он мог опротестовать и приостановить решение любого правительственного органа, включая Сенат. Он же имел право непосредственного доклада Петру, что резко повышало значение самого института надзора.

Систему контроля за судопроизводством император придумал в 1722 году. Тогда же он утвердил при Сенате должность генерал-рекетмейстера, собиравшего как жалобы подданных на волокиту, так и жалобы "в неправом решении", то есть в нарушении законов Юстиц-коллегией. Генерал-рекетмейстер принимал к рассмотрению только дела, прошедшие все судебные инстанции вплоть до Юстиц-коллегии, и не проводил расследований по жалобам на низшие суды. Он также имел право личного доклада государю.

Наконец, еще одним "уровнем" защиты от должностных преступлений, наряду с прокуратурой и рекетмейстерством, стал институт фискальства, то есть состоящих на службе государства штатных доносчиков. Этот институт существовал с 1711 года, но лишь в 1723 году была установлена иерархия фискалитета: провинциал-фискалы, фискалы центральных учреждений и судов, обер-фискал и, наконец, генерал-фискал со своей Фискальской конторой и прямым подчинением генерал-прокурору.

В завершение Петр I провел Вторую областную реформу и выстроил новую систему местного управления. За основу был взят проект Г. Фика, который воспроизвел шведский образец, имевший три уровня: приход (кирхшпиль) — дистрикт (херад) — земля (ланд). Царь распорядился эту модель "где надлежит спускать с русским обычаем, что может быть по-старому и что переменить". Он заимствовал только два элемента: дистрикт и землю (в России ее называли "провинцией"), причем последняя стала основной местной административной единицей. Все губернии были поделены сначала на 50 провинций, во главе которых были назначены провинциальные воеводы, что фактически означало крушение губернской системы: власть губернатора отныне распространялась только на провинцию губернского города. Причины реформы очевидны: с введением мощной системы коллегий потребность в сильных региональных центрах исчезла, и местная система управления была состыкована с центральным аппаратом. В создании гибкой системы управления, основанной на усовершенствованных шведских (точнее — камералистских) началах, заключалась суть новации Петра в области управления.

Короче говоря, Петр последовательно проводил принципы камерализма, единообразия и подлинно военной регулярности. Это достигалось с помощью унификации системы местного управления на территории всей страны, выстраивания административной иерархии, четкой специализации органов и должностных лиц.

Недоброжелатель:

Действительно, Петр ввел в стране совершенную систему управления, построенную на самых передовых западноевропейских принципах разделения власти на исполнительную и судебную, что, в сущности, характерно и для современных политических систем. Было бы нелепо отрицать значение бюрократизации и унификации управления. Эти процессы закономерно протекали во всех цивилизованных государствах, функционирующих на основе законов, исполнение которых обеспечивали государственные служащие. Петр, осуществляя свои реформы, таким образом, пошел обычным для Запада путем.

Почему же нас так воротит от понятия "бюрократ"? Для меня несомненно, что причина негативного отношения к бюрократии — совершенно естественной и удобной форме обслуживания государственных и частных потребностей — заключалась именно в петровской реформе государственного строя, точнее в ее базовых принципах и формах реализации.

Не будем пенять ему, что с осуществлением реформы численность чиновников выросла в два раза. К сожалению, рост их численности — неизбежный процесс, и не только в России. Общим трендом является и увеличение объема делопроизводства. Сохранившиеся данные о работе сравнительно небольшой Коммерц-коллегии показывают, что за один 1723 год в ней было обработано 2725 входящих документов и 1702 исходящих, то есть всего через коллегию, в которой работало 32 человека, прошло почти 4500 документов. Если предположить, что есть прямая связь между числом служащих и количеством бумаг, то коллежский бумажный конвейер за год должен был пропускать не менее 200 тысяч различных бумаг. Не будем забывать о работе канцелярий и некоторых неупраздненных приказов. В итоге ежегодно в обороте могло находиться около миллиона бумаг, что довольно много при населении России в 12 миллионов человек. Как историк я очень рад этому важнейшему комплексу источников по истории Петровской эпохи, ибо значительная часть этого бумагооборота сохранилась.

Итак, бюрократия необходима, но она должна быть под контролем. Петр знал это и, как Вы уже говорили, выстраивал многоуровневую "систему защиты": прокуроры, ревизоры, рекетмейстеры, фискалы. Но вскоре многим современникам показалось, что с введением всех этих должностей был запущен некий "вечный двигатель" бюрократии, которая теперь занималась не решением дел, а непрерывным оборотом бумаг. Изощренный бюрократизм и бездушие новорожденного монстра превосходили всё, что раньше люди называли "московской волокитой". Последующая история российской государственности показала: расчет Петра Великого на то, что недостатки старого приказного аппарата будут сняты внедрением принципов камерализма, коллегиальности и военной дисциплины, оказался несостоятелен. Новая система не только восприняла все пороки старой, но и умножила их.

Бюрократизм, ставший уже в начале XVIII века символом неповоротливости государственной машины, серьезно беспокоил Петра. Чтобы повысить эффективность аппарата управления, царь прибегал к привычным ему и показательно жестоким репрессивным мерам. Так, в 1721 году был устроен суд над сибирским губернатором князем М. П. Гагариным, уличенным в воровстве, а в 1723 году — над сенатором и вице-канцлером П. П. Шафировым и обер-прокурором Сената Г. Г. Скорняковым-Писаревым, которые обвинялись в грубом нарушении сенатской "должности". Гагарин был казнен перед зданием канцелярий. Его тело несколько месяцев висело на виселице как наглядный урок сидевшим в своих конторах взяточникам. Шафиров и Писарев, лишенные чинов, были отправлены в ссылку навечно.

Петр I создал специальный Вышний суд для расследования различных должностных преступлений, в которых были уличены многие сановники, в том числе первейший из них — А. Д. Меншиков. К концу петровского царствования коррумпированность достигла настолько устрашающих размеров, что, по некоторым источникам, император начал готовить серьезную чистку аппарата. Осенью 1724 года государю через его лакея было подброшено пространное подметное письмо. Царь ознакомился с анонимкой, сделав пометки на полях, а затем приказал ее публично сжечь, согласно действующим законам. Однако накануне он тайно распорядился "сие письмо беречь", а вместо него вложить в конверт "белой бумаги столько же". Сделано это было не случайно. Письмо вскрыло такие "диковинки" в окружении Петра, что он решил заняться этим делом вплотную. Донос исходил от человека, который сидел где-то поблизости от кабинет-секретаря А. В. Макарова и мог наблюдать работу механизма злоупотреблений, охвативших Кабинет его императорского величества и Вышний суд. Суть махинаций состояла в том, что руководивший не только Кабинетом, но и Канцелярией Вышнего суда Макаров координировал подготовку судебными канцеляристами выписок из дел и докладов, которые затем поступали к нему в Кабинет и которые он представлял царю как оригинальный материал. Доносчик сообщал, что влияние Макарова распространялось и на судей Вышнего суда, которые в сговоре с кабинет-секретарем готовили крайне тенденциозные доклады царю. На их основании государь выносил свое "справедливое решение", приносившее несчастья невинным людям. Конфискованные у пострадавших деревни распределялись между членами Вышнего суда и приятелями Макарова. "А Вашему Величеству, — отмечал доносчик, — оных неправедных таких выписок усмотреть было невозможно", так как докладывал об этом пользующийся полным доверием царя Макаров. Автор подметного письма на примере нескольких дел показал, что в махинациях кабинет-секретаря участвовали первейшие сановники. На них поступали доносы фискалов, но Макаров не дал им хода, и "по се время исследования по тем делам нет". В итоге многие сановники "от оного Макарова весма одолжены", или, как сказали бы теперь, оказались у него на крючке. Можно лишь представить себе чувства царя, исчертившего донос своими пометами и крестами. Петр хорошо понимал, что история с Макаровым свидетельствует о неких врожденных пороках созданной им системы управления, но ничего предпринять уже не успел: поздней осенью 1724 года он смертельно заболел, а 28 января 1725 года умер…

Неэффективность государственного аппарата была обусловлена различными причинами. России явно не хватало опытных, квалифицированных специалистов, чтобы воплотить в жизнь камералистские идеи и правильно запустить работу новых институтов. Петр радушно приглашал в Россию чиновников-иностранцев, платил им высокое жалованье, обеспечивал всем необходимым, но этого было мало. В новые коллегии и канцелярии одновременно пришли бывшие дьяки — секретари и бывшие подьячие — канцеляристы и принесли с собой все недостатки старой бюрократической машины. Система финансирования государственной службы находилась в зачаточном состоянии, поэтому чиновники годами не получали и без того скромное жалованье и вынуждены были "кормиться от дел", а попросту воровать. Сложности вызвал переход к коллежской системе управления: сразу не получилось разграничить компетенции новых учреждений, и приходилось постоянно корректировать их, что приводило к неразберихе и волоките. Много прорех обнаружилось в административном законодательстве. Их не удавалось залатать, несмотря на титанические усилия Петра по созданию регламентов и инструкций.

Главным недостатком оказалась нежизнеспособность в русских условиях принципа коллегиальности, так любимого и лелеемого Петром I. Причина проста: отдельные демократические процедуры или целые институты, вводимые в политическую систему, построенную на недемократических принципах, с неизбежностью превращаются в фикцию. Требуемого равенства членов коллегий при обсуждении дел не могло быть и в помине. Да и как член Военной коллегии полковник А. А. Мякинин, сидевший за одним столом с президентом коллегии генерал-аншефом светлейшим князем А. Д. Меншиковым, мог спорить с могущественным вельможей? Впрочем, извинюсь перед Вами — этот пример неудачен: полковник не спорил с Меншиковым — не успел. Дело в том, что Мякинин одновременно был назначен ревизором в Азовскую губернию и в ходе ревизии обнаружил крупное владение Меншикова (3 тысячи душ), жители которого 20 лет не платили налогов, в то время как вся страна стонала от податного гнета. Добросовестный служака донес о такой огромной "прописке" (пропуске) плательщиков, виновником которой был, естественно, влиятельный владелец. Тем самым полковник вызвал гнев светлейшего, который действовал беспощадно — за Мякининым нашли какое-то должностное преступление и военным судом (кригрехтом) он был приговорен к… расстрелу, замененному сибирской ссылкой. Кстати, он был отправлен в Сибирь в 1728 году, то есть уже после того, как туда же был сослан его гонитель — сам Меншиков. Это тоже образчик работы бюрократической машины.

Вернемся к работе коллегий. Петр стремился так организовать процедуру тайного голосования по рассматриваемым в коллегии вопросам (важное требование камерализма), чтобы избежать давления на голосующих и подтасовки голосов. Устройство ящика для голосования не позволяло увидеть, в какой из его отделов ("за" или "против") голосующий опускает мягкий шар (чтобы звук падающего шара в один из отделов не был слышен со стороны!). Также Петр предписывал членам коллегий сидеть на таком расстоянии друг от друга, чтобы один другого не мог достать под столом ногой и тем самым повлиять на его решение. Но все эти ухищрения не помогали: никаких споров не возникало, чиновники всегда принимали решение единогласно, поскольку заранее обсуждали его в кулуарах, до голосования.

Почему не воплотилась мечта Петра о работе государственного аппарата как ритмичного хода точных часов? А вот почему. Работая с иностранными источниками, тщательно изучая государственное устройство Швеции, Дании, Франции и других стран, Петр не стремился слепо копировать институты этих стран. Точнее, чисто бюрократические процедуры, связанные с реализацией идей камерализма, он копировал без особых изменений. Но в отношении главных принципов работы копируемых институтов царь был более разборчив. Он стремился приспособить эти институты к русской действительности: "спустить, — по его терминологии, — с русским обычаем". Этот "обычай" включал самодержавие как неограниченную, никем не контролируемую верховную власть, отсутствие какого-либо, пусть даже формального сословно-представительного органа, отсутствие местного самоуправления и, наконец, крепостное состояние почти половины населения страны. С этим и "спускали" шведские институты, хотя в Швеции абсолютизм не имел таких мощных корней, как в России, и просуществовал недолго — чуть больше 100 лет (1611–1718). Но и в это время королевская власть уступала могуществу московского самодержца.

Коллегиальное управление возникло в Швеции в начале XVII века, когда уже существовала практика херредагов — регулярных общегосударственных и местных собраний представителей дворянства и духовенства, выборных от горожан и крестьян для решения различных вопросов. (Замечу попутно, что подобное было в России в форме земских соборов.) Шведские коллегии появились как один из элементов сложного государственного аппарата, в котором ключевую роль играл риксдаг — четырехсословный парламент и риксрод — Государственный совет, ставший высшим коллегиальным органом управления и суда. Последний состоял из знатнейшего дворянства и высшего чиновничества и замещал короля на время его отсутствия в стране. Коллегии стали как бы приводным ремнем государственной системы управления, организованной на сословно-представительных принципах. На самом низшем уровне власть находилась в руках выборных городских магистратов и кирхшпилей — приходов, управляемых кирхшпильфогтами, включавшими пасторов и выборных от крестьян. Королевская же власть регулировалась специальным документом — "Формой правления" 1634 года, которую ни один король не мог нарушить, как не мог он ликвидировать херредаги, риксдаг или риксрод. Одним словом, шведские коллегии, организованные на принципах камерализма, действовали в достаточно целостной и сбалансированной, освященной традициями и закрепленной регламентами системе сословно-представительной власти.

Однако Петра I в этой системе совершенно не интересовали никакие институты власти, кроме коллегий, хотя уже упомянутый Г. Фик, доставивший регламенты шведских учреждений и давший полное описание политического устройства Швеции, предлагал наделить Сенат представительными функциями и учредить высший орган для согласования интересов монарха, общества и бюрократии. Царь без всяких обсуждений отверг эту институцию, противоречившую принципам самодержавия. То же самое произошло и в отношении низшего уровня управления. Когда 3 ноября 1718 года обсуждался вопрос о воспроизведении в России шведской системы местного управления, Сенат вынес решение, одобренное Петром: "Кирхшпильфохту и ис крестьян выборным при судах и у дел не быть для того, что всякие наряды и посылки бывают по указом из городов, а не от церквей, к тому ж и в уездех ис крестьянства умных людей нет". Невозможно пройти мимо последнего аргумента, характеризующего народ, чьи органы самоуправления ("земля") в годы Смуты начала XVII века спасли Россию от гибели, посадили Романовых на царство и первое время подпитывали государство добровольными пожертвованиями, собранными в форме самообложения налогами. По мере укрепления самодержавия это забылось, что, впрочем, весьма характерно для нашей власти. Зато в критические моменты власть начинает искать защиты у своего народа, именуя его "нацией" (Александр I в 1812 году), "братьями и сестрами" (Сталин в 1941 году). А в остальное время — среди народа "умных людей нет", поэтому естественно, что в "стране дураков" самый умный — назначенный сверху чиновник.

Да, Петр перенес в Россию государственные институции Швеции, Дании, Франции, но как он изменил их, высадив на русскую почву! Если продолжить это сравнение, то можно сказать, что перед пересадкой западных институтов Петр оторвал все корни, что соединяли их с выборным началом, с сословным представительством. Бюрократическая камералистская машина, контролируемая на шведской почве выборными органами снизу и парламентской системой сверху, получила в России никем и ничем не контролируемое развитие. Бюрократия — полезная в определенных количествах трава — на русской почве настолько разрослась, что превратилась в могучий, непроходимый сорняк, задушивший другие растения. Кто бы ни сидел на троне после Петра — слабая женщина, юный отрок да хоть бы лошадь, как во времена Калигулы, — ничего не менялось. Перпетуум-мобиле бюрократии был запущен и, как вышедший из-под контроля реактор, стал сбивать все казенные "системы защиты" в виде судей, прокуроров, ревизоров, фискалов. В итоге с петровских времен и по сей день Россией правит бюрократия, руководствующаяся в своих действиях в первую очередь собственными интересами, а не пользой "глупого народа", который не имеет инструментов ее контроля. Так петровская государственная реформа, начатая из благих побуждений, привела к бюрократической революции. И это серьезнейшим образом отразилось на будущем развитии России — страны, ставшей вотчиной бюрократии…

Самодержавие Петра

Почитатель:

Но Петр-то в чем виноват? Разрабатывая регламенты, вводя западноевропейские государственные институты и порядки, он стремился лишь упорядочить систему государственного управления — ведь унаследованная им государственная машина не выдержала нагрузок времен Северной войны и начала разваливаться, как старая телега. Заменил он ее лучшим, что было в то время у других народов, — камералистскими институтами, которые на протяжении многих десятилетий успешно решали проблемы все более усложнявшегося управления. Ваши сетования относительно "кастрации" западноевропейских образцов при пересадки их на русскую почву несостоятельны, поскольку Петр вовсе не собирался переделывать Россию в западную страну, вводить в ней присущие странам Запада политические порядки. Представления о его "западной ориентации", якобы "вестернизации" проистекают от плохого знания исторического материала. Этот широко распространенный в западной науке термин к реформам Петра вообще неприменим! По мнению Петра, Россия должна остаться Россией, но улучшенной, обновленной. Он слишком хорошо знал и свою страну, и страны Запада и не питал никаких иллюзий в отношении первой и вторых.

Нет нужды подробно говорить о том, как Петр любил Голландию. Его Петербург — несомненная реплика Амстердама, подчас буквально воспроизводившая различные стороны городской жизни, о чем свидетельствует архитектура, Невский флот, Новая Голландия и т. д. Читая царскую переписку с посланником в Гааге князем Б. И. Куракиным, нельзя не обратить внимание, что Петр в огромных количествах закупал для себя одежду, обувь, посуду, другие вещи. Порой кажется, что он ел исключительно голландские продукты. В 1717 году царь заказал миниатюрную модель дома, которая должна была дать жене представление "о чистоте, удобствах и роскоши домашней голландской жизни".

Кажется странным, что во время своего длительного пребывания в Голландии в 1717 году Петр, думавший о дальнейшей реформе государственного аппарата России, занимался всем чем угодно, но только не изучением политического строя любимой страны (вместо этого он с нетерпением ждал, когда нанятый им шпион Г. Фик привезет ему документы о государственном устройстве Швеции). С огромным уважением Петр относился и к Англии. В шутку говорил, что трону русского царя с радостью предпочел бы должность английского адмирала. Однако когда мы обратимся к его преобразованиям, то не найдем в них (кроме, пожалуй, морского дела и архитектуры) никакого влияния Англии и Голландии — самых передовых стран того времени. Конечно, он увлеченно изучал эти страны, сравнивал с Россией. Вспоминая в Амстердаме Москву, Петр писал: в Москве "на такой высоте такая грязь, мы здесь и ниже воды живем, однако сухо". Его занимал вопрос: как же так, в Голландии вся земля — со дна моря, природных богатств никаких, а живут богато, а у нас в России всего вдоволь, а живем бедно и грязно.

Как любой пытливый человек, он желал понять, в чем же причина этих различий, и, кажется, понял. Восхищение голландским штатсгалтером (то есть военным предводителем) и одновременно английским королем Виллемом (Вильгельмом) III Оранским не скрыло от Петра, что ни в Голландии, ни в Англии Виллем не обладал властью, сопоставимой с российским самодержавием, и что страны, которые он так любит, в сущности не самовластные монархии, а республики. Мы не знаем, что Петр думал о республиканском строе, но нам известно, что Петр поспешно покинул заседания Генеральных штатов Нидерландов и оставил без комментариев свое посещение английского парламента летом 1698 года. Перед царским посещением Тауэра организаторы визита спрятали выставленные для всеобщего обозрения топоры, которыми отрубили головы королеве Марии Стюарт и королю Карлу I, опасаясь, как бы русский царь не выбросил в Темзу эти орудия казни монархов. Как известно из довольно реалистичного анекдота, позже Петр довольно категорично заметил: "Аглинская вольность здесь не у места как к стенке горох, надлежит знать народ, как оным управлять". Из этих и многих других свидетельств вытекает, что Петр был убежден в своеобразии пути России, в том, что не парламентаризм, свободы, республиканские порядки послужат основой для процветания России, а он сам, его самодержавная власть и личная просвещенная воля.

Впрочем, не будем модифицировать его мышление. Вероятно, что в ответ на наши рассуждения о парламентаризме и республике он бы сказал: "Да бросьте, ребята, рассуждать о пустом, просто надо много трудиться, не поднимая головы, и будет благо и людям, и стране — посмотрите на искусных голландцев и англичан. А вы этого не понимаете. Посему самодержавие — правление полезное, как власть учителя в школе. Я покажу вам, как трудиться, а кто не послушает меня — вот моя палка!" Этот вывод он делал, когда с голландскими плотниками строил корабли на Плещеевом озере под Переславлем-Залесским, воевал против шведов, возводил Петербург, колесил по Европе. Он хорошо усвоил начала протестантской этики труда, бережливости, богобоязненности и пытался внедрить их в русскую безалаберную жизнь. Петр был убежден, что дело не в форме правления, а в следовании простым законам жизни — трудись, будь добросовестным и честным. Петр стремился не просто утвердить эти начала с помощью законов, но показать, как это работает, научить всему своих, как ему казалось, ленивых подданных — русский народ. В нем прочно сидел наставник, мастер. Свою жизнь он воспринимал как бесконечную школу, которую он проходит вместе с народом. Недаром жизненным лозунгом Петра были слова, выгравированные на его кольце: "Аз есмь в чину учимых и учащих мя требую". Личный пример он ставил выше всего. Хорошо известна хрестоматийная речь Петра перед Полтавским сражением, которую от первой до последней буквы сочинил Феофан Прокопович. Там высокие, даже трескучие слова про отечество, веру и прочее. А на самом деле все было гораздо проще. В Поденном журнале Петра Великого сохранилась запись: государь, "едучи мимо салдат своих, изволил их ободрять, говоря тако: "Делайте, братия, так, как я буду делать, и все, с помощию Всевышнего, будет добро. За победою, после трудов, воспоследуете покой"". Вот и вся идеология его царствования.