Война патриотизмов: Пропаганда и массовые настроения в России периода крушения империи

Этой последней фразой Керенский перекликался с рассуждениями Мережковского (с которым был в дружеских отношениях) периода первой революции о том, что у рабов нет отечества.

Министр коснулся в речи не только внутренней ситуации, но и ситуации на фронте, раскритиковав братания с врагом. Тридцатого апреля Гучков ушел в отставку, и новым военным и морским министром стал Керенский, который начал кампанию по подготовке летнего наступления. Фактически Керенский поставил весь свой авторитет в зависимость от успеха этой кампании, но наступление ожидаемо провалилось: несмотря на достигнутое превосходство в живой силе и активные действия ударных частей основная часть солдат отказывалась идти в наступление – военно-патриотическая пропаганда к тому времени уже перестала действовать, а вести из России заставляли солдат думать не о войне, а о своем доме. В каком-то смысле у солдат происходила замена национально-государственного патриотизма локальным патриотизмом, который, в условиях общей усталости от войны, пробуждал ностальгические чувства, тянул комбатантов к семьям, провоцируя массовое дезертирство. К тому же усилившееся братание разрушало созданные пропагандой стереотипы о кровожадных врагах-немцах. В вышедшем 15 июля первом номере журнала Московского Совета солдатских депутатов «Путь освобождения» была напечатана показательная лирическая «Песня о пуле» Н. Фаддеева-Бобыля, создававшая гуманистически дегероизированный образ войны:

Патроны мои, птицы вещие,Распущу вас, буйны-соколы, далече я —Эх, летите, не будите свистом-посвистом тоски,Речи милой невозвратны, очи милой далеки…Пуля нежная, каленая моя,Полети ты в чуж-зеленые края,К сердцу ворога печального прильни,В очи ворогу печальному взгляни:Не одной-ли грезим сказкой небывалою?Не одну-ли носим в сердце песню алую?Не одной-ли милой очи в очарованной дали,В околдованном узоре наши тропы заплели?..Нам-ли встретиться неминуемо…Пулю братскую протяну ему —Возьми ворог-брат, неповинную,Разомкнем тропу неразминную…Патроны мои, птицы вещие,Чье-то сердце, чьи-то грезы искалечу я?..

Спасти ситуацию на фронте призван был генерал Л. Г. Корнилов, назначенный вместо А. А. Брусилова Верховным главнокомандующим. Начав восстанавливать дисциплину в армии, он, в частности, ввел отмененную революцией смертную казнь. В некоторых слоях общества инициативы Корнилова воспринимаются с тревогой, как контрреволюционные, генерала начинают подозревать в намерении произвести государственный переворот. Керенский и Корнилов летом 1917 года олицетворяют два типа патриота: социалистический и буржуазный, восторженно-неврастеничный «главноуговаривающий», защитник революции и твердый, суровый главнокомандующий, карающий внешних и внутренних врагов. Керенский был тем типом лидера, который был способен повести за собой массы, но без гарантии того, что в итоге куда-то удастся выйти; Корнилов казался лидером, способным решать проблемы жесткими мерами, но современников пугала стоявшая за его спиной Дикая дивизия.

Обыватели иронизировали, что Керенский примерял на себя наполеоновский сюртук (в действительности Керенский ввел в 1917 году моду на английский френч), но в большей степени образу Наполеона мог бы соответствовать Корнилов, займись он политикой. Керенский не мог не чувствовать, что у генерала, имевшего за плечами героическую историю, больше бонапартистского потенциала, учитывая исторический момент. При этом он нуждался в генерале перед лицом нараставшей опасности слева. Кому-то оба варианта казались неприемлемыми. А. Н. Потресов в августе в статье «Граждане, Россия в опасности!» предавался пессимизму, не видя спасения со стороны ни правых, ни левых сил:

Россия в этой внутренней борьбе погибнет, какая бы из сторон ни одержала верх, насилуя другую, какая бы ни оказалась сейчас торжествующим калифом на час… Этот калиф на час – буржуазия или революционная демократия, генерал на белом коне или блузник-максималист – все равно не будет торжествовать над трупом России… умершей от того, что в страшную годину национального испытания она не в силах была стряхнуть с себя бремя классовых противоречий, классовой ненависти и общегосударственного безразличия[343].

Осенью художник А. Радаков нарисовал карикатуру «Буриданов осел русской власти», на которой в образе осла изобразил власть (Керенского?) с фригийским колпаком на голове, мечущегося между красногвардейцем и текинцем.

Вероятно, до конца понять причину конфликта генерала и министра нам не удастся без учета общей эмоциональной атмосферы, резко усугубившейся после падения Риги. В это время в обществе циркулировали постоянные слухи то об измене Корнилова, то о готовящемся восстании большевиков. Газеты сообщали, что на 27 августа якобы «назначена резня»[344]. 25 августа «Вечернее время» поместило рядом две большие статьи, одна называлась «В ожидании выступления большевиков», другая – «Борьба с контр-революцией». Во второй разбирались слухи о заговоре с целью освобождения Николая II. Вот как настроения кануна «мятежа» описал корреспондент «Биржевых ведомостей» в заметке под названием «Нервы Петрограда»:

Наступили страшные дни, когда население Петрограда не может не чувствовать непосредственной тревоги за себя. Совсем на-днях страшные слова о том, что Россия гибнет, еще казались несколько риторическими. Для большинства петроградцев в эти слова еще не вливалось живое, личное, прямо физическое ощущение тревоги. Теперь все сразу переменилось. Переменилась даже погода. После ясных, жарких дней ранней осени тяжелые мрачные тучи затянули серым трауром петроградское небо и льют холодные, нудные дожди… Нервы сразу поддались и началось бегство.

Современникам приходилось жить с постоянным чувством страха перед опасностью слева и справа или выбирать для себя того врага, угроза с чьей стороны казалась более актуальной. Керенский счел особенно опасной правую угрозу и, не выдержав нервного напряжения, первым нанес удар по главнокомандующему, объявив его изменником (поводом для чего стала согласованная с Керенским переброска в Петроград Дикой дивизии). Это решение стало фатальным и предопределило крах Временного правительства, одновременно позволив большевикам, проявившим активность на фоне «корниловской угрозы», усилить свое влияние: во время так называемого «Корниловского мятежа» по призыву большевиков более 10 тысяч петроградцев записались в ряды «красной гвардии», началась «большевизация» Советов. В столкновение двух разных патриотов – Корнилова и Керенского – вмешивалась третья «патриотическая» сила. Впрочем, в массовом сознании большевики олицетворяли внутренних врагов – немецких иностранных агентов – и потому представлялись силой антипатриотической. С осени 1917 года антибольшевистская пропаганда не влияла на настроения беднейших слоев населения, которые в условиях всеобщей разрухи и популистской демагогии большевиков готовы были увидеть в этой партии надежду на перемены.

Еще в марте 1917 года князь Е. Н. Трубецкой предупреждал о затаившейся в России реакции и опасности скатывания в новую деспотию пугачевского типа:

Если республиканская Россия не выдержит экзамена на войну и на порядок, – то, под влиянием утомления и неудачи, неизбежна реакция в широких в крестьянских массах. Тогда-то идеологи реакции, которые теперь притаились и молчат, скажут, что «народ не дозрел для свободы» и выдвинут простую платформу, которая будет иметь успех: «Царь, земля и полиция». И явится царь, который даст полицию, даст землю, а «свободу» и «интеллигенцию» согнет в бараний рог. Но это будет уже не «царь Божьей милостью Николай 2-й», а какой-нибудь «царь волею народа Емельян 2-й»[345].

Трубецкой ошибся лишь в том, с какой стороны придет деспотия: она стала не результатом реванша черносотенцев, а следствием дальнейшего углубления революции левыми радикалами – большевиками и левыми эсерами – и получила наименование «диктатуры пролетариата».

В июне 1917 года, на Первом съезде Советов, популизм и «пугачевщина» большевиков проявились в дискуссии меньшевика И. Г. Церетели и большевика В. И. Ленина. Третьего июня председатель Петросовета Церетели в своей речи сказал, что в России нет партии, которая требовала бы передачи ей всей полноты власти, так как это могло бы привести страну к гражданской войне. Тогда Ленин промолчал, но на следующий день заявил, что такая партия есть, что большевики «каждую минуту готовы взять власть целиком», не упоминая об опасности гражданской войны. На этой фразе аплодисменты незначительного количества сторонников Ленина потонули во всеобщем смехе, но спустя четыре месяца стало уже не до смеха: предупреждение Церетели сбылось, так как после захвата власти большевиками и левыми эсерами в стране началась Гражданская война, причем совсем не того типа, к которой призывали большевики, когда выдвигали лозунг перерастания войны империалистической в войну гражданскую.

Популистская ставка большевиков на немедленное заключение мира с Германией после провала летнего наступления на фронте находила все больше сторонников среди солдат и рабочих. Для значительной массы петроградцев первые осенние месяцы проходили в состоянии повышенной тревоги, страхов перед захватом столицы немцами, захватом власти большевиками и началом гражданской войны. Восемнадцатого октября в статье «Нельзя молчать» М. Горький высказался по поводу слухов о большевистском восстании:

Все настойчивее распространяются слухи о том, что 20-го октября предстоит «выступление большевиков»… Вспыхнут и начнут гадить, отравляя злобой, ненавистью, местью все темные инстинкты толпы, раздраженной разрухою жизни, ложью и грязью политики – люди будут убивать друг друга, не умея уничтожить своей звериной глупости. На улицу выползет неорганизованная толпа, плохо понимающая, чего она хочет, и, прикрываясь ею, авантюристы, воры, профессиональные убийцы «начнут творить историю русской революции».

При этом многие пребывали в депрессии, глубокой апатии, ставшей следствием разочарования в идеалах «медового месяца» Февральской революции, и потому призывы Горького не приводили к очередной патриотической мобилизации. Когда Октябрьский переворот случился, П. А. Сорокин даже не без некоторого облегчения записал в дневнике: «Пучина, наконец-то, разверзлась»[346].

Раскрыть психологическое состояние представителя средних слоев городского социума осенью 1917 года помогает интересный документ – письмо московского обывателя, адресованное «будущему историку наших дней» и выдержанное в стиле трагифарса:

Я человек сложившийся, мне тридцать пять лет, и у меня есть все, что полагается иметь сложившемуся человеку: квартира, жена, дети и кошка… Вы помните, как вышел я на улицу в мартовские дни? Я улыбнулся, мое лицо розовело от скромной гордости и на груди трепыхался торжественный красный бант… И что же пришлось мне увидеть. Передо мной, лицом к лицу оказался никто иной, как Филимон Лушкин… Ну да, да, – тот самый всегда небритый и полупьяный Филимон, которого моя тетушка, сердобольное создание, иногда поила чаем на кухне. Он сбил меня с ног.

– Смотрите! – заорал он. – И ентот выполз. С красным бантом!.. Хо-хо-хо! Затем он последовательно ударил меня: в глаз, в нос и ухо… В конце концов мне удалось встать на ноги, и я выбрался в тупичек… Все мои друзья и знакомые уже были здесь. Кое-кто тихо постанывал… Я подошел к одному из них и с соболезнованием сказал:

– Плохо же вам живется!

– Живется, говорите вы? – задумчиво переспросил меня он. – Кажется наоборот: умирается. Нет трех ребер и через пролом в черепе уходит воздух…

…Я нашел себе тумбочку поудобнее, подстелил под себя, – все-таки мягче, чей-то валявшийся рядом раздавленный котелок, сел, сложил ручки на животике и задумался. И думал, что я, тридцатипятилетний сложившийся человек, – действительно сложившийся: сложил меня кто-то пополам и спрятал в карман[347].

Политическая апатия большинства, допустившая захват власти большевиками, может быть объяснена также и тем, что с рациональной точки зрения, с учетом скорого открытия Учредительного собрания, восстание большевиков и левых эсеров являлось крайне рискованной авантюрой. Даже 3 ноября 1917 года корреспондент «Голоса Сибири» доказывал, что восстание большевиков обречено на провал, так как у них нет транспорта («Викжель им не поможет»), решить земельный вопрос без Учредительного собрания не удастся, тем более что в ряде мест крестьяне и так захватили помещичьи земли, мир им также не удастся заключить, так как Германия не будет заключать мир с властью, против которой выступает ее народ. В это же время и сами большевики сомневались, что им удастся сохранить власть до Нового года.

Маленький человек в гражданской войне патриотизмов

В 1914 году поэт В. Горянский (В. И. Иванов), в период, когда в кругах интеллигенции разливалась военно-патриотическая эйфория, в обществе усиливалась мода на политические разговоры, рассуждения о будущем Европы и России, опубликовал иронично-пессимистическое стихотворение «Политик», высмеивавшее, как сегодня бы сказали, «диванных экспертов»:

Я, знаете ли, ужасный пессимист;В светлые горизонты мне не верится…Вот вчера, например, один журналистВ передовице своей на что-то надеется.«Так или иначе, говорит, а приплывемК лукоморью, к разливу широкому,Где заря горит алым огнем,Где грани легли всему беспрокому.Не потечет, говорит, река вспять,Клянусь левой ногой Конфуция,Через три года, или много через пять,Будет у нас правильная конституция».А вот я не верю ни в солнечный восход,Ни в реформы всякие, ни в облегчения, —Знаю я, что есть пароход,На котором можно ехать против течения!Петров ли, Иванов ли на корме сидят, —Одна будет команда строгая:Нос вперед, ход назад!.._ _ _ _ _Эх, жизнь наша пассажирская, убогая…

Когда поэт писал эти строчки, рисуя образ идущего вспять истории парохода и изображая себя в качестве его пассажира, он и не предполагал, что через шесть лет пророчество исполнится и он окажется на одном из пароходов, покидающих Крым в 1920 году, а спустя еще два года его друзья, задержавшиеся в Советской России, станут пассажирами известных «философских пароходов». Горянский относился к той интеллигенции, которая не испытывала патриотической эйфории от начавшейся Великой войны, и с самого начала занимал антивоенные позиции. В декабре 1915 года И. И. Ясинский выступил с докладом о творчестве В. Горянского, в котором говорил, что любовь и сострадание к «маленьким людям» играют главную роль в «поэтическом театре» автора. Поэтический прицел Горянского, направленный на частные судьбы, маленькие радости и переживания обывателей, не позволял оправдывать человеческие страдания высокопатриотическими целями. Патриотизм для него, в соответствии с принципами Р. Михельса, заключался в любви к живым людям, а не абстрактным категориям. Впрочем, подобный морально-этический ригоризм был свойствен русской литературе. Наиболее известную его формулировку Ф. М. Достоевский вложил в уста Ивана Карамазова: «От высшей гармонии совершенно отказываюсь. Не стоит она слезинки хотя бы одного только того замученного ребенка».

Другой, более известный поэт, основатель акмеизма – направления, воспевающего жизнь, – Н. С. Гумилев занял диаметрально противоположную Горянскому позицию, отправившись добровольцем на Западный фронт. Война для Гумилева стала моментом истины, он видел в ней реализацию абстрактной «великой мысли». Гумилев писал о «золотом сердце России», которое должно биться в груди истинного патриота:

И залитые кровью неделиОслепительны и легки.Надо мною рвутся шрапнели,Птиц быстрей взлетают клинки.Я кричу, и мой голос дикий,Это медь ударяет в медь.Я, носитель мысли великой,Не могу, не могу умереть.Словно молоты громовыеИли воды гневных морей,Золотое сердце РоссииМерно бьется в груди моей.И так сладко рядить Победу,Словно девушку в жемчуга,Проходя по дымному следуОтступающего врага.

Есть парадокс в том, что некоторые из тех искренне идейных большевиков, которые прямо или косвенно участвовали в казни Гумилева в 1921 году, были такими же «патриотами-акмеистами», как и сам поэт. Как и Гумилев, они видели красоту в грозе, в войне, в бою и не задумываясь приносили в жертву свои и чужие жизни ради абстрактных идей, оставляя за собой «дымный след». При этом большевики отнюдь не являлись носителями некоей высшей истины, обладателями панацеи от российских бед: именно Февральская революция 1917 года открыла путь тем преобразованиям, которые впоследствии подхватили большевики. Однако именно большевики оказались эмоционально, психически ближе к тем маргинализированным слоям общества, которые больше всего пострадали от войны.

Гражданскую войну можно рассматривать как войну множества патриотизмов: красного классового патриотизма большевиков, розового (эсеро-меньшевистского) народного, национального белого, локального зеленого и т. д. Каждый конструировал свой образ врага и с помощью пропаганды возбуждал к нему ненависть. В белом лагере созданный А. И. Деникиным пропагандистский орган ОСВАГ (Осведомительное агентство) активно эксплуатировал антисемитскую тему и представлял большевистских лидеров в образе то Антихриста, то лжепророков. Так, на плакате «В жертву Интернационала» Ленин был изображен в виде лжепророка, по наставлению которого Троцкий и другие приносили Россию в жертву языческому идолу-Марксу. Другой плакат Харьковского отделения ОСВАГа, «Мир и свобода в Совдепии», в образе красного зверя с пентаграммой на груди изображал Троцкого. Эти образы были ориентированы на эсхатологические страхи обывателей, обострившиеся с началом войны. При этом патриотическая пропаганда красного лагеря периода Гражданской войны также не отличалась особенной содержательной оригинальностью, продолжая развивать темы внутренней контрреволюции и конструируя образы классовых врагов, актуальность которых повышалась прямо пропорционально росту усталости от «империалистической» войны. Однако, в отличие от белой пропаганды, большевики смогли привлечь на свою сторону молодых поэтов и художников футуристического направления, которых считали революционерами в искусстве. Поэтому изобразительная пропаганда большевиков, например «Окна сатиры» Российского телеграфного агентства (Окна РОСТА), выгодно отличалась от своего «белого» визави оригинальностью формы. «Окна РОСТА» продолжали традицию народного сатирического лубка, раешника, добавляя в них элементы авангарда. При этом, как и их оппоненты, большевики апеллировали к религиозно-эсхатологическим пластам сознания. Характерно в этом отношении творчество поэта-коммуниста В. Князева, издавшего в 1918 году поэму «Красное Евангелие». По своей форме произведение мало похоже на новозаветные евангелия-жизнеописания: в нем эксплуатируется широкое значение этого понятия, переводимого на русский язык как «благая весть». При этом ближе всего «Евангелие от Князева» «Апокалипсису Иоанна», так как провозглашает второе пришествие Христа. Князев рисует картину конца времен, последней битвы, призывая эксплуатируемый рабочий люд сплотиться ради борьбы:

Сердца единой верой сплавим.Пускай нас мало, не беда! —Мы за собой идти заставимК бичам привыкшие стада[348].

Всем погибшим в Гражданской войне красноармейцам Князев, в соответствии с сюжетом Апокалипсиса, обещает воскрешение: «Не нам дрожать пред черной бездной: / Воскреснет всяк, кто был убит». Автор сознательно использует новозаветную лексику, чтобы усилить значительность гражданского противостояния, перевести его с профанного на сакральный уровень, присваивая себе статус пророка. При этом Князев переосмысливает христианскую этику, вычеркивая добродетель милосердия и заменяя ее ненавистью:

Народ, внимай словам пророка:Прочь от предательских дорог!Нет в битве гибельней порока,Чем милосердия порок.Пощады враг не должен видеть.Он – пал; но… жив еще? – коли!Лишь кто умеет ненавидеть —Достигнет Царствия Земли.

Заметим, что в такой инверсии (милосердие – ненависть) нет ничего удивительного, эта метаморфоза была заложена еще военно-религиозно-патриотической риторикой 1914–1916 годов, а настоянные на классовом антагонизме настроения 1917 года определили доминанту негативных эмоций. Тема ненависти – одна из центральных у Князева, он как будто пытается внушить своему читателю, что в этом чувстве залог духовного спасения: «Умей смертельно ненавидеть, / И ты научишься любить»; «Кто хочет сына своего / Без пут невольничьих увидеть – / Учи смертельно ненавидеть / Заклятых недругов его»; «Только зрячий солнце видит, / Только мощный цепи рвет; / Только тот, кто ненавидит, / В революцию живет».

Патриотические эмоции участников Гражданской войны можно условно классифицировать на основе их восприятия исторического времени: одни были устремлены в будущее (футуристы), ради которого были готовы пожертвовать настоящим, другие спасение видели в возврате к недавнему прошлому (пассеисты), третьи акцентировались на текущей ситуации (актуалисты). В чистом виде эти категории встречаются крайне редко, однако в определенные исторические периоды люди могут проявлять склонность к тому или иному типу. Собственно темпоральный раскол общества наблюдался уже на закате империи, когда власть и разные группы общества как будто жили в разных эпохах, оперировали разными ценностными установками, демонстрировали традиционное или модерное мышление. В годы Гражданской войны этот темпоральный раскол только усугубился: идейные большевики и их противники, а также те, кто активно включился в гонку по выживанию в экстремальных условиях войны, голода, эпидемий, демонстрировали признаки футуристического восприятия времени, жили стремительно (зачастую так же стремительно погибали), в то время как на другом полюсе находились обыватели, пассивно пытавшиеся встроиться в новую социально-экономическую систему, демонстрировавшие апатию и крайнюю степень актуализма, приводившую к неверию в будущее. Вторая темпоральная модель особенно была характерна для российской интеллигенции, а также средних и зажиточных слоев – тех, кто сам себя уже в те годы называл словом «бывшие». Само это прилагательное указывало на то, что их время закончилось и им нет места в новой эпохе. «Мы сделали свое дело и должны уйти. Теперь нужны другие люди, другие способы, идеалы. А мы лишние бывшие люди», – рассуждал белый офицер, собираясь покинуть Россию. Оставшиеся в России «бывшие» подвергались депрофессионализации, теряли социальный статус, гарантии на будущее, что приводило к подавленному психическому состоянию. Впрочем, очень многие офицеры Белого движения также были преисполнены пессимизма, который, вероятно, больше был свойствен белым, чем красным.

Те, кто не мог адаптироваться к новым реалиям эпохи, впадали в депрессию, которая обретала черты классового признака. Характерно, что в среде интеллигенции распространялись слухи, будто в расстрельные списки, которые составляют комиссары, попадают в основном «считавшиеся по своему душевному строю неспособными стать строителями коммунизма»[349]. В годы Гражданской войны ожидаемо начался рост самоубийств. В 1922 году Н. П. Окунев воспринял самоубийство жены как почти естественное следствие новой жизни:

Эта проклятая война и все последующее, исковеркавши царства, города, дома, квартиры, – доконала и наше не только счастье, но и относительное благополучие. К концу остались истрепанные нервы, изможденные силы, разочарование и трепет перед грядущими неприятностями… Не стало сил у моего бедного и благородного друга! Окончательно надломилось здоровье от этих кухонных забот, стирок, уборок, колок дров, топок печек, тасканья мешков и разных «торговых» забот[350].

Экстремальные времена Гражданской войны в конце концов приводили к перенапряжению психических сил и среди идейных коммунистов. Особенно частым было разочарование у молодежи. 25 ноября 1918 года в письме В. И. Ленину молодой человек жаловался, что на улицах его окружают унылые или искаженные злобой лица:

Пройдите по улицам и Вы не увидите ни одного улыбающегося лица. Все ходят угрюмыми, подавленными. Это тогда-то, когда яркое солнце социализма, казалось, должно вернуть всех к радости бытия[351].

Окончание Гражданской войны не сняло проблему разочарования у молодежи: то, с чем готовы были мириться в экстремальные времена, стало фактором нервных срывов тогда, когда видимые причины всеобщей неустроенности пропали. Многие начали подводить итоги пережитому и приходили к неутешительным выводам. Историк И. И. Литвинов в январе 1922 года писал в своем дневнике, что тема самоубийства стала одной из самых популярных в разговорах среди коммунистической молодежи и что «стреляются, отравляются коммунисты на каждом шагу»:

И вот теперь, когда революция кончилась, когда буря ушла, когда волны улеглись, многие, четыре года жившие, как в дурмане, считать начинают раны, товарищей считать. И приходят к самым печальным заключениям. Личная жизнь разбита. Одиночество. Семьи нет. Поддержки почти никакой. Нервы расшатаны. Здоровье подорвано. Силы на исходе. Материальное положение не обеспечено. А товарищи многие благоденствуют. У одного теплый уголок: семья, жена и дети. Другой скоро кончает высшее учебное заведение. Третий сумел, бог весть каким способом, себя обеспечить. Четвертый торгует вовсю и богатеет. Пятый сановничает, ему – почет и уважение. И тогда многие и многие из коммунистов, увидя, как они остались в дураках, разочарованные и огорченные, лишают себя жизни по всякому поводу и без всякого повода[352].

Следствием Гражданской войны и разливавшейся в обществе ненависти становились сильные ценностные инверсии, имевшие психические последствия. В 1921 году поэт Александр Тиняков собирал милостыню на Невском проспекте, читая свои стихи. Среди стихов было одно, под названием «Радость жизни», которое демонстрировало определенную психическую патологию, искривление сознания и ценностных установок человека, лишившегося эмпатии:

Едут навстречу мне гробики полные,В каждом – мертвец молодой.Сердцу от этого весело, радостно,Словно березке весной!Вы околели, собаки несчастные, —Я же дышу и хожу.Крышки над вами забиты тяжелые, —Я же на небо гляжу!Может, – в тех гробиках гении разные,Может, – поэт Гумилев…Я же, презренный и всеми оплеванный,Жив и здоров!Скоро, конечно, и я тоже сделаюсьПадалью, полной червей,Но пока жив, – я ликую над трупамиРаньше умерших людей.

Первая мировая война, революция и Гражданская война девальвировали ценность человеческой жизни, сделали насилие обыденной формой социальных отношений. Жестокость, которую проявляли друг по отношению к другу различные военно-политические силы – красные, белые, зеленые, голубые, черные и пр., – нельзя объяснить без учета психических изменений, произошедших с людьми. М. Горький приводил пример, как один русский крестьянин, убивший в 1921 году башкира за то, что тот украл у него корову, уведя у семьи убитого свою корову, переживал, не накажут ли его за увод скотины. Когда же крестьянина спросили, не боится ли он наказания за убийство человека, тот ответил: «Это – ничего, человек теперь дешев»[353]. П. А. Сорокин дал емкое описание психологических особенностей эпохи войн и революций, свидетелем которой он был:

На поздней стадии революции, так же как и в конце войны, наблюдается повсеместное распространение внушаемости, снижение способности к критическому мышлению и усиление жажды к самообольщению. Значительная часть населения становится истеричной; начинается и стремительно усиливается процесс «примитивизации». Восприятие многих явлений становится односторонним и искаженным, люди обращают внимание на малозначительную информацию, упуская главное. Способность мыслить логически уступает место причудливым и хаотичным ассоциациям. Память, как правило, становится короткой. Заблуждений и галлюцинаций более чем достаточно, люди с полным доверием относятся ко всевозможным слухам о заговорах и «пятой колонне», путают друзей и врагов, все одержимы манией величия и т. п. Основное настроение – настроение чрезвычайной нестабильности; сильные и неконтролируемые эмоции выливаются в акты бессмысленного вандализма и жестокости[354].

В ситуации когнитивно-ценностного кризиса, кризиса рациональности, патриотическая идея, основанная на противопоставлении «чужим», оказывается удобным массовым полуфабрикатом, которая временно может создать иллюзию национальной сплоченности. Однако, поскольку она замешана на искусственных ингредиентах, патриотическая идея в конце концов лишь усугубляет общественные противоречия, чем усиливает раскол общества. Следствием «войны патриотизмов» становятся глубокий социально-психологический и политический кризисы, подрывающие основы государства. Особенно подверженными гниению оказываются те государства, чья национально-патриотическая политика взывает к имперскому мышлению масс. Формируя в сознании обывателей как ксенофобские национально-характерологические стереотипы, так и убежденность в собственной национальной исключительности, имперское мышление требует подтверждений своих представлений не только в области внутренней, но и внешней политики. Пример Российской империи, а затем и Советского Союза, чьи репрессии против собственных подданных/граждан и агрессия в отношении соседних народов в конечном счете привели к их распаду, демонстрирует опасность патриотизма, основанного на национально-имперской мифологии.

Послесловие

История патриотической идеи показывает, что в российском обществе XIX – начала XX века соседствовали разные патриотизмы, порой исключающие друг друга: гражданский, национальный, революционный, интернациональный, патерналистский и др. Некоторые из них можно признать естественными, как, например, локальный патриотизм «родного очага», гражданский патриотизм, другие являются симптомами психологических проблем своих носителей (расовый патриотизм, национал-шовинизм). Отношения между «патриотами», «война патриотизмов» вызывают скепсис относительно возможности обретения общественного консенсуса в этом вопросе, пока в основе патриотических эмоций лежит не отрефлексированная индивидуальная или коллективно-национальная травма.

Патриотизм как любовь к малой родине сравним с ностальгией по детству и всему светлому, наивному, что было в нем. Такой патриотизм свойствен подавляющему большинству людей, у которых были дом и семья. Но этот патриотизм непрактичен с политической точки зрения, так как обращен в прошлое, а не в настоящее. В отношении к настоящему человек нередко проявляет критицизм, который кому-то (как правило, представителям правого, консервативного патриотизма – шовинизма или «квасного патриотизма») кажется демонстрацией антипатриотической позиции или даже национал-предательства.

Серьезные проблемы у патриотизма начинаются тогда, когда его пытаются привязать к таким абстрактным категориям, как отечество, нация, государство. Если последний институт может быть идентифицирован через политическую систему, государственные органы, то есть власть, то понятия «нация» и «отечество» являются куда более аморфными категориями, к тому же интересы нации, отечества, как то отмечали и Катков с Аксаковым, могут расходиться с интересами власти. Но если интересы власти понятны, то кто может определить истинные интересы нации? Любые рассуждения о национальных интересах будут неизбежно носить абстрактный, философский характер и всегда порождать раскол патриотического движения. С точки зрения политических технологий намного практичнее отождествить отечество с государством и объявить власть безусловным выразителем его интересов. Такой «удобный» патриотизм архаичен и согласуется с патернализмом – отношением к главе государства как отцу большой патриархальной семьи. Он был характерен для большинства малообразованных и необразованных слоев Российской империи, а также для части консервативного дворянства, демонстрировавшей политическую пассивность.

Помимо идейных разногласий внутри патриотизма как некоей рациональной концепции, феномен патриотизма раздирается изнутри эмоциональными противоречиями. Патриотизм как настроение тесно связан с психическим состоянием индивида. В его основе лежат такие позитивные эмоции, как альтруизм, эмпатия, необходимые для сплочения группы, выработки чувства солидарности. При этом, будучи групповым, социальным настроением, патриотизм включает в себя и так называемые «негативные» эмоции, связанные с противопоставлением «своих» и «чужих». В определенных случаях патриотизм способен вырабатывать по отношению к «другим» гнев и ненависть. В условиях войн, когда «чужими» оказываются военные враги, это чувство способствует мобилизации общества, нации, но в периоды внутриполитических кризисов происходит патриотический раскол общества, начинается «война патриотизмов», когда одни «патриоты» записывают во внутренних врагов, «чужих», других «патриотов» – своих же соотечественников. Как правило, «война патриотизмов» – это конфликт неравных. Учитывая эмоциональную подоплеку патриотизма, то, что одна из его главных функций заключается в поддержании эмоциональной стабильности индивида, последний интуитивно стремится идентифицировать себя с той группой, которая, согласно принципу конформизма, предлагает ему бо́льшую защиту. В результате чего более сильная группа, как правило представленная правящими кругами, присваивает патриотизм и начинает стигматизацию «иных» патриотов. Это может выражаться в виде эмоциональных репрессий либо судебного преследования по административным или уголовным статьям и в любом случае являться формой политических репрессий. Репрессии лишь повышают градус психологической напряженности в обществе и усиливают гражданское сопротивление, чреватое революцией. Как правило, после нее происходит патриотическая инверсия: вчерашние национал-патриоты становятся новыми национал-предателями, и наоборот.

Одно из самых распространенных патриотических чувств – чувство национальной гордости. Его парадокс заключается в том, что человек, испытывающий это чувство, гордится не своими заслугами или заслугами своих ближайших родственников, а заслугами своих соотечественников – знаменитостей прошлого или настоящего. И если возбуждающие эти чувства соотечественники (ученые, деятели искусства, спортсмены, общественные деятели и др.) сами имеют основания для гордости, то «патриот», приобщающийся к позитивным эмоциям других, в этом случае паразитирует за их счет. Патриотическая гордость как позитивное чувство выступает в том числе эмоциональной компенсацией для человека, испытывающего определенную неудовлетворенность или даже комплекс неполноценности. Это особенно важно для людей, живущих в малом материальном и духовно-культурном достатке, которым больше нечем гордиться, как достижениями более успешных и знаменитых соотечественников. Патриотизм в этом случае объясняется тем психотерапевтическим эффектом, который он дает, и на коллективном уровне сближается с феноменом постправды – ситуации массового самообмана, в которое общество добровольно (порой неосознанно) впадает ради сохранения психологического комфорта, предпочитая фактам пропагандистские мифы.

С чувством национальной гордости связана и другая проблема – проблема национальной обиды, коллективной травмы. Ставка на эмоции всегда сопряжена с опасностью ущемления чувств, в ряде случаев «чувствительный патриот» готов оскорбляться, когда иные не разделяют его эмоций. Накануне Великой войны публицисты разных стран писали об оскорблении их чувства национальной гордости, что нагнетало напряженность международной обстановки, добавляя политическим противоречиям националистический подтекст. В этом случае апеллирование к истории, давнишним международным спорам, то есть использование истории в качестве пропагандистского ресурса, не способствует преодолению противоречий, а наоборот, усугубляет их. Так как национальный патриотизм часто связан с национальной травмой, очень важно принять последнюю, признать поражения и ошибки, допущенные в прошлом, чтобы освободить дорогу к будущему.

Учитывая необходимую для патриота эмоциональную связь с отечеством, тест на патриотизм – это эмоциональный тест, который должен подтвердить способность патриота переживать всю гамму чувств: от стыда за свое отечество до гордости. В случае эмоционального крена в сторону одних только «положительных» эмоций можно говорить о недоразвитости патриотического чувства.

Помимо идейного и чувственного состояния патриотизма существует еще состояние действия, ведь далеко не каждый, кто заявляет о своем патриотизме, является патриотом, равно как патриотом может быть человек, предпочитающий не употреблять этот термин как дискредитированный. Патриотизм как деятельность ставит новые трудные вопросы. Какая именно деятельность считается патриотичной, а какая нет? Патриотическая идея, как правило, предполагает жертву, способность патриота подчинить интересы личные интересам отечества как общества/государства/класса/нации. Но о каких именно жертвах может идти речь в мирное время, когда человек просто работает на благо себя, своей семьи и, автоматически, на благо общества и государства? Возможно, любой честный труд уже есть достаточное условие для констатации патриотического действия. Вероятно, патриотическим является такое поведение, которое предполагает гражданскую ответственность индивида, помогает ему избавиться от искушений, которые могут нанести материальный или моральный (не говоря уже о физическом) ущерб другим людям. А раз так, не является ли понятие патриотизм устаревшим, не следует ли его заменить на понятие гражданской сознательности и ответственности? Последнее предполагает критическое отношение к действительности, включая и действия тех людей, которые влияют на политическую ситуацию. Гражданский активизм, от системной оппозиционности демократического режима до нелегальной революционной деятельности в условиях самодержавного, авторитарного государства, в ряде случаев демонстрирует наличие осознанной гражданской позиции и чувства ответственности. С этой точки зрения и декабристы, и народники, и революционеры начала XX века показывают пример патриотической деятельности.

По всей видимости, достичь общественного консенсуса в этих и других связанных с феноменом патриотизма вопросах в ближайшее время, пока среди сограждан слишком высок градус патриотических страстей, не удастся. Однако проговаривание внутренних проблем патриотической идеологии, общественная рефлексия на тему сосуществования порой взаимоисключающих патриотизмов в конечном счете помогут снизить общую эмоциональность и перейти от чувственного к рационально-аналитическому разрешению противоречий.

Крайне важно вернуть патриотической дискуссии гуманистическое измерение, признать живого человека и создаваемый им «маленький мир» важнейшей патриотической ценностью. В противном случае патриотизм лишится связи с тем «дымом отеческого очага», из которого изначально вырос, растворившись в высотах абстрактных и демагогических споров и образовав осадок в виде национал-шовинизма. Неверно понимаемый патриотизм на государственном уровне ведет к ложным ценностным установкам и национальным стратегиям, следствием которых становится война. Об этом предупреждали отечественные и западные мыслители XIX–XX веков, это тем более необходимо понимать в XXI веке.

Краткая библиография

Аксенов В. Б. Слухи, образы, эмоции. Массовые настроения россиян в годы войны и революции (1914–1918). М., 2020.

Асташов А. Б. Русский фронт в 1914 – начале 1917 г.: Военный опыт и современность. М., 2014.

Асташов А. Б. Городская Россия в Великой войне: Всероссийский союз городов. 1914–1918 г. М., 2022.

Булдаков В. П. Красная смута. Природа и последствия революционного насилия. М., 1997.

Булдаков В. П. Хаос и этнос: Этнические конфликты в России. 1917–1918. М., 2010.

Булдаков В. П., Леонтьева Т. Г. Война, породившая революцию. М., 2015.

Гурный М. Великая война профессоров. Гуманитарные науки 1912–1923. СПб., 2021.

Колоницкий Б. И. Символы власти и борьба за власть: к изучению политической культуры российской революции 1917 года. СПб., 2001.

Колоницкий Б. И. «Трагическая эротика»: Образы императорской семьи в годы Первой мировой войны. М., 2010.

Колоницкий Б. И. «Товарищ Керенский»: Антимонархическая революция и формирование культа «вождя народа» (март – июнь 1917 года). М., 2017.

Культуры патриотизма в период Первой мировой войны: сборник статей. СПб., 2020.

Леонтьева Т. Г. Вера и прогресс: Православное сельское духовенство России во второй половине XIX–XX в. М., 2002.

Санборн Дж. Великая война и деколонизация Российской империи. Бостон; СПб., 2021.

Слова и конфликты: язык противостояния и эскалация гражданской войны в России: сборник статей. СПб., 2022.

Стейнберг М. Пролетарское воображение: Личность, модерность, сакральное в России. 1910–1925. Бостон; СПб., 2022.

Фассел П. Великая война и современная память. СПб., 2015.

Филиппова Т, Баратов П. «Враги России». Образы и риторики вражды в русской журнальной сатире Первой мировой войны. М., 2014.

Шевырин В. М. Власть и общественные организации в России (1914–1917): Аналитический обзор. М., 2003.