Избери пути ее

Целые индустрии взяли на вооружение данный романтический подход. Статьи, обзоры и рекламные объявления становились все ярче и приторнее. Романтизмом было пропитано все, что могла захотеть приобрести женщина, – от нижнего белья до мотоциклов, от «здоровой» пищи до кухонных духовок, от дезодорантов до поездок за границу, пока вскоре все это не стало скорее раздражать, чем развлекать.

Воздух был наполнен истерическими воплями. Женщины толпились у микрофонов, призывая к тому, чтобы «сдаться» и «отдать всю себя», обожать и быть обожаемой. Кино являлось основным оплотом пропаганды, направленной на его женскую аудиторию, которая являлась самой многочисленной и важной. Оно проповедовало, что в жизни нет ничего прекраснее, как обмякнуть со слезами на глазах в крепких объятиях романтизма. Давление на умы было столь значительным, что большинство молодых женщин проводили все свободное время в мечтах о прекрасном принце и способах его получить. Их заставляли искренне верить в то, что отдать себя в руки какому-либо мужчине и поселиться в кирпичном коробке, набитом вещами, которые производители желают им всучить, – это верх блаженства, который может предложить им жизнь.

– Но… – я вновь попыталась возразить. Но старая леди уже набрала ход, и ее было не остановить.

– Все это, конечно, не могло не сотрясать общество. Число разводов росло. Реальная жизнь просто не могла справиться с той романтической мишурой, которую представляли в качестве истинной цели жизни каждой девушки. В общем и целом женщины сильнее страдали от разочарования, краха иллюзий и неудовлетворенности жизнью, чем когда-либо раньше. Но имея перед собой тот вздорный и напыщенный идеал, внушенный ей нескончаемой пропагандой, что могла предпринять убежденная идеалистка, кроме как разорвать заключенный ею скоропалительный брак и искать где-то еще того прекрасного принца, который принадлежал ей по праву?

На сей раз я не могла не прервать ее.

– Но все было совсем не так. Что-то из сказанного вами, возможно, справедливо… но это лишь малая часть правды. Я лично не испытывала и капли тех чувств, что вы приписываете мне. Я была там. Я знаю.

Она укоризненно покачала головой.

– Тут как раз тот случай, когда за деревьями не видно леса. Со стороны картина видна нам более отчетливо. Мы в состоянии назвать вещи своими именами – это была тотальная и безжалостная эксплуатация слабовольного большинства. Некоторые образованные и сильные духом женщины, конечно, не склоняли головы, но платили за это немалую цену. Всегда приходится дорого расплачиваться за попытки противостоять давлению общественного мнения… даже у них порою закрадывались сомнения – не впадают ли они в заблуждение, не включиться ли им тоже во всеобщие крысиные гонки.

Обычная женщина верила лишь в то, что ей говорили, и проводила уйму времени, тревожась, соответствуют ли ее поступки идеалам романтизма. Таким образом она стала на новом, менее очевидном уровне, более эксплуатируемой, более зависимой и менее плодовитой, чем когда-либо раньше.

– Что ж, – сказала я, – это самое неузнаваемое описание моего мира, которое мне приходилось слышать… словно что-то старательно скопировали, но исказили все пропорции. А насчет «меньшей плодовитости»… да, возможно, семьи стали меньше, но женщины не перестали рожать детей. Население продолжало увеличиваться.

Глаза старой леди на секунду остановились на мне.

– Ты, несомненно, подлинное дитя своего времени, – заметила она. – Плодовитость подразумевает еще и плодотворность, а не только способность к деторождению? Назовешь ли ты цветочный горшок плодовитым, потому что в нем прорастает семя? Это лишь механический процесс… который, как и все подобные действия, можно легко производить без капли интеллекта. Итак, выращивание ребенка, его образование, помощь в становлении личности – вот плодотворный процесс. Но, к несчастью, в то время, о котором мы говорим, женщины в большинстве своем были запрограммированы выращивать своих дочерей как бездумных потребительниц – по своему образу и подобию.

– Но, – упавшим голосом сказала я, – я знаю это время. Оно – мое. Вы все извратили.

– Издалека видно лучше, – повторила она, ничуть не обидевшись, и продолжила: – Но кризис был неизбежен. Случись это пятьюдесятью годами раньше, мы были бы обречены на неминуемую гибель. Пятьюдесятью годами позже – тоже могло оказаться роковым – к этому времени все без исключения женщины могли превратиться в домашних… полуживотных. Но, к счастью, в середине двадцатого столетия некоторые женщины владели определенными профессиями и, что оказалось важнее всего при сложившихся обстоятельствах, большую их часть составляли медики. Пожалуй, не будь этого, мы не сумели бы выжить…

Я сама не очень разбираюсь в медицине, поэтому вряд ли сумею объяснить вам, как это было достигнуто. Все, что я могу сказать… Словом, стали проводиться интенсивные научные исследования в той области, которая вам, вероятно, знакома больше, чем мне.

Все виды существ, и наш в том числе, стремятся выжить, и доктора прежде всего должны были во что бы то ни стало сохранить это стремление. Несмотря на голод, хаос и разруху, дети должны были рождаться. Восстановление цивилизации, ее возрождение могли подождать: главное было продолжение рода. И эта проблема была решена – дети стали рождаться: младенцы женского пола выживали, мужского – умирали. Таким образом, производить на свет мальчиков стало пустой тратой времени, и было сделано так, что стали рождаться лишь девочки. Вы, я вижу, хотите спросить: как? Но тут, дорогая, мы опять вторгаемся в область, которая вам ближе и понятнее.

Вообще-то, как мне говорили, на самом деле это гораздо проще, чем кажется. Ведь, скажем, саранча способна производить женское потомство без мужских особей, кажется, до восьми поколений, а может, и дальше. Было бы странно, если бы мы, со всеми нашими знаниями и разумом, оказались бы беспомощнее саранчи, не правда ли?

Она смотрела на меня выжидающе. Судя по выражению ее лица, она ожидала восхищения… или по крайней мере изумления. Если я не ошиблась, то моя реакция должна была разочаровать ее: после того как ядерная физика наглядно продемонстрировала, чего может достичь наука, вряд ли стоило удивляться каким-то техническим достижениям цивилизации. В принципе возможно все – другое дело, нужно ли это, может ли это принести какую-нибудь пользу, то есть реальное движение вперед…

– Чего же в результате вы добились? – спросила я.

– Мы выжили, – коротко ответила она.

– Биологически да, – согласилась я. – С этим я не спорю. Но если за это пришлось заплатить такую цену… Если это стоило вам всего… Если любовь, искусство, поэзия, физические наслаждения – все это было принесено в жертву продолжению рода, зачем тогда нужно это продолжение?

– Вряд ли я смогу вам что-нибудь ответить, – пожала она плечами, – разве что высказать общеизвестную истину: это общее и главное стремление любого вида. Но я убеждена, что и в двадцатом веке ясности в этом вопросе было не больше, чем теперь. Кроме того, почему вы считаете, что все остальное исчезло? Разве поэзия Сапфо не поэзия? А ваше самонадеянное утверждение, будто обладание душой зиждется на разнице полов, удивляет меня: ведь так очевидно, что двое разных неизбежно находятся в противоборстве, в различного рода конфликтах. Вы не согласны, дорогая?

– Как историк, изучавший мужчин, женщин и движущие силы тех или иных процессов, вы должны были сейчас лучше понять, о чем я говорила.

Она досадливо поморщилась.

– Вы – дитя своего века, моя дорогая, – произнесла она слегка снисходительным тоном. – Вам постоянно внушалось, от работ Фрейда до самых идиотских женских журналов, что земля вертится лишь благодаря сексу, принявшему с развитием цивилизации форму романтической любви. И вы в это верите. Но мир продолжает вращаться и для насекомых, рыб, животных, а много ли они понимают в романтической любви, даже в короткие периоды течки? Вас обманули, дорогая, обманули жестоко. Ваши интересы, весь кругозор свели к тому, что было необходимо, удобно и безвредно для развития существовавшей тогда экономики.

– Я не могу с вами согласиться, – покачала я головой, – конечно, кое-что вам известно о моем мире, но… извне – со стороны. Вы не можете понять, не в состоянии почувствовать!.. Что, по-вашему, тогда движет всем? Из-за чего, по-вашему, земля вертится?

– Это очень просто, дорогая. Стремление к власти. Оно заложено в нас с первого дня существования – и в мужчинах, и в женщинах одинаково. И это гораздо сильнее, чем секс, я же говорила вам, что вас жестоко обманывали, «подгоняли» под удобную в то время систему экономики. С появлением вируса, уничтожившего мужчин, впервые за всю историю человечества женщины перестали быть эксплуатируемым классом. Когда ими перестали править мужчины, они стали понимать свое истинное назначение, понимать – в чьих руках должна находиться сила и власть. Мужская особь нужна лишь благодаря одной своей функции – выполнив ее, весь остаток дней своих эта особь проводит в бессмысленной, ненужной и вредной для общества паразитической жизни. Когда они лишились своей власти, попросту исчезли, эта функция оказалась в руках медиков. Прошло не больше двух десятилетий, и они стали контролировать все. К ним примкнули немногие женщины, владеющие другими профессиями: инженеры, архитекторы, юристы, некоторые учителя и так далее, но только у врачей была настоящая власть, ибо они обладали главным – секретом жизни, дорогая… Секретом продолжения рода. Будущее было в их руках, и, когда жизнь потихоньку начала входить в русло, они превратились в доминирующий класс – Докторат. Отныне Докторат стал олицетворением высшей власти – он издавал законы и следил за их неукоснительным исполнением…

Разумеется, не обошлось без оппозиции. Память о прошлом и два десятилетия полной анархии не прошли даром. Но в руках врачей было мощное средство повиновения: каждая женщина, желавшая иметь детей, была вынуждена обращаться к ним и принимать все их условия, то есть занять то место в обществе, которое ей предназначалось. Анархия кончилась, порядок был восстановлен.

Правда, позже возникла более организованная оппозиция – целая партия, утверждающая, что вирус, поразивший мужскую половину населения, исчез, и прежнее положение вещей может и должно быть восстановлено. Их называли Реакционистками, и они представляли собой определенную угрозу зарождавшейся новой форме жизни, новой системе.

Почти все члены Совета Доктората хорошо помнили те времена, когда беспощадно эксплуатировалась женская слабость и беспомощность, – времена наивысшего «расцвета» их бессмысленного и жалкого прозябания. Они помнили, с какой неохотой им было позволено продолжить свои карьеры. И, естественно, они не имели никакого желания вновь разделить власть и авторитет с существами, которых считали биологически ниже себя. Они отказались предпринимать шаги, ведущие к разрушению нового порядка. Реакционистки были объявлены вне закона.

Но этой меры оказалось недостаточно. Вскоре стало ясно, что таким способом можно устранить лишь следствие, а не причину. В Совете поняли, что в их руках оказалась крайне нестабильная система – система, способная к выживанию, но по сути своей структуры мало чем отличающаяся от прежней, – той, что потерпела крах. Нельзя было идти по проторенной дорожке – чем дальше, тем больше недовольства это вызвало бы у определенной части людей. Поэтому, если Докторат хотел остаться у власти, нужно было придумать и создать какую-то совершенно новую форму существования, новую структуру общества.

При создании этой новой структуры необходимо было учитывать настроения малообразованных и некультурных представительниц женского пола – такие их свойства, как, скажем, стремление к социальной иерархии, почитание неестественных, надуманных социальных барьеров. Вы не можете не согласиться, дорогая, что в ваше время любая дура, чей муж занимал высокое социальное положение, вызывала почитание и зависть всех остальных женщин, хотя и оставалась той же самой дурой. Точно так же и любое сборище незамужних, «свободных» женщин вызывало общественное порицание, социальную дискриминацию. Следовало учитывать и извечное женское стремление к безопасности. Не менее важным фактором, который невозможно было обойти, оставалась способность и стремление к самопожертвованию, проще говоря, к рабству в той или иной форме. В сущности, мы ведь очень привязчивы по своей природе. Большинство из нас внутренне цепляется за привычные, когда-то установленные нормы, страшится отойти от них хоть на шаг, какими бы уродливыми эти нормы ни выглядели со стороны. Вся трудность управления нами заключается в создании каких-то незыблемых привычных стандартов.

Поэтому для того чтобы создаваемая заново социальная структура могла успешно развиваться, в расчет должны были приниматься стремления всех слоев населения. Модель должна была предусматривать такое взаимодействие сил, которое поддерживало бы равновесие в обществе и уважение к властям. Однако детальная разработка подобной организации общества требовала немалых усилий. Были предприняты интенсивные исследования различных вариантов тех или иных социальных структур, но в течение нескольких лет пришлось забраковать все предлагаемые проекты. Структура, которая наконец была избрана и устраивала почти всех, родилась на основе Библии, книги в то время еще не запрещенной и весьма почитаемой. Мне говорили, что это изречение звучало так: «Ступай к царице муравьиной, ленивец, и избери пути ее!..» Совет последовал этому изречению, и структура, возникшая в результате этого, оказалась экономичной и удобной для всех категорий. В основе ее лежит разделение всего общества на четыре класса, причем разделение это таково, что малейшее межклассовое проникновение и изменение исключено: слишком велико различие… Итак, у нас есть Докторат – наиболее образованный, первый класс, более пятидесяти процентов которого – медики. Далее – Мамы, их функции очевидны, затем – Обслуга, превосходящая по количеству другие классы, и, наконец, Работницы – физически развитые, сильные, выполняющие самую тяжелую работу. Все три низших класса почитают авторитет Доктората. Представительницы двух последних классов с трогательным благоговением относятся к Мамам. Обслуга считает свои функции более престижными, чем функции Работниц. Те, в свою очередь, относятся к Обслуге добродушно-снисходительно…

Итак, как видите, было достигнуто равновесие. Не все, конечно, шло гладко, были свои трудности, но в целом система себя оправдала. Постепенно вносились необходимые поправки, система совершенствовалась – вскоре, например, стало ясно, что без некоторого внутриклассового разделения Обслуги не обойтись. Потом кто-то догадался снабдить Полицейских чуть большим интеллектом, чтобы они немного отличались от обычных Работниц…

Пока она увлеченно пересказывала эти детали, я все отчетливее сознавала абсурдность системы в целом… Ее странную схожесть с…

– Муравьи! – неожиданно вырвалось у меня. – Муравейник!.. Не его ли вы взяли за основу?

Она была явно удивлена как моим тоном, так и тем, что до меня так долго доходил смысл сказанного.

– Почему бы и нет, – пожала она плечами. – Это одна из самых совершенных и разумных структур, которую когда-либо создавала природа. Конечно, допустимы некоторые вариации, но в целом…

– Вы… Не хотите ли вы сказать, что только Мамы могут иметь детей? – требовательно спросила я.

– Нет, конечно. Члены Доктората тоже могут, если пожелают.

– Но…

– Все решает Совет Доктората. В клиниках врачи исследуют новорожденных и определяют их принадлежность к тому или иному классу. После этого они, естественно, помещаются в соответствующие данному классу условия – разное питание, тренинг, гормональное развитие – все под контролем.

– Но зачем?! – вырвалось у меня непроизвольно. – Для чего?! Какой в этом смысл?.. Зачем жить… существовать так?!

– В чем же, по-вашему, заключается смысл существования? – спокойно спросила она.

– Мы живем, чтобы любить! Любить и быть любимыми… Рожать детей, чтобы любить их, рожать от тех, кого мы любим!..

– Вы опять рассуждаете, как дитя своей эпохи, наводите глянец на обыкновенные животные инстинкты. Но ведь мы стоим на ступень выше животных, и тут вряд ли вы будете со мной спорить.

– Тут – нет, но…

– Вы говорите «любить». Но что вы можете знать о любви матери и дочери, любви, в которую не вмешивается мужчина, не привносит ревности и боли? Разве не трогательна любовь девушки к своим маленьким сестрам?

– Вы не понимаете… – с тоской прошептала я. – Как вы можете понять любовь, живущую в самом сердце, определяющую все ваше существование!.. Любовь, которая везде, во всем!.. Она… она может ранить, приносить страдания, но она может сделать вас счастливее всех на свете!.. Она может превратить пустырь в цветущий сад, простые слова сделать музыкой! Нет, вам не понять… ведь вы не знаете… не можете… Господи, Дональд, милый, как мне рассказать ей о том, что она не может даже представить!..

Возникла неловкая пауза. Наконец она проговорила:

– Ваша реакция женщины той эпохи сейчас вполне естественна… Но постарайтесь понять и нас: стоило ли отказываться от нашей свободы, от нашего Возрождения и вновь вызвать к жизни тех, кто превращал нас в полуживотных?

– Как вы не можете понять! Только самые тупые мужчины и женщины «воевали» друг с другом. В основном мы были любящими парами, из которых и состояло наше общество.

– Моя дорогая, – улыбнулась она, – вы или поразительно мало знаете о собственном мире, или подобные заблуждения разделяли. Ни как историк, ни как женщина я не могу согласиться с тем, что мы должны были вновь воскресить, реанимировать прошлое. Примитивная стадия нашего развития навсегда канула в вечность, и настала новая эра в цивилизации. Женщина, венец и основа всей жизни, была вынуждена какое-то время искать мужчину для продолжения рода. Но время это кончилось. А вы, дорогая, хотели бы вновь восстановить этот бессмысленный и опасный процесс исключительно для восстановления сентиментальной шелухи? Не буду скрывать, что кое-какие из второстепенных, м-м-м, удобств мы утратили… Вы, наверное, вскоре заметите, что мы менее изобретательны в механике и лишь скопировали то, что давно было изобретено мужчинами. Но нас это мало беспокоит, так как мы занимаемся в основном биологией и всем, что с ней связано. Возможно, мужчины научили бы нас передвигаться в два раза быстрее, или летать на луну, или искусно и массово истреблять друг друга, но за знания подобного рода не стоит платить возвратом к рабству. Нет, наш мир нам нравится (за исключением ничтожного числа Реакционисток)… Вы видели Обслугу – они немного суетливы, но разве среди них есть печальные, горестные лица? А Работницы, которых вы называете амазонками, – разве они не пышут здоровьем, красотой, радостью и силой?

– Но ведь вы их обкрадываете! Вы украли у них право иметь детей!

– Не стоит заниматься демагогией, моя дорогая. Разве ваша социальная система не «обкрадывала» точно так же незамужних женщин? И вы не только давали им это чувствовать и знать, вы создали на этом всю структуру общества. У нас же иначе: Работницы и Обслуга просто не знают, чего они лишены, и их нисколько не гнетет чувство неполноценности. Материнство – функция Мам, и это для всех естественно.

Я покачала головой.

– Вы же обокрали их! Каждая женщина имеет право любить!

Впервые за время нашей беседы я почувствовала ее раздражение.

– Вы продолжаете мыслить категориями своей эпохи, – довольно резко оборвала она меня. – Любовь, о которой вы говорите, существует исключительно в вашем воображении – ее придумали! Вам никогда не приходилось взглянуть на этот вопрос с другой стороны, не приукрашенной романтизмом? Ведь вас, лично вас, никогда открыто не продавали и не покупали как вещь. Вам никогда не приходилось продавать себя первому встречному просто для того, чтобы прокормиться. Вам не приходит в голову поставить себя на место одной из тех несчастных, которые на протяжении веков корчились в агонии, подыхали, насилуемые завоевателями, а то и сжигали самих себя, чтобы избегнуть подобной страшной участи? Или тех, кого заживо хоронили с усопшим супругом. Тех, кто всю жизнь томился в гаремах. Или тех, кого бросали в трюмы невольничьих судов. Вы никогда не чувствовали себя лишь игрушкой в руках повелителя и хозяина.

Вот она – изнанка романтизма. И так продолжалось из века в век, но больше никогда не повторится, это кончилось, однажды и насовсем. А вы пытаетесь меня убедить в том, что нам следовало бы вернуться к прошлому – выстрадать все заново…

– Но большинство из того, о чем вы сейчас говорили, было прошлым и для нас… – попыталась я возразить, – мир становился все лучше…

– Вы полагаете? – усмехнулась она. – Интересно, что думали об этом женщины Берлина, когда город пал. Может быть, наоборот – мир стоял на заре нового всплеска варварства и вандализма?

– Если от зла можно избавиться, отбросив с ним все добро, то что же остается?

– Очень многое. Мужчина олицетворял собой начало конца. Мы нуждались в нем лишь для того, чтобы рождались дети. Вся остальная его деятельность приносила миру лишь горе и страдания. Теперь мы научились обходиться без него, и нам стало гораздо легче жить.

– Значит, вы убеждены, что улучшили саму Природу?

– А-а, – она досадливо тряхнула головой, – любое развитие любой цивилизации можно назвать «победой» над Природой. Но скажите, разве вы предпочли бы жить в пещере, чтобы ваши дети умирали во младенчестве от голода и холода?..

– Но есть же какие-то незыблемые вещи… – я пыталась подобрать слова, но она неожиданно прервала меня.

На поляне перед коттеджем замелькали длинные тени. В вечерней тишине слышался хор женских голосов. Несколько минут мы молчали, пока пение не начало затихать и отдаляться все дальше и дальше, замирая вдалеке.

– Как прекрасно! – вымолвила старая леди. – Ангелы не спели бы лучше! Это наши дети, они счастливы, и у них есть на то основание: они не вырастут в мире, где пришлось бы зависеть от злой или доброй воли мужчины, им никогда не придется принадлежать хозяину… Вслушайтесь в их голоса!..

Новая песня донеслась до нас из сумерек.

– Дорогая, почему вы плачете?

– Я знаю, это ужасно глупо, но, наверное, я плачу обо всем, что вы… утратили бы, окажись это явью, – сквозь слезы пробормотала я. – Здесь, под деревьями, могли бы сидеть влюбленные и слушать эту песню, держась за руки, и любоваться восходящей луной. Но нет теперь влюбленных и больше не будет… – Я взглянула на нее. – Слышали ли вы когда-нибудь такие строки:

Как много роз невидимо цветет,Даря свой сладкий аромат пустыне.

Разве вы не чувствуете все одиночество созданного вами мира? Неужели вы действительно не понимаете? – спросила я.

– Я знаю, дорогая, вы еще очень мало знакомы с нашей жизнью, но пора уже осознать, что можно создать прекрасный мир, в котором женщинам не надо драться между собой за крохи мужского внимания… – возразила она.

Мы говорили и говорили, пока за окном не стало совсем темно.

Она действительно много читала. Некоторые «куски» прошлого, даже целые эпохи, она знала блестяще, но ее взгляд на жизнь и общество был непоколебим. Она не чувствовала бесплодности этой жизни. Я для нее была лишь «продуктом эпохи Романтизма».

– Вы не можете отбросить от себя шелуху древних мифов, – продолжила она. – Вы рассуждаете о полной жизни и за образец берете несчастную женщину, связанную по рукам и ногам брачными цепями в собственной загородной вилле-клетке. И это, по-вашему, полная жизнь! Чушь, дорогая! Ее обманывали, внушая, что она живет полной жизнью, обманывали, потому что это было выгодно мужчинам. Действительно, полная жизнь была бы очень короткой в любой форме вашего общества.

И так далее…

Вскоре появилась маленькая горничная и сказала, что мои ассистентки готовы меня забрать, как только потребуется. Однако была одна вещь, которую мне очень хотелось выяснить.

– Скажите, – попросила я собеседницу, – как… как все произошло?

– Случайно, дорогая. Совершенно случайно, но, надо сказать, эта случайность тоже была довольно характерной для того времени. Обыкновенное научное исследование, давшее неожиданный побочный результат, – вот и все.

– Но как?!

– Довольно любопытно, как бы… между делом. Вы когда-нибудь слышали о человеке по фамилии Перриган?

– Перриган? – переспросила я. – Нет, не припоминаю. Хотя это довольно редкая фамилия.

– Теперь она, конечно, очень известна. Доктор Перриган был биологом и разрабатывал средство для уничтожения крыс. Его в особенности интересовали бурые крысы. Он хотел найти возбудителя заразы, которая истребила бы их полностью. За основу он взял колонию бактерий, вызывавших нередко летальный исход у кроликов, вернее, несколько колоний, действующих очень избирательно. Эти бактерии постоянно изменялись, мутировали, давали бесконечное множество вариантов: их испробовали на кроликах в Австралии, проводились опыты и в других местах, с небольшим, впрочем, успехом, пока не вывели более стойкий вид бактерий во Франции и сильно уменьшили количество кроликов в Европе.

Взяв этот вид за основу, Перриган искусственно спровоцировал новую мутацию, и ему удалось создать бактерию, поражающую крыс. Он продолжал работу, пока не вывел род бактерий, поражавших только бурых крыс, причем с высокой эффективностью. Проблема бурых крыс была решена раз и навсегда. Но дальше… произошло нечто непредвиденное. До сих пор спорят, произошло ли это вследствие некой случайной мутации окончательного штамма или один из промежуточных вирусов вырвался на волю, но не суть важно. В общем, какой-то вид этих бактерий оказался гибельным для человека. Но, к сожалению, все обнаружилось слишком поздно. Когда этот вид оказался «на свободе», он стал распространяться со страшной скоростью, слишком большой, чтобы можно было предпринять какие-то эффективные меры защиты.

Большинство женщин оказались неподверженными этой болезни, а из мужчин чудом уцелели лишь несколько. Случайно уцелевшие были помещены в стерилизованные условия, но… Они не могли жить так вечно. В конце концов и эти несколько погибли.

У меня сразу возникло множество чисто профессиональных вопросов, но стоило мне задать первый, как она покачала головой:

– Боюсь, я ничем не смогу вам помочь, дорогая. Может быть, медики сочтут нужным рассказать поподробней.

По выражению ее лица я поняла, что она сильно в этом сомневается.

– Я понимаю. Просто несчастный случай… Другого объяснения не вижу… Разве что…

– Разве что рассматривать это как вмешательство свыше.

– Вам не кажется, что это походит на святотатство? – помолчав, спросила я.

– Я просто подумала о Первородном грехе и о возможном его искоренении.

На это трудно было сразу ответить, и я лишь спросила:

– Вы можете сказать мне искренно, без притворства?.. Можете поклясться, что вам не кажется, будто живете вы в каком-то жутком кошмаре?..

– Никогда! – твердо и без колебаний ответила она. – Кошмар, страшный сон – все это было, но теперь кончилось! Вслушайтесь!

До нас донеслись из парка поющие женские голоса. Теперь хор сопровождался оркестром… Голоса были мелодичны и красивы… Ни капли грусти, уныния – они звучали бодро, жизнерадостно, но… Бедняжки, как они могли понять!

В комнату вошли мои ассистентки и помогли подняться на ноги. Я поблагодарила свою собеседницу за ее доброту и терпение. Она покачала головой и улыбнулась: