Избери пути ее

– Я отдаю себе отчет в том, что все происходящее скорее всего галлюцинация, но больше всего меня тревожит то, что, по моему стойкому убеждению, любая галлюцинация должна быть хоть в чем-то неубедительна, то есть каким-то образом уступать реальности. Но такого я здесь не наблюдаю. Все органы чувств у меня в полном порядке. Ничто не является призрачным, зыбким, – плоть, в которую я заключена, более чем материальна. Единственное слабое место, которое я наблюдаю, – это отсутствие причины, даже символической, происходящего.

«Моя» врач косо взглянула на остальных, словно желая сказать: «Теперь-то-вы-мне-поверили?» Те смотрели на меня в немом изумлении.

– Мы, пожалуй, начнем с нескольких вопросов, – прервала она молчание.

– Прежде я хотела бы кое-что добавить к тому, что рассказала вам прошлой ночью. Память вернулась ко мне полностью, – сказала я.

– Может быть, оттого, что вы упали? – предположила она. – Кстати, что вы хотели сделать?

Я пропустила вопрос мимо ушей и продолжала:

– Думаю, мне стоит восполнить этот пробел… Это может помочь… в какой-то степени, во всяком случае.

– Ну, хорошо. Вы говорили мне, что были, э-э-э, замужем, и что ваш… м-м-м, муж вскоре погиб, – она переглянулась с остальными, сидевшими с лицами, полностью лишенными какого бы то ни было выражения, – что было после, вы вчера не помнили.

– Да, – подтвердила я, – он был летчик-испытатель. Это случилось через шесть месяцев после нашей свадьбы, всего за месяц до истечения срока его контракта с фирмой…

Несколько недель после этого я жила у своей тетки. Я… не очень хорошо помню это время в подробностях – мне было… не до того.

Но я очень хорошо помню, что в один прекрасный день проснулась и поняла, что дальше так жить нельзя, что я должна чем-то заняться, должна работать, чтобы хоть немного отвлечься…

Доктор Хейлер – он заведовал Рэйчестерской больницей, где я работала до замужества, – сказал, что будет рад, если я вернусь к ним. И я вернулась… Работала очень много, чтобы меньше времени оставалось для воспоминаний… Это было месяцев восемь назад.

Однажды доктор Хейлер завел речь об одном препарате, который удалось синтезировать его другу, и я предложила испробовать препарат. По его словам, препарат мог оказаться нужным и полезным. Мне очень хотелось принести хоть какую-то пользу. И вот мне представился случай. Все равно, рано или поздно, кто-то должен был испробовать его, а у меня не было семьи. Словом, я подумала, что могу испытать его на себе – меня не очень волновали последствия…

– Что это был за препарат? – прервала меня мой врач.

– Он назывался «чюнджиатин», вы что-нибудь слышали о нем?

Она отрицательно качнула головой.

– Это наркотик, – объяснила я. – В натуральном виде его можно было получить из листьев дерева, растущего где-то на юге Венесуэлы. На него случайно наткнулось племя индейцев, подобно тому, как другие открыли хин и мескалин. Они использовали его в своих обрядах. Несколько человек садились вокруг и жевали листья. Потом они впадали в наркотический транс, который продолжался три-четыре дня. Во время транса они были совершенно беспомощны, поэтому за ними следили, как за младенцами.

За ними требовался уход, потому что, по их преданиям, чюнджиатин освобождает дух от оков плоти, дает ему возможность парить в пространстве и времени, и обязанность присматривающего за телом заключается в том, чтобы не дать другому блуждающему духу завладеть телом, пока его настоящий хозяин отсутствует. Когда бывший в трансе приходил в себя, он обычно рассказывал о своих «потусторонних» путешествиях и «чудесах», которые ему довелось увидеть. Данный препарат, по всей видимости, не причинял вреда телу и не вызывал привыкания. «Потустороннее» существование запоминалось во всех подробностях и было довольно… напряженным, насыщенным…

Друг доктора Хейлера пробовал препарат на лабораторных животных, варьировал дозы, и, вероятно, препарат оказывал какое-то действие на нервную систему, но какое? Вызывал ли он наслаждение, боль, страх или, наоборот, отсутствие всего этого? Это мог рассказать только человек, и для этого я решила испробовать его на себе.

Я умолкла. Взглянула на их серьезные, озадаченные лица, потом на свою тушу в розовой хламиде.

– Оказалось, препарат создает странную комбинацию абсурда, гротескной символики и детализированной реальности…

Сидящие передо мной женщины были искренни и… по-своему честны. Они пришли сюда, чтобы выяснить причину аномалии, если сумеют.

– Понимаю, – проговорила моя врач. – Вы можете назвать нам точное время и дату этого… эксперимента?

Я назвала, и после этого было еще много, очень много вопросов.

Больше всего в этом «научном исследовании» меня раздражало почти полное игнорирование моих вопросов. Хотя чем дальше, тем менее уверенно они себя чувствовали, на все мои вопросы или не отвечали вовсе, или вскользь, уклончиво, с какой-то небрежной досадой. Лишь когда мне принесли столик с едой, они оставили меня в покое. Я почти ожидала их возвращения, но они так и не пришли, и я слегка задремала.

Разбудили меня суетящиеся вокруг койки «малышки», водрузили на каталку и выкатили из палаты, а потом из блока. Там нас ожидала розовая «Скорая», точь-в-точь такая, на которой меня сюда привезли. Когда каталку вместе со мной закатили в машину, трое «малышек» забрались туда, уселись на привинченные к полу стулья и тут же принялись о чем-то оживленно болтать вполголоса. Они так и проболтали всю дорогу, которая заняла часа полтора, не обращая на меня никакого внимания. Местность за окном «Скорой» не слишком отличалась от той, что я видела прежде, – те же аккуратные поля и одинаковые фермы. Застроенные участки попадались не часто и являли собой скопления тех же блоков, и дорога под колесами была все та же – далекая от идеала. В полях работали группки амазонок и изредка отдельные женщины. На дороге нам встречались грузовики, большие и маленькие, и редкие автобусы, но я не видела ни одной частной машины. Моя иллюзия, отметила я про себя, была поразительно последовательна до мельчайшей детали. Например, ни одна группка амазонок не забыла поприветствовать розовую машину традиционным «салютом».

Однажды нам попался по пути овраг. Глядя вниз с моста, я сперва подумала, что это пересохший канал, но тут я заметила семафор, ржавевший среди травы и сорняков. В нем с трудом можно было признать железнодорожный знак.

Мы миновали большое скопление блочных строений, которое хотя бы размерами напоминало город, а мили через две въехали в парк через разукрашенные ворота.

С одной стороны, он ничем не отличался от уже знакомой мне местности: те же аккуратные газоны, цветочные клумбы… Но здания здесь были другие, не блоки, а маленькие домики, разные по стилю. Место это вызвало странную реакцию у сопровождающих меня «малышек» – они разом притихли и стали оглядываться вокруг в каком-то благоговейном страхе.

Шофер притормозил и, видимо, спросил у амазонки, везущей тележку с известкой, куда ехать дальше. Она ответила ему и улыбнулась мне через окошко. Мы немного попетляли между домиками и наконец остановились перед небольшим двухэтажным коттеджем в стиле эпохи Регентства.

На этот раз мы обошлись без каталки. Ассистентки с помощью шофера вытащили меня из машины, поставили на ноги, и, поддерживаемая со всех сторон, я с трудом протиснулась в дверной проем и очутилась в красиво обставленной комнате, выдержанной в том же стиле, что и дом. Седая женщина в пурпурном шелковом платье сидела в кресле-качалке у камина. По морщинистому лицу и ладоням было видно, что ей уже немало лет, но смотрела она на меня живыми, внимательными, нестарыми глазами.

– Входите, моя дорогая, – приветливо сказала она неожиданно звонким голосом.

Она кивнула на кресло возле себя, но, взглянув на меня еще раз, с сомнением покачала головой:

– Наверное, вам будет удобнее на кровати.

Я взглянула на кровать – подлинную вещь времен короля Георга – с недоверием.

– Вы думаете, она выдержит? – спросила я.

– Полагаю, да, – ответила она, впрочем, не слишком уверенно.

Мои провожатые помогли мне взобраться на это ложе – лица у них при этом были озабоченные, и, когда стало ясно, что кровать выдерживает мой вес, седая женщина знаком велела им оставить нас и позвонила в маленький серебряный колокольчик. Крохотная фигурка – чуть больше метра ростом – показалась в дверях.

– Будьте добры, темный шерри, Милдред, – повелительно произнесла женщина. – Вы ведь выпьете шерри, дорогая? – обратилась она ко мне.

– Да… Да, конечно, благодарю вас… – слегка растерялась я. – Простите, мисс… или миссис?..

– О, мне, конечно, следовало сначала представиться. Меня зовут Лаура. Вы же, насколько я знаю, Орчиз. Мама Орчиз, не так ли?

– Так они меня называют, – неохотно и с еле сдерживаемым отвращением сказала я.

Мы обменялись пристальными взглядами. Впервые за время галлюцинации я увидела в чьих-то глазах симпатию, даже жалость. Я вновь оглядела комнату, подмечая совершенство деталей обстановки.

– Я ведь не сумасшедшая, правда? – спросила я.

Она медленно покачала головой, но прежде, чем она успела что-то сказать, вошла крохотная горничная с серебряным подносом, на котором стояли полупрозрачный графин и два бокала. Горничная наполнила оба бокала, а пожилая дама переводила взгляд с нее на меня и обратно, словно сравнивая нас. Странное, не передаваемое словами, выражение промелькнуло у нее на лице, и я решила сделать пробный шаг.

– Должно быть, это мадера? – кивнула я на бокалы.

Она изумленно вскинула брови, потом улыбнулась и кивнула с явным удовлетворением на лице.

– Что ж, кажется, вы одной-единственной фразой подтвердили целесообразность вашего визита сюда, – сказала она.

Горничная вышла, и мы обе потянулись к бокалам. Старая леди пригубила свой и поставила его на изящный столик рядом с собой.

– И все же, – продолжала Лаура, – давайте-ка поподробнее все обсудим. Скажите, дорогая, они объяснили, почему направили вас ко мне?

– Нет. – Я отрицательно качнула головой.

– Потому что я историк, – сказала она. – А заниматься историей в наши дни позволено и доступно не каждому. Это своего рода привилегия, нас очень мало. К счастью, сейчас понимают, что ни одной отрасли знаний нельзя дать отмереть окончательно, и все же некоторые из них вызывают, м-м-м, настороженность… политического характера. – Она неодобрительно усмехнулась. – Однако когда нужно что-то выяснить, приходится обращаться к специалисту. Они что-нибудь говорили о диагнозе, который вам поставили?

Я опять помотала головой.

– Я так и думала. Это у них профессиональное, не так ли? Что ж, я передам вам все, что сказали мне по телефону из Дома материнства. Лучше всего начать именно с этого. Мне сообщили, что с вами беседовали несколько врачей, которых вы сильно заинтересовали, озадачили и, надо полагать, расстроили. Бедняги, ни у кого из них нет ни малейших исторических знаний. Словом, две из них убеждены, что у вас психическое заболевание – мания, шизофренический бред и так далее. Остальные склонны полагать, что с вами произошел гораздо более редкий случай – трансформация личности. Это действительно большая редкость. Известно всего три подобных зарегистрированных случая, но интересно, что два из них связаны с препаратом «чюнджиатин», а третий – с лекарством сходного происхождения.

Итак, большинство из беседовавших с вами врачей сочли ваши ответы связными, последовательными, убедительными и полностью совпадающими с тремя уже известными случаями. Но, так как они не знают практически ничего, что выходит за рамки их профессии, с одной стороны, им трудно в это поверить, с другой – у них нет возможности что-то проверить. Для этого им и нужно мое профессиональное мнение. – Она сделала паузу и вновь задумчиво осмотрела меня.

– Я склонна думать, – добавила она, – что, пожалуй, сейчас столкнулась с одним из самых интересных случаев за свою довольно долгую жизнь. Ваш бокал пуст, дорогая, позвольте, я налью вам еще.

– Трансформация личности, – задумчиво повторила я, подставляя бокал, – но если такое возможно…

– О, нет никаких сомнений в том, что в принципе это возможно. Те три случая, которые я упомянула, определены совершенно точно.

– Это очень похоже… – вынуждена была согласиться я. – В каком-то смысле это действительно может быть… Но, с другой стороны, и элементы галлюцинации тут, безусловно, присутствуют. Скажем, вы – вы сами – кажетесь мне совершенно нормальной. Но взгляните на меня!.. И на свою маленькую служанку! Тут явный бред – иллюзия! Мне лишь кажется, что я – такая – нахожусь здесь и разговариваю с вами… Этого не может быть в действительности, а значит… Значит, где же я на самом деле?

– Я понимаю, и, быть может, лучше, чем кто бы то ни было, насколько нереальным вам кажется все это. Я провела столько времени среди книг, что это иногда кажется нереальным и мне… Скажите, дорогая, когда вы родились?

Я ответила. Она на мгновение задумалась.

– М-да… Георг Шестой, стало быть… Следующей, второй большой войны вы не… помните?

– Не помню, – подтвердила я.

– Но вы можете помнить коронацию следующего монарха. Кстати, кто это был?

– Елизавета… Елизавета Вторая. Моя мать водила меня смотреть процессию, – сказала я.

– Вы что-нибудь запомнили из этого зрелища?

– Честно говоря, не очень много. Разве что… Целый день напролет шел дождь, – созналась я.

Мы еще немного побеседовали в таком духе, пока она наконец не улыбнулась, одобрительно кивая.

– Ну что ж, теперь у меня не осталось ни капли сомнений. Я кое-что слышала об этой коронации… Великолепное, наверное, было зрелище в аббатстве… – Она помолчала и легонько вздохнула. – Вы были очень терпеливы и любезны со мной, дорогая. Теперь настала ваша очередь кое-что выслушать. Но боюсь, вам будет нелегко.

– Вряд ли меня может что-нибудь удивить после тех тридцати шести часов, которые я провела здесь.

– Сомневаюсь, – возразила она, не отводя от меня внимательных глаз.

– Скажите, – попросила я, – пожалуйста… объясните мне все… если можете!

– Ваш бокал, дорогая. А затем я расскажу вам все. – Она наполнила оба бокала. – Что поразило и поражает вас больше всего? Из окружающей вас реальности?

– Но… этого так… много. – Я колебалась, не зная, с чего начать.

– Может быть, тот факт… то обстоятельство, что вы ни разу за все время не встретили здесь мужчину? – подсказала она.

Я постаралась вернуться к моменту моего «пробуждения». Вспомнила, как одна из «Мам» удивленно спросила: «Что значит – мужчина?»

– Пожалуй, – сказала я. – Куда они подевались?

Она медленно покачала головой.

– Их больше нет, дорогая. Ни одного. Нигде.

Я тупо уставилась на нее. Выражение ее лица было серьезным и участливым, даже… жалостливым. На нем не было ни тени притворства. Некоторое время я молча переваривала услышанное, пока, наконец, у меня не вырвалось:

– Но… Это невозможно!!! Ведь где-то должны быть… Вы же не можете… Как же вы тогда?.. То есть я хочу сказать…

Она вздохнула.

– Я понимаю, это кажется вам невозможным, Джейн… Вы разрешите называть вас Джейн? Однако это действительно так. Я пожилая женщина, мне скоро будет восемьдесят, и за всю свою долгую жизнь я ни разу не видела мужчину… разве что на древних картинах и фотографиях. Пейте шерри, дорогая, вам станет лучше. Боюсь, я очень расстроила вас.

Я подчинилась, слишком ошеломленная, чтобы что-то говорить, внутренне протестующая, до сих пор не вполне поверившая, хотя я действительно не видела здесь ни одного мужчины.

Она помолчала, давая мне время прийти в себя.

– Я примерно представляю себе, что вы сейчас чувствуете. Видите ли, я знаю историю не только по книгам. Когда я была совсем девчонкой, мне довелось слышать множество историй от моей бабки. Тогда ей было что-то около восьмидесяти, но память у нее была хорошая, и рассказчица она была прекрасная. Я словно сама видела те… тот мир, о котором она говорила, те места… Но это было настолько другим, так чуждо… Мне было трудно понять ее… Когда она говорила о юноше, с которым была когда-то помолвлена, слезы струились из ее глаз. Она плакала, конечно, не из-за него, а из-за всего утраченного ею мира – мира ее юности. Мне было жаль ее, хотя мне было непонятно, что она испытывала. Да и как я могла понять? Но теперь, когда я сама стала старой и так много прочла, я могу приблизительно представить, что она должна была чувствовать, вспоминая о былом. Скажите, дорогая… – Она взглянула на меня с острым любопытством. – А вы… вы тоже были помолвлены?

– Я была замужем… очень недолго.

Она задумалась.

– Должно быть, это очень странное чувство, чувствовать себя чьей-то собственностью…

– Собственностью?! – изумленно переспросила я.

– Собственностью своего, м-м-м, мужа, – пояснила она.

Несколько секунд мы молча смотрели друг на друга.

– Но… это было… совсем не так… – пробормотала я, – это было… Но что случилось? Что могло случиться с ними со всеми?

– Они все умерли, – спокойно сказала она. – Заболели и умерли. Никто не мог ничего поделать – они исчезли, всего за год… даже чуть меньше года – не осталось ни одного, за исключением, быть может, нескольких на всей планете.

– Но тогда… тогда все должно было пойти прахом!..

– О да. Сначала почти так и было – было очень скверно. Начался голод. Замерла вся промышленность, и лишь в менее развитых странах, преимущественно аграрных, женщины сумели научиться кое-как обрабатывать землю и тем самым уберечь себя и своих детей от голодной смерти. Почти все цивилизованные центры, скопления городов превратились в пепелища… Вскоре перестал функционировать транспорт: кончилась нефть, некому было добывать уголь. Когда наступил кризис, оказалось, что лишь ничтожное количество женщин, которых было больше, чем мужчин, способны заниматься какой-то серьезной работой, а не просто потреблять или тратить деньги. В общем, когда разразился кризис, немногие из них обладали какими-либо полезными навыками, поскольку те были прерогативой молодежи. А женщины вели жизнь домашних животных или паразитов.

Я начала было протестовать, но та взмахом хрупкой руки остановила меня.

– В том не было их вины, – объяснила она. – Их застали врасплох, и было сделано все возможное, чтобы не дать им вырваться. Сама концепция романтизма зародилась в Южной Франции одиннадцатого века как элегантное и забавное поветрие среди правящего класса. Мало-помалу, с течением времени, она распространилась на все слои общества, но только в конце девятнадцатого века были замечены ее коммерческие возможности, которые начали всерьез эксплуатировать только в двадцатом веке.

В начале двадцатого века женщины начали бороться за то, чтобы вести полезную и созидательную жизнь. Но это не отвечало интересам коммерсантов, – женщин рассматривали скорее как массовых потребителей, чем как производителей, если не брать в расчет самые примитивные работы. Итак, романтизм был поднят на щит как оружие пропаганды потребления, препятствующее их дальнейшему развитию. И его применяли повсеместно.

Женщинам ни на секунду не позволяли забыть о своем поле и конкурировать с мужчинами на равных. Все вещи строго делились на «мужские» и «женские», что никогда не уставали подчеркивать. Производители не решались в открытую кинуть клич «Назад на кухню!», но существовали и окольные пути. Можно было изобрести профессию под названием «домохозяйка», прославлять кухню и производить все более дорогое оборудование, дабы искусственно повысить престиж данной работы. Можно было внушить, что единственный путь обрести душевный покой, реализовать себя – выйти замуж. Так что каждую неделю выходили сотни тысяч выпусков журналов, которые явно и подспудно направляли все мысли и желания женщин на то, чтобы продать себя какому-нибудь мужчине в обмен на возможность тратить больше денег.