Скептические эссе

Таким образом, преследования по причинам убеждений допускаются во всех странах. В Швейцарии убийство коммуниста не только не считается противозаконным, но убийца освобождается от ответственности за свое следующее преступление на том основании, что это его первый проступок. Такое положение дел не вызывает возмущения нигде, кроме Советской Республики. Лучшей из капиталистических стран в этом отношении является Япония, где полицейского, задушившего двух знаменитых анархистов и их маленького племянника (которого он принял за их сына) в полицейском участке, приговорили к тюремному заключению, несмотря на то что он стал народным героем и школьникам задавали писать о нем хвалебные сочинения.

Вот почему я не думаю, что страны, в которых существующий режим кажется обычным людям успешным или в которых преобладает экономическое влияние Америки, в сколько-нибудь обозримом будущем примут коммунистическую идеологию. Напротив, вполне вероятно, что необходимость охраны статус-кво вынудит власти стать еще консервативнее и заручиться поддержкой всех консервативных сил, какие они найдут в сообществе. Самая сильная из них – это, конечно же, религия. На плебисците в Германии по поводу королевского имущества церкви официально постановили, что конфисковать его – антихристианский поступок. Подобные мнения заслуживают награды. И она, вне всякого сомнения, последует.

Я полагаю, следует ожидать, что институционализированная религия, и в частности католическая церковь, во всех капиталистических странах будет набирать могущество путем ужесточения контроля над образованием в интересах богачей. Исходя из этого, также можно ожидать, что противостояние между Россией и Западом, хотя и является в основном экономическим, охватит все вопросы веры. Под этим словом я имею в виду любые догматические мнения о том, в отношении чего истина неизвестна. Все это зло, конечно, можно было бы побороть путем распространения научного мировоззрения, то есть привычки формировать мнения на основе доказательств, а не предрассудков; но хотя научные методики являются необходимой частью индустриализма, научный дух принадлежит скорее коммерции, поскольку он неизбежно индивидуалистичен и не подвержен влиянию авторитетов. Поэтому мы можем ожидать, что он выживет лишь в небольших странах, таких как Голландия, Дания и Скандинавия, которые находятся в стороне от основного потока современной жизни.

Однако не исключено, что постепенно, где-то через сотню лет конфликта, обе стороны выдохнутся, как случилось после Тридцатилетней войны. Когда это время придет, у вольнодумцев снова появится шанс.

Со своей стороны я смотрю на грядущий конфликт так же, как когда-то Эразм, не в силах от всей души поддержать ни одну из сторон. Без сомнения, по множеству вопросов я больше согласен с большевиками, чем с американскими магнатами, и все же не могу поверить, что их философия в конечном итоге истинна или способна создать счастливое общество. Я признаю, что индивидуализм, который со времен Ренессанса все крепнет, зашел слишком далеко и что для того, чтобы индустриальные общества были стабильными и приносили довольство среднестатистическим мужчинам и женщинам, необходимо культивировать дух сотрудничества. Но проблема большевистской философии, как и американской, заключается в том, что организацию они строят по экономическому принципу, в то время как человеческому инстинкту созвучна группировка по биологическим принципам. Семья и нация – объединения биологические, а трест и профсоюз – экономические. Вред, который приносят сегодня биологические группировки, неоспорим, но я не думаю, что социальную проблему можно решить, игнорируя инстинкты, стимулирующие такое группирование. Я убежден, например, что если бы все дети получали образование в государственных учреждениях без содействия родителей, то значительная доля мужчин и женщин утратила бы стимул к упорному труду и страдала бы от скуки и апатии. Быть может, и у национализма тоже есть какой-то смысл, хотя очевидно, что армия и военный флот – это нежелательные способы его выражения и что подобающая для него сфера – культурная, а не политическая. Институты и образование способны очень сильно изменить человека, но если они при этом подавляют в нем фундаментальные инстинкты, в результате он теряет радость жизни. И большевики определенно зря рассуждают так, будто экономический инстинкт единственный имеет психологическое значение. Свою ошибку они разделяют с конкурентным западным обществом, хотя Запад и не так открыто высказывает мнение по этому вопросу.

Фундаментальным заблуждением нашего времени, с моей точки зрения, является чрезмерный упор на экономические аспекты жизни, и я думаю, что конфликт между капитализмом и коммунизмом как философиями не прекратится до тех пор, пока не будет широко признано, что оба они обречены на провал, если не сумеют осознать важность биологических потребностей человека.

Что касается того, как смягчить эту ожесточенную борьбу, я не знаю ничего лучше, чем старые либеральные лозунги, и все же чувствую, что они окажутся бесполезны. Что на самом деле нужно, так это свобода мнений и возможность для их распространения. Особенно много трудностей возникает с последним. Механизм эффективного и широкого распространения мнения неизбежно должен находиться в руках либо государства, либо крупных капиталистических концернов. До внедрения демократии и всеобщего образования дело обстояло совсем иначе: фактической важностью обладали лишь суждения меньшинства, до которого можно было добраться без помощи дорогостоящего аппарата современной пропаганды. Но едва ли можно ожидать, что государство или крупная капиталистическая организация станут тратить деньги и силы на распространение мнений, которые они считают опасными, подрывными и идущими вразрез с нравственной истиной. Государство, не меньше чем капиталистическая организация, на практике представляет собой глупого пожилого мужчину, привыкшего к лести, закосневшего в своих предрассудках и не имеющего абсолютно никакого представления о ключевых философских идеях эпохи. Никакую новую концепцию невозможно эффективно продвигать в массы, пока она не пройдет цензуру какого-то оторванного от жизни старика. Да, подпольное распространение информации возможно, но и аудитория у нее соответствующая.

Такое положение дел причиняет все больше вреда, поскольку главная тенденция в бизнесе сегодня – это слияние и централизация. Единственный способ обеспечить широкую огласку непопулярной проблеме – это способ, который использовали суфражистки, но он применим лишь в вопросах простых и связанных с чувствами, а не сложных и требующих аргументированной дискуссии. Влияние официальной или неофициальной цензуры, таким образом, проявляется в том, что оппозиционные идеи начинают звучать больше эмоционально, чем рационально, а спокойный анализ доводов за или против новой идеи сводится к расплывчатым обсуждениям, которые так и не доходят до широкой публики.

Существует, например, официальная медицинская публикация, в которой разоблачаются бесполезные патентованные лекарства, но ее ни за что не упомянут ни в одной газете, и почти никто не знает о ее существовании; с другой стороны, христианским ученым, которые утверждают, что все лекарства одинаково бесполезны, получить огласку удается. Совершенно аналогичные вещи происходят и в политике. Радикальные мнения с обоих концов спектра становятся широко известны, в то время как умеренные и рациональные мнения считаются слишком скучными, чтобы побороть оппозицию властей. В Англии, однако, ситуация в этом отношении гораздо лучше, чем в большинстве других стран, потому что Англия издавна опирается преимущественно на коммерцию и сохранила связанное с нею свободолюбие.

Помочь делу было бы, конечно, возможно, если бы власть имущие почувствовали в том нужду. Дать людям образование, которое научило бы их оценивать доказательства и формировать рациональные суждения. Однако вместо этого их учат патриотизму и классовым предрассудкам. Быть может, со временем люди почувствуют, что интеллектуальные способности – это ценный ресурс для общества, но не могу сказать, чтобы замечал признаки хоть какого-то движения в этом направлении.

Глава XVII. Некоторые перспективы: радужные и не совсем

1

Рассуждения о будущем бывают двух видов: научные и утопические. Цель научных заключается в выявлении самого вероятного; утопические представляют собой рассказ о том, чего хотелось бы их автору. В такой хорошо развитой науке, как астрономия, никто не станет применять утопический метод: ученый предсказывает затмения не потому, что на них было бы приятно посмотреть. Но в вопросах общественных тот, кто заявляет, что открыл некий общий закон, позволяющий предсказывать грядущее развитие событий, обычно не так строго придерживается научного метода, как утверждает; в любой попытке предсказать, что произойдет в будущем с человеческими институтами, неминуемо будут фигурировать догадки. К примеру, нам неизвестно, какими последствиями чреваты будущие открытия. Быть может, люди придумают способ добраться до Марса или Венеры. Быть может, почти всю нашу пищу станут производить в химических лабораториях, а не выращивать на полях. Возможным вариантам развития событий нет конца. Я оставлю их в стороне и рассмотрю лишь те тенденции, которые уже получили значительное развитие. При этом я возьму за данность, что наша цивилизация выживет, хотя это никоим образом не обязательно. Ее могут стереть с лица земли войны или постепенный распад, как это произошло с Римской империей. Но если она выстоит, то, вполне вероятно, будет обладать определенными характеристиками, которые я и попытаюсь здесь обсудить.

В дополнение к внедрению механизации – и в значительной степени в результате него – произошла еще одна перемена: общество стало гораздо более сложно организованным, чем ранее. Печать, железные дороги, телеграф и (в нашу эпоху) радиовещание предоставили технические средства, необходимые для таких крупных организаций, как современное государство или международное финансовое предприятие. В жизни индийского или китайского крестьянина общественно-политические перипетии не играют почти никакой роли, тогда как в Англии они представляют интерес почти для каждого – даже в самой отдаленной сельской местности. До недавнего времени дела обстояли иначе; по текстам Джейн Остин можно предположить, что провинциальное дворянство ее периода едва заметило Наполеоновские войны. Я бы назвал тенденцию к более тесной общественной организации наиболее важной характеристикой нашей эпохи.

С этим связано еще одно следствие влияния науки, а именно укрепление международной интеграции. До шестнадцатого века Америка и Дальний Восток не имели почти никаких связей с Европой; с тех пор они постепенно сблизились. Август в Риме и император Ханьской династии в Китае одновременно мнили себя хозяевами всего цивилизованного мира; в наши дни питать такие приятные иллюзии уже невозможно. Практически каждый уголок планеты так или иначе связан со всеми остальными уголками – их отношения могут быть дружескими или напряженными, но и в том и в другом случае они важны. Далай-лама после долгих веков изоляции обнаружил, что к нему в друзья набиваются как русские, так и британцы; он укрылся от их назойливых ухаживаний в Пекине, куда его свита прибыла, естественно, вооруженная американскими кодаками.

Из этих двух предпосылок: более тесной общественной организации и международной интеграции – следует, что для дальнейшего развития нашей цивилизации необходим орган центральной власти, контролирующий весь мир. Ибо в противном случае поводы для споров будут множиться, а войны из-за подъема патриотических настроений станут еще более ожесточенными. Эта центральная власть не обязательно должна представлять собой официальное правительство; скорее всего, и не будет. Гораздо более вероятно, что она будет состоять из группы финансистов, которые убедились, что в их интересах поддерживать мир, потому что деньги, одолженные воюющим государствам, часто исчезают бесследно. Или же это будет одно лидирующее государство (Америка), или союз государств (Америка и Британская империя). Но прежде чем установится такая ситуация, возможно, что мир в течение длительного периода времени будет фактически разделен между Америкой и Россией – первая будет контролировать Западную Европу и самоуправляющиеся доминионы, а вторая – всю Азию. Эти группы будут крепки в обороне, но слишком слабы для нападения, так что они могут просуществовать сотню лет или даже больше. Однако в конечном счете – я имею в виду, самое позднее, в течение двадцать первого века – либо произойдет какой-то катаклизм, либо будет установлена центральная власть, контролирующая весь мир. Я предположу, что у цивилизованного человечества хватит здравого смысла или что у Америки хватит сил предотвратить катаклизм, грозящий возвращением к варварству. Если так, то какими полномочиями должна обладать эта центральная власть?

Прежде всего она должна решать вопросы войны и мира или (в случае войны) обеспечивать стороне, которой она благоволит, скорейшую победу. Этого можно добиться одним лишь финансовым превосходством, без необходимости официального политического контроля. По мере того как военное дело начинает все сильнее опираться на науку, война становится более дорогостоящей, так что ведущие мировые держатели капитала могли бы вместе решить исход дела, просто выдавая или не выдавая кредиты. С помощью давления, сходного с тем, которому подверглась Германия после заключения Версальского договора, они могли бы фактически обеспечить разоружение любой группы, которая придется им не по нраву. Таким путем они постепенно захватили бы контроль над всеми крупными вооруженными силами мира. Это – основополагающее условие для любой другой деятельности, которой им приходилось бы заниматься.

В дополнение к пересмотру договоров и вмешательству в споры есть еще три вопроса, которые должна будет решать центральная власть. Это (1) разделение территории между различными национальными государствами, (2) передвижение населения через границы национальных государств и (3) распределение сырья между претендентами. О каждом из трех необходимо сказать несколько слов.

(1) К вопросам территориальной принадлежности в настоящее время относятся со смехотворной торжественностью, которая уходит корнями в устаревшую традицию личной верности суверену. Если житель одной страны выражает мнение, что область, в которой он живет, должна принадлежать другой стране, он обвиняется в государственной измене и несет суровое наказание. Однако само по себе его мнение является столь же законной темой для политических дебатов, как и любое другое. Мы не испытываем никакого ужаса перед жителем (скажем) Кройдона, убежденным, что Кройдон следует считать частью Лондона. Однако если гражданин Колумбии заявит, что его родная деревня должна принадлежать Венесуэле, его собственное правительство посчитает это чудовищным преступлением. В обязанности центрального органа власти будет входить недопущение действий, продиктованных подобными предубеждениями, со стороны правительств отдельных стран, а также изучение территориальных диспутов на основе рациональных соображений, т. е. прежде всего пожеланий местного населения, но также частично экономических и культурных факторов.

(2) Передвижение населения, скорее всего, с течением лет начнет вызывать все более серьезные проблемы. Для населения естественно перетекать из мест с низкой заработной платой в те, где она высока. Сегодня это разрешено в границах страны, но не наднациональной федерации, такой как Британская империя. В Америке и самоуправляющихся доминионах почти полностью запрещена иммиграция из Азии; все сильнее ограничивается и переселение европейцев в Америку. На оба вектора в данном вопросе влияют крайне могущественные силы. Они стимулируют азиатский милитаризм и однажды могут сделать его настолько сильным, что он сумеет бросить вызов белой расе – скажем, во время следующей великой войны между странами с белым населением.

В конце концов, если угроза крупномасштабных войн будет устранена, а общественное здоровье значительно улучшится благодаря медицине и гигиене, ключевым условием для сохранения мира и благополучия станет ограничение роста населения в отсталых странах. В более цивилизованных государствах этот процесс уже начался. Те, кто принципиально возражает против контроля рождаемости, либо не умеют считать, либо полагают, что война, мор и голод должны быть неизменными спутниками человечества. Можно предположить, что международная власть позаботится о том, чтобы возможность репродуктивного контроля появилась именно у отсталых рас и классов, а не станет, как это делают правительства сейчас, настаивать на том, чтобы маленькие семьи были только у образованных людей.

(3) Последний вопрос, вопрос распределения сырья, является, пожалуй, самым важным. Если в будущем вспыхнут какие-то войны, то они, скорее всего, будут в значительной степени связаны с сырьем; печально известно, какую важную роль сыграли в послевоенных спорах нефть, уголь и железо. Я не считаю, что сырье будет распределяться справедливо – оно просто будет каким-то образом распределяться органом власти, имеющим в своем распоряжении необоримую силу. По моему мнению, до того, как мы сможем успешно решать вопросы справедливости, необходимо решить проблему слияния мира в единую экономическую и политическую единицу. Несмотря на свои интернационал-социалистические убеждения, я ожидаю, что интернационализм удастся воплотить в жизнь раньше, чем социализм.

2

Если предположить, что в течение следующих ста пятидесяти лет будет учрежден некий институт центральной власти, достаточно могущественный, чтобы свести все войны к эпизодическим, быстро подавляемым бунтам, какие перемены в экономике это может повлечь? Повысится ли общий уровень благосостояния? Сохранится ли конкурентный принцип, или же производство товаров станет монополизированным? Если второе, то в чьих руках окажутся эти монополии – в частных или же в руках государства? И будут ли плоды человеческого труда распределяться менее несправедливо, чем сегодня?

Здесь мы имеем два разных вида вопросов: один касается форм экономической организации, другой – принципов распределения. Последнее будет зависеть от политической власти: каждый класс и каждая страна всегда обеспечивают себе как можно больше материальных благ, и размер этой доли в конечном счете определяется военной мощью. Давайте сначала обсудим организацию, а распределение пока оставим в покое.

Углубившись в историю, мы обнаружим несколько унизительный факт. Всякий раз, когда возникала необходимость увеличения масштаба организации в интересах вовлеченных сторон, его приходилось добиваться (за незначительными исключениями) применением силы более могущественной стороной. Там, где единственным доступным методом оказывалось добровольное объединение, единства достигнуть не удавалось. Так случилось с Древней Грецией под влиянием Македонии, с Италией шестнадцатого века под влиянием Франции и Испании, с современной Европой под влиянием Америки и Азии. Посему я предполагаю, что централизованная власть будет установлена силой или под угрозой применения силы, а не путем добровольной организации, как в случае Лиги Наций, которой никогда не хватит влияния надавить на своенравные великие державы. Я также считаю, что полномочия органа центральной власти будут в первую очередь экономическими, а фундаментом для них станут владение сырьем в сочетании с контролем над выдачей кредитов. По моему представлению, первое время он будет состоять из группы финансистов, неофициально поддерживаемой одним или несколькими могущественными государствами.

Из этого следует, что в основе экономической системы будет лежать монополия. Все запасы нефти в мире, к примеру, будут контролироваться централизованно. Из этого же следует, что самолеты и военные корабли на нефтяном топливе будут бесполезны для держав, находящихся в конфликте с центральной властью, если только их не удастся использовать в стремительном рейде с целью захвата нефтяного месторождения. То же самое, пусть и не столь очевидно, произойдет и с другими вещами. Уже сегодня значительной долей мировых поставок мяса заведуют предприятия чикагской «Большой пятерки», которые, в свою очередь, частично контролируются господами Дж. П. Морганом и Ко. Путь от сырья до готового продукта долог, и монополия может вступить в игру на любом этапе. В случае с нефтью самый естественный момент – начало процесса. В других случаях возможность контроля предоставляют гавани, суда или железные дороги. Но на каком бы этапе монополист ни решил вмешаться, он окажется могущественнее любой другой вовлеченной стороны.

Присутствие монополии на одном из этапов процесса стимулирует ее распространение на более ранние и более поздние этапы. Рост экономической монополии является частью общей тенденции к увеличению организации, что в политической сфере иллюстрируется ростом могущества и размера государств. Поэтому можно с уверенностью ожидать, что процесс устранения конкуренции, характерный для последних пятидесяти лет, будет продолжаться. Мы, разумеется, берем за данность, что профсоюзы продолжат снижать уровень конкуренции среди рабочих. В скором времени уже невозможно станет цепляться за убеждение, что, хотя работодателям позволено организоваться, наемным работникам следует законодательно запрещать контрорганизацию.

Обеспечение мира и надлежащий контроль над производством должны привести к значительному повышению стандартов материального комфорта – при условии, что его не уравняет рост населения. Вне зависимости от того, будет ли мир на этом этапе капиталистическим или социалистическим, можно ожидать, что экономическая ситуация улучшится у всех классов. Но это подводит нас ко второму вопросу – вопросу распределения.

Если мы предполагаем наличие некоего главенствующего объединения, связанного с доминирующим государством (или союзом нескольких таких государств), вне всякого сомнения, очевидно, что это объединение обеспечит себя материальными благами и добьется довольства населения доминирующего государства, обеспечив рабочему классу последовательный рост доходов. Это происходит сегодня в Соединенных Штатах, как раньше происходило в Англии. Пока в стране наблюдается быстрый рост общего благосостояния, капиталистам не составляет труда глушить успешную социалистическую пропаганду с помощью своевременного финансового контроля. А население менее процветающих стран можно сдерживать с помощью системы контроля империалистического.

Но такая система, скорее всего, постепенно начнет тяготеть к демократии, иными словами, к социализму, поскольку социализм – это всего лишь экономическая демократия в обществе, которое во многих промышленных отраслях достигло стадии монополии. Здесь можно провести параллель с политическим развитием Англии. Англию объединил король – этот процесс был практически завершен Генрихом Седьмым после периода анархии, которой сопровождались Войны роз. Чтобы достигнуть единства, потребовалось применить королевскую власть, однако, когда оно было достигнуто, почти сразу же началось движение в сторону демократии, и после смуты семнадцатого века оказалось, что демократия вполне совместима с общественным порядком. В экономической сфере мы сейчас находимся как раз на переходном этапе между Войнами роз и Генрихом Седьмым. Как только будет достигнуто экономическое единство, каким бы деспотическим оно ни было, стремление к экономической демократии невероятно усилится, ведь ему больше не нужно будет бороться со страхом анархии. Меньшинства способны удерживать власть только при условии ощутимой поддержки в обществе, поскольку им должны быть преданы армии, флот и государственные служащие. Постоянно будут возникать ситуации, в которых обладатели экономической власти сочтут разумным пойти на уступки; для управления делами им придется поддерживать связь с представителями менее обеспеченных стран и классов, и этот процесс, вероятно, будет продолжаться до тех пор, пока не установится полностью демократический режим.

Поскольку мы приняли за данность установление центральной власти, контролирующей весь мир, демократия этой власти будет международной демократией, охватывающей не только белые расы, но также расы Азии и Африки. Азия в настоящее время развивается со столь необычайной скоростью, что вполне может стать достойным участником мирового правительства к тому времени, когда такое правительство станет реальностью. Африка – случай более сложный. Но даже в Африке французы (которые в этом отношении намного нас превосходят) добиваются замечательных результатов, и никто не может предсказать, что удастся совершить за следующую сотню лет. И потому я заключаю, что система всемирного социализма, которая предполагает экономическую справедливость для всех наций и классов, вполне может стать возможной спустя совсем немного времени после установления центральной власти. И если так, то естественное действие политических сил наверняка воплотит ее в жизнь.

Существуют, однако, и другие варианты развития событий, которые могут привести к сохранению кастовых различий. Везде, где белые и негры живут бок о бок, как в Южной Африке и южных штатах Америки, оказывается, что демократия для белых может сосуществовать с полурабскими условиями жизни цветного населения. Широко развернуться этой тенденции не позволяет то, что лейбористы противостоят распространению цветной иммиграции в большинство англоговорящих стран. И все же о такой возможности следует помнить. Я еще вернусь к этой теме чуть позже.

3

Каков самый вероятный путь развития семьи в следующие два столетия? Сказать наверняка невозможно, однако мы можем отметить некоторые силы, действие которых, если его не контролировать, способно привести к определенным результатам. Мне хотелось бы с самого начала заявить, что я веду речь не о том, чего желаю, а о том, чего ожидаю. Это очень разные вещи. В прошлом мир никогда не развивался так, как я того желал бы, и я не вижу никаких причин полагать, что в будущем это вдруг изменится.

У современных цивилизованных сообществ есть свойства, которые ведут к ослаблению института семьи, и главное из них – гуманное отношение к детям. Люди все яснее и яснее осознают, что дети не должны страдать из-за неудач или даже грехов своих родителей, если это можно предотвратить. В Библии судьбу сироты всегда описывали как очень печальную, и таковой она, без сомнения, и была; но сегодня сирота терпит немногим больше страданий, чем остальные дети. Тенденция со стороны государства и благотворительных организаций обеспечивать брошенным детям достаточно приемлемый уход будет усиливаться, и, как следствие, недобросовестные родители и опекуны будут все меньше и меньше заниматься своими собственными. Постепенно государственное финансирование ухода за беспризорными детьми увеличится настолько, что у всех необеспеченных граждан появится весьма мощный стимул передать своих детей государству; вполне возможно, что повторится ситуация с образованием и в итоге так начнут поступать практически все, чей доход недотягивает до определенной планки.

Такая перемена будет иметь весьма широкомасштабные последствия. В отсутствие родительской ответственности браку больше не будет придаваться такое значение, и постепенно его упразднят среди тех классов, которые будут отдавать детей государству. В цивилизованных странах рождаемость при таких условиях, вероятно, будет не слишком высокой, и государству придется установить матерям выплаты в размере, достаточном для производства того числа граждан, которое оно считает желательным. Все это не такая уж отдаленная перспектива; она легко может осуществиться в Англии еще до конца двадцатого столетия.

Если все это случится еще при капиталистической системе и международной анархии, последствия, скорее всего, будут ужасны. Во-первых, произойдет глубокий раскол между пролетарским классом, где практически не будет ни родителей, ни детей, и обеспеченными людьми, которые сохранят систему семейственности и принцип наследования имущества. При воспитании пролетариев государство будет прививать им, как янычарам в Турции старых времен, страстную и воинственную верность. Женщинам внушат, что их долг – рожать много детей, чтобы не только уменьшить размер государственных выплат на ребенка, но и увеличить число солдат для убийства населения других стран. В отсутствие родительской пропаганды, смягчающей эффект пропаганды государства, в детях смогут взрастить сколь угодно яростную ксенофобию, чтобы они, став взрослыми, слепо сражались за своих господ. У тех, чье мнение не понравится правительству, будут в наказание отбирать детей и передавать их под опеку государственных учреждений.

Таким образом, вполне возможно, что одновременное влияние патриотизма и гуманного отношения к детям шаг за шагом приведет нас к созданию общества, фундаментально разделенного на две разные касты: высшая сохранит верность браку и семье, а низшая будет верна лишь государству. По военным соображениям государство с помощью пособий обеспечит высокую рождаемость среди пролетариев; гигиена и медицина обеспечат низкий уровень смертности. Следовательно, война станет единственным методом сдерживания мировой популяции, если не считать голод, которого страны постараются не допускать с помощью военных конфликтов. В этих обстоятельствах нас может ожидать эпоха междоусобных войн, сравнимая лишь со средневековыми набегами гуннов и монголов. Надеяться останется только на скорейшую победу какой-то одной страны или группы стран.

Если же орган всемирной центральной власти успеют учредить до того, результаты государственного попечения окажутся почти диаметрально противоположными. В этом случае центральная власть не допустит, чтобы в детях воспитывали воинственный патриотизм, и не позволит различным странам платить за увеличение численности населения сверх экономически необходимого. При отсутствии милитаристского давления дети, воспитывающиеся в государственных учреждениях, почти наверняка вырастут как физически, так и интеллектуально лучше развитыми, чем среднестатистический ребенок сегодня, и потому станет возможным весьма стремительный прогресс.

Но даже при условии существования центральной власти ее влияние будет фундаментально разным в зависимости от того, останется ли мир капиталистическим или же внедрит социализм. В первом варианте будет присутствовать то разделение каст, о котором мы говорили минутой ранее: верхняя каста сохранит семью, нижней государство заменит родителей. И по-прежнему будет необходимо воспитывать в низшей касте покорность, чтобы она не восстала против богачей. Для этого потребуется сохранять низкий уровень культуры и, возможно, богачи будут поощрять размножение черных, а не белых и не желтых пролетариев. Тогда белая раса постепенно превратится в немногочисленную аристократию, которую в конце концов сотрет с лица земли негритянское восстание.

Все это может звучать фантастически, если учитывать, что в большинстве стран с белым населением установлена демократическая система правления. И все же, по моим наблюдениям, несмотря на демократию, во всех этих странах школьная программа отвечает интересам богатых; учителей увольняют за коммунистические идеи, но за консерватизм – никогда. Не вижу причин ожидать, что в ближайшем будущем положение вещей изменится. И, исходя из приведенных выше причин, я полагаю, что, если наша цивилизация и дальше будет преследовать интересы богачей, она обречена. Я социалист именно потому, что не желаю гибели цивилизации.

Если все вышеописанное окажется верным, семейственность, скорее всего, вымрет во всех группах населения, за исключением привилегированного меньшинства. Следовательно, если привилегированное меньшинство перестанет существовать, можно ожидать, что она вымрет почти полностью. Биологически это кажется неизбежным. Семья – это институт, который служит для защиты детей в годы их беспомощности; у муравьев и пчел эту задачу берет на себя сообщество, поэтому у них нет семей. Так что и у людей, если дети окажутся в безопасности без защиты родителей, семейная жизнь постепенно исчезнет. Это приведет к кардинальным изменениям в эмоциональной жизни человека и фундаментальному отходу от искусства и литературы всех предыдущих эпох. Различия между разными людьми уменьшатся, поскольку родители больше не будут передавать детям свои странности. Половая любовь станет менее интересной и романтичной; вполне возможно, всю любовную поэзию начнут считать нелепой. Романтическим элементам человеческой природы придется искать другие способы удовлетворения, такие как искусство, наука, политика. (Для Дизраэли политика была романтическим приключением.) Я не могу не думать, что эмоциональная фактура жизни понесет тяжелую потерю; но любое увеличение безопасности влечет за собой подобную потерю. Пароходы менее романтичны, чем парусники; сборщики налогов – чем разбойники с большой дороги. Быть может, в конце концов безопасность станет утомительной, и люди поддадутся деструктивным импульсам просто от скуки. Но подобное развитие событий не поддается прогнозам.

4

Современная культура тяготеет и, пожалуй, в будущем продолжит тяготеть к науке, а не к искусству и литературе. Причина, конечно же, заключается в колоссальной практической пользе науки. В обществе существует мощная гуманитарная традиция, пришедшая к нам из эпохи Ренессанса и подкрепленная социальным престижем: «джентльмен» должен немного знать латынь, но ему вовсе не обязательно знать, из чего состоит паровой двигатель. Однако единственным последствием сохранения этой традиции, как правило, оказывается то, что от «джентльменов» меньше пользы, чем от других людей. Думаю, можно предположить, что уже в ближайшем будущем никто не сможет считаться образованным, если не разбирается хоть сколько-нибудь в естественных науках.

Все это к лучшему, но прискорбно то, что наука как будто одерживает победы за счет обеднения нашей культуры в других направлениях. Искусство все больше и больше становится делом кружков и нескольких богатых покровителей: оно не кажется обычным людям таким важным, как в те времена, когда его связывали с религией и общественной жизнью. Деньги, на которые построили собор Святого Павла, быть может, подарили бы нашему флоту победу над голландцами, но во времена Карла Второго считалось, что собор важнее. Эмоциональные нужды, которые раньше удовлетворялись эстетически замечательными способами, теперь находят все более и более ничтожную разрядку: танцы и танцевальная музыка нашего времени, как правило, не имеют никакой художественной ценности, за исключением русского балета, который завозят сюда из менее современной цивилизации. Боюсь, упадок искусства неизбежен и связан с тем, что мы стали жить более осторожно и утилитарно по сравнению с предками.

По моим представлениям, спустя сотню лет каждый относительно образованный человек будет отлично разбираться в математике и сносно – в биологии, а также немало знать о машиностроении. Образование почти для всех, за исключением немногих, начнет все более и более склоняться к так называемой «динамичности» – иными словами, людей будут учить делать, а не думать и чувствовать. Они смогут необыкновенно умело выполнять самые разные задачи, но не сумеют рационально оценивать, стоит ли эти задачи выполнять. Вполне возможно, появится официальная каста мыслящих и еще одна – чувствующих; первая станет продолжением Королевского научного общества, а вторая объединит в себе Королевскую академию искусств и епископат. Результаты работы мыслящих сделает своей собственностью правительство, и они будут раскрываться лишь Министерству обороны, Адмиралтейству или Министерству авиации – в зависимости от обстоятельств. Возможно, и Министерству здравоохранения, если со временем в его обязанности войдет распространять болезни во вражеских странах. Официальной касте чувствующих вменят в обязанность решать, какие эмоции следует культивировать в школах, театрах, церквях и т. д., однако выяснять, как вызывать эти желаемые эмоции, будет поручено мыслящим. Ввиду склонности школьников поступать наперекор учителям, решения касты чувствующих, скорее всего, также сделают государственной тайной. Однако им разрешат демонстрировать изображения или читать проповеди, предварительно санкционированные Советом старейшин – цензоров.

Системы вещания предположительно убьют ежедневную прессу. Сохранится, пожалуй, лишь некоторое количество еженедельников для выражения мнений меньшинств. Но чтение вполне может выйти из моды – его место займет прослушивание граммофона или любого другого более совершенного изобретения, которое придет ему на смену. Аналогичным образом ручку и бумагу в быту сменит диктофон.

Если войны прекратятся, а производство будет организовано по научным принципам, вполне вероятно, что для того, чтобы обеспечить всем комфортное существование, окажется достаточно четырех часов работы в день. Вопрос, работать ли столько и наслаждаться свободным временем или работать больше и наслаждаться роскошью, останется открытым; предположительно кто-то выберет один вариант, кто-то другой. Большинство людей, без сомнения, будет тратить часы досуга на танцы, просмотр футбола и походы в кино. С детьми хлопотать не придется, поскольку за ними присмотрит государство; болезни станут крайне редки; методики омоложения будут отдалять старость вплоть до самого преддверия смерти. Мир превратится в гедонистический рай, где почти каждому человеку будет невыносимо скучно.

В таком мире следует опасаться соблазна деструктивных импульсов. В нем может пышным цветом расцвести «Клуб самоубийц» Р. Л. Стивенсона; могут появиться тайные общества, посвященные концепции художественного убийства. В прошлом опасность делала жизнь серьезной, а серьезность придавала ей интерес. Без опасности, если человеческая природа останется неизменной, жизнь потеряет свой вкус, и люди обратятся к самым разнообразным декадентским порокам в надежде хоть на какое-то развлечение.

Неизбежна ли эта дилемма? Неужели мрачные аспекты жизни неотделимы от того, что в ней есть хорошего? Я так не считаю. Будь человеческая природа статичной, как по-прежнему полагают невежественные люди, ситуация действительно была бы безнадежная. Однако сегодня благодаря психологам и физиологам мы знаем: то, что выдается за «человеческую природу», на самом деле относится к природе не больше чем на одну десятую; за остальные девять десятых отвечает воспитание. То, что называют человеческой природой, можно почти полностью изменить, скорректировав основы образования. И с помощью этих перемен можно было бы сохранить в жизни достаточно серьезности без щепотки опасности, если направить на достижение этой цели все мысли и энергию. Для этого необходимы две вещи: развитие у молодежи конструктивных импульсов и возможность сохранить их во взрослой жизни.

До сих пор большую часть серьезных аспектов жизни обслуживали инстинкты защиты и нападения. Мы защищаем себя от бедности, своих детей от безразличного мира, свою страну от иноземных врагов; мы нападаем – словесно или физически – на тех, кого считаем опасными или враждебно настроенными. Но есть и другие источники эмоций, которые можно сделать столь же мощными. Эмоции, связанные с эстетическим творчеством или научными открытиями, могут быть не менее сильными и всепоглощающими, чем самая страстная любовь. И любовь, хоть порой подавляет и угнетает, также обладает творческим потенциалом. При правильном образовании весьма большая доля человечества сумеет найти счастье в конструктивной деятельности, если предоставить ей такую возможность.

Это подводит нас ко второму условию. Необходимо иметь простор для созидательной инициативы, а не только для полезной работы, выполняемой по приказу сверху. Не должно быть никаких препятствий ни для интеллектуального и художественного творчества, ни для конструктивных человеческих отношений, ни для предложения способов улучшить условия человеческой жизни. При наличии всего этого, а также правильного образования, все равно останется место для серьезного и напряженного существования для всех тех, кто почувствует в нем нужду. В этом случае, но только в этом, сообщество, структура которого устраняет основные недостатки знакомой нам жизни, может быть стабильным – поскольку будут удовлетворены его наиболее энергичные представители.

Должен признаться, мне кажется, что именно здесь для нашей цивилизации особенно велика опасность свернуть с правильного пути. К организации общества нужно будет приложить немало усилий, а всюду, где проявляют усердие, есть вероятность перестараться. Пагубным последствием этого станет скованность личной инициативы. Огромные структуры вызывают у индивида чувство бессилия, ведущее к снижению активности. Эту опасность можно будет предотвратить, если ее осознают руководители, однако большинство из них принципиально на это не способны. В каждую аккуратную схему организации человеческого существования необходимо вносить щепотку анархизма, которой достаточно, чтобы предотвратить застой, ведущий к упадку, но недостаточно, чтобы потрясти систему до основания. Это нелегкая проблема – в теории ей можно найти решение, но едва ли это удастся сделать походя, в суматохе повседневной жизни.