Десять величайших романов человечества

Мелвилл и раньше пробовал писать, хотя и без большого успеха, но теперь ему надо было зарабатывать деньги. Когда он закончил работу над «Тайпи», где описывалось его пребывание на острове Никахива, Гансворт Мелвилл, который ездил в Лондон в качестве секретаря американского посланника, показал рукопись Джону Мюррею[68], и тот ее опубликовал; позже книгу издали «Уайли и Патнам» в Америке. Она была хорошо принята, и ободренный Мелвилл написал продолжение своих тихоокеанских приключений под названием «Ому».

Книга вышла в 1847 году, и в том же году Мелвилл женился на Элизабет, единственной дочери главного судьи Шоу, их семьи были давно знакомы. Переехав в Нью-Йорк, молодожены поселились у Аллена Мелвилла в доме 10 на Четвертой авеню – вместе с Августой, Фанни и Хелен, сестрами Германа и Аллена. Нигде не говорится, почему молодые женщины оставили мать и уехали из Лэнсингберга. Герман остепенился и занялся литературной работой. В 1849 году, через два года после женитьбы и несколько месяцев спустя после рождения первенца, названного Малколмом, Мелвилл вновь пересек Атлантический океан, на этот раз как пассажир, чтобы встретиться с издателями и договориться о публикации «Белого бушлата» – книги, в которой он описал свою жизнь на борту фрегата «Соединенные Штаты». Из Лондона он отправился в Париж, Брюссель, совершил плавание вверх по Рейну. В малоинтересных воспоминаниях его жены читаем: «Лето 1849 года мы провели в Нью-Йорке. Он писал “Редберна” и “Белый бушлат”. Осенью поехал в Англию, чтобы там их издать. Большого удовольствия не получил, так как скучал по дому, и заторопился назад, отказавшись от заманчивых приглашений именитых людей – одно исходило от герцога Ратлендширского, приглашавшего его провести неделю в замке Белвуар. Летом 1850 года мы отдыхали в Питсфилде. Осенью, в октябре, перебрались в Эрроухед».

Эрроухед – название, данное Мелвиллом ферме в Питтсвилле, купленной на деньги, ссуженные ему главным судьей; там он поселился с женой, сыном и сестрами. Миссис Мелвилл сообщает в своей обычной манере: «Писал роман “Моби Дик, или Белый кит” в неблагоприятных обстоятельствах – сидел за письменным столом до четырех часов, не притрагиваясь к бумаге, затем в темноте ездил верхом в деревню, поднимался рано и до завтрака гулял, иногда для разминки колол дрова. Весной 1853 года мы все беспокоились, как бы нервное напряжение не сказалось на его здоровье».

Обосновавшись в Эрроухеде, Мелвилл узнал, что по соседству живет Готорн. К старшему писателю он испытывал нечто похожее на страсть школьницы, страсть, которая, возможно, смущала этого сдержанного, эгоцентричного и не склонного демонстрировать свои чувства человека. Письма, которые слал Мелвилл, были полны пламенных чувств: «Теперь я покину мир счастливым, потому что знал Вас», – писал он в одном из них. «Знакомство с Вами убеждает меня больше, чем Библия, в нашем бессмертии». По вечерам Мелвилл часто ездил в Ред-Хаус в Леноксе, чтобы поговорить (недолго из-за быстрой утомляемости Готорна) о «судьбе, будущем и обо всем том, что лежит за пределами человеческого знания». Пока два писателя беседовали, миссис Готорн занималась рукоделием; в письме к матери она так описала Мелвилла: «Не уверена, что не считаю его великим человеком… У него чистое, доброе сердце, душа, ум; он живой до кончиков пальцев, серьезный, искренний и почтительный, очень нежный и скромный… И очень проницательный – просто удивительно, что его глаза небольшие и неглубокие. Кажется, он все вокруг замечает – как он это делает с такими маленькими глазками, не могу тебе объяснить. Зрение у него к тому же неострое, и вообще глаза самые непримечательные. Нос прямой и довольно красивый, рот выдает чувствительность и эмоциональность. Он высокий, стройный, вид у него свободного, отважного и мужественного человека. В разговоре он много жестикулирует, говорит пылко, ничего не замечая вокруг. Ни лоска, ни изысканности. Иногда его воодушевление угасает, и в глазах, которые я раскритиковала, воцаряется покой; затуманенный взгляд устремлен внутрь и в то же время заставляет тебя почувствовать, что в этот момент он прозревает все, что ждет его впереди. Странный, плывущий взгляд, но в нем удивительная власть. Он не проникает в тебя, а напротив, втягивает в себя»[69].

Готорны уехали из Ленокса, и дружба – пылкая и глубокая со стороны Мелвилла и спокойная со стороны несколько растерянного Готорна – пришла к концу. «Моби Дика» Мелвилл посвятил Готорну. До нас не дошло письмо Готорна, написанное после прочтения книги, но из ответа Мелвилла видно, что автор догадывается о негативном отношении старшего друга. Ни читатели, ни критики роман не приняли, а последовавшего за ним «Пьера» оценили еще хуже. Отзывы были уничижительные. Мелвилл почти ничего не заработал на этих книгах, а ведь на его руках, кроме жены, были два сына, две дочери и, по-видимому, три сестры. Мелвилл, судя по его письмам, не испытывал никакого желания хозяйствовать на своей земле, как не любил он убирать сено на ферме дядюшки в Питсфилде или выкапывать картофель на Эймео. Правда заключается в том, что ему никогда не нравился физический труд: «Видел бы ты мои руки! Четыре волдыря на ладони от мотыги и молотков за последние несколько дней. Сегодня дождливое утро, поэтому я в доме, и вся работа временно прекращена. Я в хорошем расположении духа…» Фермер с такими нежными руками вряд ли может рассчитывать на успех.

Его тесть, главный судья, время от времени оказывал семейству финансовую поддержку, и, будучи человеком разумным, помимо того, что был явно очень добрым, думается, именно он посоветовал Мелвиллу поискать другую возможность зарабатывать на жизнь. Чтобы добиться для него места консула, были пущены в ход все связи, но из этого ничего не вышло, и Мелвиллу оставалось только продолжать писать. Он чувствовал себя больным, и тут главный судья опять пришел на помощь: в 1856 году Мелвилл снова отправился за границу – на этот раз в Константинополь, Палестину, Грецию и Италию. По возвращении ему удалось кое-что заработать, читая лекции. В 1860 году он пустился в свое последнее плавание. Его младший брат Том командовал клипером «Метеор», участвующим в торговле с Китаем; на этом судне Мелвилл доплыл до Сан-Франциско; можно было ожидать, что былой дух авантюризма проснется в нем и не даст упустить возможность побывать на Дальнем Востоке, но по какой-то неизвестной причине – то ли он устал от брата, то ли брат – от него, но Мелвилл сошел с корабля в Сан-Франциско и поехал домой.

Главный судья умер. Несколько лет семья Мелвилла жила в большой бедности, и, наконец, в 1863 году, супруги решили покинуть Эрроухед. Они купили дом в Нью-Йорке у Аллена, преуспевающего брата Германа, а Эрроухед через систему частичных платежей перешел к брату. В доме 104 на 26-й улице Мелвилл прожил остаток своей жизни.

В то время, как пишет Раймонд Уивер, Мелвилл считал год удачным, если переводили сто долларов авторских отчислений за книги; в 1866 году ему, однако, удалось получить место инспектора в таможенном управлении, и дела семьи наладились. На следующий год старший сын Малколм застрелился у себя в комнате; так и осталось неизвестно, был ли это осознанный поступок или несчастный случай. Второй сын, Стэнвик, сбежал из дому и больше не давал о себе знать. Мелвилл двадцать лет занимал скромную должность в таможенном управлении, но потом его жена унаследовала деньги брата Сэмюеля, и он вышел в отставку. В 1878 году он напечатал за счет дядюшки Гансворта поэму в двадцать тысяч строк под названием «Кларель». Незадолго до своей кончины он написал или переписал небольшую повесть «Билли Бадд». В 1891 году он умер, всеми забытый. Ему было семьдесят два года.

Такова в кратком изложении жизнь Мелвилла, рассказанная его биографами, хотя очевидно, о многом они не говорят. Они обходят вниманием смерть Малколма и бегство из дома Стэнвика, как будто это несущественные события. Нет сомнений, когда восемнадцатилетний юноша застрелился, между миссис Мелвилл и ее братьями должна была идти переписка; можно только предположить, что семейное несчастье замалчивалось; да, к 1867 году о Мелвилле потихоньку забывали, но подобная трагедия должна была всколыхнуть память о нем, и какое-то упоминание появилось бы в газетах. И разве не проводили расследование обстоятельств его смерти? Если это самоубийство, то в чем причина? И почему Стэнвик сбежал из дому? Какова была домашняя жизнь, если он предпринял такой шаг, и почему в дальнейшем о нем ничего не слышно? Если исходить из факта, что на похоронах Мелвилла присутствовали только вдова и две ее дочери, единственные, как уверяют, оставшиеся в живых члены семьи, то можно заключить, что Стэнвик тоже умер. Миссис Мелвилл, насколько нам известно, была доброй и любящей матерью; странно, что она не предприняла никаких шагов, чтобы вступить в контакт с единственным оставшимся в живых сыном.

Согласно свидетельствам, Мелвилл в старости любил внуков, но его чувства к собственным детям были неоднозначны. Льюис Мамфорд, написавший здравую и вызывающую доверие биографию Мелвилла, дает мрачную картину его отношений с детьми. В ней писатель выглядит грубым, раздражительным человеком, зло высмеивающим детей. «Одна из дочерей не могла вызвать в памяти образ отца, чтобы не испытать при этом болезненное отвращение… Но разве можно удивляться таким мрачным воспоминаниям, когда знаешь, что он мог купить произведение искусства, гравюру или статуэтку за десять долларов, когда в доме не было хлеба?» У него было своеобразное чувство юмора, которое детям не нравилось, и некоторые намеки рождают подозрение, что иногда он приходил домой пьяный. Но тороплюсь добавить, что прямых свидетельств этому нет. О характере Мелвилла мало что известно наверняка, и, говоря, что он был эгоистичный, ленивый и бездеятельный, мы всего лишь высказываем свое предположение.

Что способствовало перерождению человека, написавшего «Тайпи» и «Ому», в того, кто создал «Моби Дика» и «Пьера», а чуть перевалив за тридцать, вконец исписался? «Ому» мне кажется более интересной книгой. Это откровенный рассказ Мелвилла о том, что он пережил на острове Эймео, и в целом является правдой; с другой стороны, «Тайпи» – сочетание правды и вымысла. По словам Чарлза Робертса Андерсона, на острове Никахива Мелвилл провел только один месяц, а не четыре, как он утверждает, и его приключения на пути к долине Тайпи были далеко не такими уж необыкновенными; предположительное пристрастие туземцев к людоедству также не таило столько опасностей, от которых он бежал, да и сам побег в его изображении совершенно неправдоподобен: «…вся сцена освобождения романтически-нереальна и написана явно второпях, с одной целью – представить персонажа героем вопреки логике и драматическому изяществу». Не будем судить за это Мелвилла; нам известно, сколько раз ему приходилось рассказывать о своих приключениях нетерпеливым слушателям, и каждый знает, как трудно сопротивляться искушению немного приукрасить историю, сделать ее всякий раз более захватывающей. Думается, он испытал смущение, когда решил перенести эту историю на бумагу, чтобы передать не такие уж захватывающие события, которые в его бесконечных рассказах обрастали романтическими подробностями. На самом деле «Тайпи» – компиляция фактов, найденных Мелвиллом в книгах о путешествиях того времени, в сочетании с яркой версией его собственных приключений. Дотошный мистер Андерсон показал, что иногда писатель не только повторяет ошибки, допущенные в этих книгах, но в некоторых случаях точно воспроизводит слова автора. Думаю, как раз это и создает некоторую тяжеловесность изложения, которую видит читатель. Тем не менее «Тайпи» и «Ому» написаны хорошим, идиоматичным языком того времени. Впрочем, Мелвилл предпочитал слова книжные, а не обыденные; так, например, он называет «дом» «зданием»; хижина не стоит «рядом» с другой и даже не расположена «по соседству», а находится «в окрестностях»; он склонен быть «утомленным», а не «уставшим», как остальные люди; и «демонстрирует», а не «показывает» чувства.

Однако облик автора ясно вырисовывается из книг, и не нужно обладать богатым воображением, чтобы представить крепкого, смелого, решительного молодого человека, жизнерадостного, остроумного, не рвущегося работать, но и не лентяя; веселого, привлекательного, дружелюбного и беспечного. Его очаровала красота полинезийских девушек, как очаровала бы она любого молодого человека его возраста, и было бы странно, если бы он отказался от знаков внимания, которые они охотно ему дарили. Если и было что-то необычное в нем, так это пылкое восхищение красотой окружающего мира, к которой юнцы обычно равнодушны; он вносит особую экзальтацию в восторженные описания моря, и неба, и зеленых гор. Возможно, единственное, что существенно отличало его от обычного двадцатитрехлетнего матроса, это склонность к размышлению и осознание этого. «У меня созерцательный ум, – писал он позднее, – и в море я часто по ночам залезал на мачту, устраивался на верхней рее, подкладывал под себя бушлат и отдавался раздумьям».

Как объяснить превращение явно нормального молодого человека в отчаянного пессимиста, написавшего «Пьера»? Как мог обычный, ничем не примечательный автор «Тайпи» вдруг стать наделенным мрачным воображением, мощным, вдохновенным и красноречивым создателем «Моби Дика»? В наш век сексуального просвещения, чтобы объяснить непонятные вещи, мы ищем причины сексуального характера.

«Тайпи» и «Ому» созданы до женитьбы Мелвилла на Элизабет Шоу. В первый год супружества он написал «Марди». Это сочинение вначале продолжает рассказ о его морских приключениях, но затем принимает фантастический характер. На мой взгляд, это скучное и утомительное повествование. Я не могу определить его тему лучше, чем это сделал Раймонд Уивер: «Марди» – это поиск полного, абсолютного обладания той божественной и мистической радостью, какую испытал Мелвилл в период жениховства; радостью, какую он чувствовал в мучительной любви к матери; радостью, которая ослепила его в любви к Элизабет Шоу… И «Марди» – странствие за утраченным волшебством, поиск Иллы, девушки из Орулии, Острова Наслаждения. Ее ищут в цивилизованном мире, и хотя персонажи романа находят возможность обсудить международную политику и множество других тем, но Иллу они так и не находят».

Если кому-то нравится строить догадки, он может счесть подобную историю первым признаком разочарования в семейной жизни. Можно только догадываться, какой была Элизабет Шоу, она же миссис Мелвилл, по тем немногим дошедшим до нас письмам. Она не достигла большой искусности в эпистолярном жанре, хотя, может быть, была в жизни значительнее, чем проявила себя в письмах; но те по крайней мере показывают, что она любила мужа и была благоразумной, доброй, практичной женщиной, впрочем, возможно, обыкновенной и ограниченной. Она не жаловалась на бедность. Ее, несомненно, озадачили перемены в муже и то, что он теряет репутацию и популярность, которые ему принесли «Тайпи» и «Ому», но она продолжала верить в мужа и восхищалась им до конца. Элизабет не была умной женщиной, но она была хорошей, терпеливой и любящей женой.

Любил ли он ее? Письма, которые он, должно быть, писал во время ухаживания, не сохранились. Он женился на ней. Но мужчины женятся не только по любви. Ему могла надоесть бродячая жизнь, захотелось обрести свой дом; одна из странностей в этом необычном человеке, сказавшем во всеуслышание о своей «склонности к кочевой жизни», – та, что после первого путешествия в юности в Ливерпуль и трех лет плавания в южных морях, его страсть к путешествиям иссякла. Более поздние путешествия – всего лишь туристические поездки. Мелвилл мог жениться, потому что родные и друзья считали, что ему пришла пора остепениться, или он сам принял такое решение, чтобы побороть пугавшие его наклонности. Кто знает? Льюис Мамфорд пишет, что «он никогда не был полностью счастлив в обществе Элизабет, но и вдали от нее тоже не был», и предполагает, что он чувствовал к ней не простую привязанность: «в долгих отлучках в нем накапливалась страсть», которая быстро насыщалась. Мелвилл не первый из мужчин обнаружил, что больше любит жену, когда находится с ней в разлуке, и что предвкушение близости волнует больше, чем сама близость. Мне кажется возможным, что Мелвилла тяготили семейные узы; могло случиться, что жена давала ему меньше, чем он надеялся, но их супружеские отношения сохранялись достаточно долго, и жена подарила ему четырех детей. Насколько известно, он хранил ей верность.

В этом очерке я не говорю о «Пьере». Это абсурдная книга. Конечно, в ней есть содержательные высказывания: Мелвилл писал ее, испытывая сильные душевные переживания, и взрывы чувств иногда порождали мощные и яркие страницы; но события в книге неправдоподобные, мотивы неубедительные, а диалоги напыщенные. «Пьер» мог быть выдумкой четырнадцатилетней школьницы, питающей свое невротическое сознание худшими произведениями романтической литературы. Действительно, создается впечатление, что произведение написано в состоянии приступа неврастении. Книга – находка для психоаналитиков, им я и передаю ее с радостью.

Мне интересно также мнение психоаналитиков о лекциях Мелвилла о скульптуре после возвращения из Палестины и Италии, в которых он особо выделил греко-римскую статую Аполлона Бельведерского. Произведение скучное, созданное без вдохновения; его единственное достоинство в том, что оно изображает очень красивого юношу. Мелвилл разбирался в мужской красоте. Я уже описывал впечатление, произведенное на него Тоби, юноши, с которым он бежал с «Акушнета»; в «Тайпи» он не раз говорит о физическом совершенстве молодых мужчин, с которыми общается. Как мы помним, в семнадцать лет он сел на корабль до Ливерпуля. Там он свел знакомство с юношей, которого звали Гарри Болтон. Вот как Мелвилл описывает его в «Редберне»: «Он был одним из тех небольших, но идеально сложенных существ, с кудрявыми волосами и гладкими мускулами, которые словно вышли из коконов. Цвет лица у него был смуглый, с румянцем, как у девушки; маленькие ступни, очень белые руки и большие, черные глаза с мягким взглядом; голос его – и это не поэтическое сравнение – был подобен звукам арфы».

Внезапная поездка двух юношей в Лондон вызывает сомнение и выглядит неубедительной, как и само существование такого персонажа, как Гарри Болтон; и даже если Мелвилл выдумал его, чтобы сделать книгу интереснее, странно, что такой мужественный парень, как он, создал персонажа с явной гомосексуальной ориентацией.

На фрегате «Соединенные Штаты» самым большим другом Мелвилла был английский матрос Джейк Чейз, «рослый и хорошо сложенный, с ясным, открытым взглядом, красивым, высоким лбом и густой коричневатой бородкой». «Благоразумие этого человека и его доброжелательность бросались в глаза, – писал Мелвилл в «Белом бушлате», – так что тот, кому он не нравился, должен был во всеуслышание объявить себя плутом»; и дальше: «Куда бы ни несли тебя сейчас синие волны, дорогой Джек, пусть пребудет с тобой моя любовь, и да благословит тебя Господь на твоем пути». Такая нежность редко встречается у Мелвилла! Этот матрос произвел такое глубокое впечатление на Мелвилла, что тот посвятил ему повесть «Билли Бадд», которую закончил за три месяца до смерти, случившейся пятьдесят лет спустя. Главное в повести – потрясающая красота героя, заставлявшая всех на корабле его любить, и это косвенным образом приводит того к трагическому концу.

Я подробно остановился на этой черте характера Мелвилла, потому что, возможно, тут кроется его недовольство семейной жизнью, и перемена, озадачившая всех, кто проявлял к нему интерес, связана с сексуальной неудовлетворенностью. Я думаю, вероятнее всего, что он был высоконравственным человеком, но кто знает, какие инстинкты, – возможно, даже неосознанные, а если осознанные, то гневно подавляемые и никуда, кроме воображения, не допускаемые, – кто знает, повторюсь я, какие инстинкты могут поселиться в душе человека и насколько сокрушительно могут они повлиять на его личность?

Были предположения, что эксцентричные изменения в характере Мелвилла, превратившие автора «Тайпи» в автора «Моби Дика», связаны с приступами безумия. Но поклонники яростно это отрицают, словно в таких вещах есть что-то постыдное; хотя психические расстройства не постыднее приступов желтухи. Во всяком случае, насколько я знаю, никто не видел заключений о подобном заболевании у Мелвилла, даже если они существуют. Есть также мнение, что на него глубоко подействовало интенсивное чтение после переезда из Лэнсингберга в Нью-Йорк, подействовало так сильно, что он стал другим человеком; однако мысль о том, что сэр Томас Браун[70] свел его с ума, подобно тому, как рыцарские романы свели с ума Дон Кихота, совершенно неубедительна. Слишком уж она наивна. Возможно, тайна раскроется, если отыщутся новые документы, но пока она не разгадана. Каким-то непостижимым образом в заурядном писателе проснулась гениальность.

Мелвилл всегда читал много, хотя и беспорядочно. Его явно тянуло к поэтам и прозаикам семнадцатого века; можно предположить, что он находил в них то, что больше всего соответствовало его смятенному разуму. Начальное образование он получил слабое и, как часто бывает в таких случаях, не до конца усвоил культуру, приобретенную в более поздние годы. Культура – не готовое платье, которое можно натянуть на себя, она скорее пища, которую постепенно поглощаешь, чтобы вырастить свою личность, подобно тому, как из еды формируется тело растущего мальчика. Культура – не украшение, декорирующее фразу, не повод похвастаться знаниями, это с трудом обретаемое средство обогатить душу.

Роберт Луис Стивенсон утверждал, что у Мелвилла нет слуха. Я же настаиваю на том, что, напротив, у него было чуткое ухо. Хотя его слог не всегда ровен и иногда хромает грамматика, но он обладает изумительным чувством ритма, и его предложения, какими бы длинными ни были, прекрасно уравновешены. Он любил возвышенные фразы, и величественная лексика, которую он использовал, помогала ему часто достигать подлинной красоты. Иногда подобная склонность приводит к тавтологии, вроде сочетания «тенистый полумрак», который значит то же самое, что и «тенистая тень»; но нельзя отрицать, что звучит это красиво. Иногда взор читателя останавливается на такой тавтологии, как «торопливая поспешность», только чтобы потом с благоговением обнаружить, что Мильтон писал: «Туда торопились они с радостной поспешностью». Иногда Мелвилл употребляет привычные слова неожиданным образом и часто добивается этим приемом приятного эффекта новизны; но даже, когда кажется, что он употребил их в неправильном значении, не стоит «с торопливой поспешностью» его упрекать, потому что у него, возможно, было полное право так поступить. Когда он говорит об излишних волосах, можно подумать, что речь идет о верхней губке девушки, где они и правда неуместны, а не о голове молодого человека, но посмотрите в словарь, и тогда вы увидите второе значение слова – не только «излишний», но и «обильный», и Мильтон (опять Мильтон!) писал о «роскошных локонах».

Я меньше симпатизирую пристрастию Мелвилла к архаизмам и словам сугубо поэтическим; o’er вместо over[71], nigh вместо near[72], anon[73] и eftsoons[74] придают старомодный, нарочито велеречивый оттенок крепкой и мужественной прозе. Его пристрастию ко второму лицу единственного числа я нахожу больше оправданий. Это довольно неуклюжая форма речи, и, видимо, поэтому ее не употребляют, но я верю, что Мелвилл прибегает к ней, чтобы добиться определенной цели; должно быть, он чувствует, что тем самым задает жреческий тон письму и поэтический аромат самим словам.

Но это мелочи. Несмотря на все замечания, Мелвилл писал на превосходном английском языке. Его стиль достигает совершенства в «Моби Дике». Конечно, иногда избранная манера приводит его к экстравагантной риторике, но в лучших проявлениях этого стиля есть великолепие, звучность, величие, красноречие, которых, насколько я знаю, не достиг ни один современный писатель. В памяти действительно всплывает величественный язык сэра Томаса Брауна и яркие образы Мильтона. Под конец не могу не привлечь внимания читателя к мастерству, с каким Мелвилл вплетает в замысловатый узор своей прозы обычные морские термины, которые употребляют моряки во время ежедневной работы. Это вносит реалистические детали, а также ощущение свежего, соленого морского ветра в мрачную симфонию уникального романа «Моби Дик».

Никто из тех, кто что-нибудь читал из того, что мною написано, не ждет, что я буду говорить о «Моби Дике» – великом достижении Мелвилла и единственной книге, с которой он вошел в ряд величайших мировых писателей, – с позиций эзотерики и аллегории. Это читателям надо искать в другом месте. Я могу подходить только со своей позиции не совсем неопытного романиста. Но так как некоторые весьма умные люди видят в «Моби Дике» аллегорию, будет правильно, если я коснусь этой проблемы. Собственное замечание Мелвилла рассматривается ими как ироническое; он писал, что опасается, как бы книгу не приняли за «ужасный миф или, еще хуже, – за отвратительную и невыносимую аллегорию». Разве не разумно считать, что когда опытный писатель что-то говорит, то делает это вполне сознательно и знает о себе больше, чем его комментаторы? Правда, в письме к Готорну Мелвилл замечает, что в работе над романом у него возникала «некая смутная мысль, что книга допускает аллегорическое истолкование», но это слабое свидетельство в пользу того, что он замышлял написать аллегорию. Разве не может такое толкование быть допустимым по чисто случайным причинам, а, если судить по письму к Готорну, оно явилось сюрпризом и для самого автора. Я не знаю, как критики пишут романы, но имею некоторое представление, как их пишут романисты. Они не ставят во главу угла некое общее суждение, вроде «честность – лучшее правило» или «не все то золото, что блестит», и не говорят: а не написать ли аллегорию на эту тему? Их воображение захвачено несколькими персонажами, обычно имеющими прототипов среди знакомых людей, а вскоре или через какое-то время событие или череда событий, пережитых лично или услышанных или выдуманных, сваливаются на писателя как гром среди ясного неба, заставляя использовать их нужным образом в соединении с персонажами. У Мелвилла не было склонности к фантазии, или, точнее, когда он пытался фантазировать, как в «Марди», то терпел поражение. Для того чтобы в полную силу разыгралось его воображение, требовалась прочная основа в виде факта. Когда, как в «Пьере», он дал волю воображению, лишившись этой основы, ничего хорошего не вышло. По натуре человек «думающий», Мелвилл с годами все глубже погружался в метафизику, которую Раймонд Уивер называл «страданием, растворенным в мысли». Довольно узкое определение: вряд ли существует предмет более достойный внимания, ведь он имеет дело с величайшими проблемами человеческой души – истинными ценностями, Богом, бессмертием и смыслом жизни. Ко всем этим вопросам Мелвилл подходил не интеллектуально, но эмоционально: в основе его поступков лежали чувства, хотя это не мешало многим его мыслям отличаться глубиной. «Le coeur a ses raisons que la raison ne connaît point»[75]. Думается, для сознательного написания аллегории требуется интеллектуальное отчуждение, на которое Мелвилл не был способен.

Никто не пошел дальше Эллери Седгвика в символической интерпретации «Моби Дика». Его вывод: именно символизм делает роман великим. Согласно его толкованию, Ахав – «Человек» – человек разумный, любознательный, целеустремленный, религиозный, поднявшийся во весь рост навстречу бесконечной тайне создания. Его антагонист, Моби Дик, и есть эта бесконечная тайна. Он не ее творец, но идентичен вызывающей гнев бесстрастности законов и беззакония вселенной, которые Исайя благочестиво возложил на Создателя».

Мне трудно в это поверить. Более правдоподобную трактовку предлагает Льюис Мамфорд в своей биографии Мелвилла. Если я правильно его понимаю, он видит в Моби Дике символ Зла, а в конфликте с ним Ахава – борьбу Добра и Зла, где Добро в конечном счете терпит поражение, что согласуется с мрачным пессимизмом Мелвилла. Но аллегории – такие неуклюжие животные, их можно брать за голову или за хвост; вот и я предлагаю еще одну трактовку, которая не менее правдоподобна.

Почему комментаторы предположили, что Моби Дик символ зла? «Чистое зло», о котором говорит профессор Мамфорд, всего лишь защищается, когда на него нападают.

«Cet animal est très méchant,Quand on l’attaque, il se défend»[76].

Стоит вспомнить, что в «Тайпи» прославляется благородный дикарь, не испорченный пороками цивилизации. Естественный человек признавался Мелвиллом хорошим. Почему тогда Белый кит не представляет скорее добро, чем зло? Прекрасный, огромный, сильный, он свободно плавает в океане. А капитан Ахав с безумной гордыней – безжалостный, грубый, жестокий и мстительный; это он – Зло; и когда наступает последняя встреча, Ахав с командой, состоящей из «вероотступников, изгоев и каннибалов», уничтожены. Белый кит невозмутимо, с сознанием восстановленной справедливости продолжает свой таинственный путь; зло повержено, и добро наконец восторжествовало. Если хотите, можно предложить еще одну интерпретацию в том же духе: злобный и мрачный Ахав – воплощение сатаны, а Белый кит – его Создателя. Когда Бог, хотя и смертельно раненный, уничтожает Зло, – человек Измаил остается плавать на «спокойной, траурной поверхности океана», ему теперь не на кого надеяться, нечего бояться, он остался один на один со своей непокоренной душой.

К счастью, роман можно читать и читать увлеченно, с неослабевающим интересом, не думая ни о каких аллегориях. Я не перестаю повторять, что роман читается не для того, чтобы получать наставления или назидания, а для интеллектуального наслаждения, и если этого нет, лучше отложите книгу в сторону. Однако нужно признать, что Мелвилл, похоже, старался мешать читателю получать удовольствие от чтения. «Нельзя писать, что хочется, – признавался он в одном из писем. – За это не заплатят. А писать по заказу я не могу». Мелвилл был упрямец, и, возможно, невнимание публики, злобные нападки критиков и отсутствие понимания со стороны близких только укрепили его в решимости писать так, как он хочет. Монтгомери Белджион в дельном предисловии к недавнему изданию «Моби Дика» предположил, что роман – история о преследовании, и, так как конец преследования должен постоянно откладываться, Мелвилл написал главы, в которых приводится естественная история этого кита, его размер, особенности скелета и тому подобное. Я так не думаю. Если бы он имел такое намерение, то с большим эффектом вставил бы в роман достаточно занятные случаи и истории, которые накопились у него за те три года, что он провел на Тихом океане. Я не сомневаюсь, что Мелвилл написал эти главы по одной простой причине: он не мог сопротивляться желанию внести в роман информацию, интересную для него самого. Что до меня, то я читаю их с большим интересом, кроме той, где рассказывается о белой окраске кита. Мне это кажется нелепостью. Впрочем, нельзя отрицать, что эти главы – отступление от основной темы, замедляющие действие. Есть еще одно обстоятельство, которое может раздражать читателя: Мелвилл подробно описывает персонажа, а потом вдруг перестает о нем говорить; вы же тем временем успели увлечься его характером, хотите знать о нем больше, но так и остаетесь ни с чем. Мелвилл не обладал тем, что французы называют l’esprit de suite[77], и было бы глупо утверждать, что у «Моби Дика» прекрасная композиция. Если он построил роман таким образом, значит, именно этого он хотел. Принимайте или нет – ваша воля. Он не первый романист, который говорит: «Возможно, книга получилась бы лучше, если бы я учел то или другое, или третье ваше пожелание; вы абсолютно правы, но так мне нравится больше, и поэтому я стану писать как хочу, а если другим это не по вкусу, ничем не могу помочь, и скажу больше – плевать мне на это».

Некоторые критики считают, что Мелвиллу недостает изобретательности, но я с этим не согласен. Действительно, он сочинял более убедительно, когда у него была опора в виде опыта, но так обстоят дела у большинства романистов; и когда эта опора была, воображение Мелвилла обретало свободу и мощь.

Я хочу добавить еще немногое. Вряд ли стоит об этом говорить, потому что даже самый невнимательный читатель не мог не заметить, что, когда Мелвилл описывает какое-то действие, он делает это изумительно, с огромной силой, а его несколько формальная манера письма преображается, усиливается, становится захватывающей. Первые главы, где действие развертывается в Нью-Бедфорде, в высшей степени реалистичны и в то же время завораживающе романтичны. Они великолепно настраивают сознание на будущие события. Но конечно, зловещая и гигантская фигура капитана Ахава заполняет книгу, придавая ей мощный эмоциональный накал. Не вижу другого подобного образа в литературе. Нужно обратиться к греческим драматургам в поисках той роковой обреченности, которая сопутствует ему, или к Шекспиру, чтобы найти образы такой потрясающей мощи. Несмотря на все возможные замечания, одно то, что Герман Мелвилл создал подобного героя, делает «Моби Дика» великим, величайшим романом.

Постскриптум

Все очерки в этой книге написаны с одной целью – рассказать читателю кое-что о конкретном романе, который ему рекомендуют прочесть, а так как знать, что за люди писали подобные книги, – желание естественное, я добавил некоторые сведения о самих авторах. Я жестко ограничил себя в размерах очерков и, рассказывая о жизни и особенностях личности каждого писателя, упомянул только то, что представлялось мне наиболее значительным. Я также назвал книги, из которых черпал информацию, и выражаю тем авторам, которые еще живы, свою благодарность за консультации и доставленное удовольствие от прочитанного.

Более года я провел, перечитывая романы, для которых предназначались мои очерки, и изучая жизненные обстоятельства написавших их писателей, и за это время меня посетили разные мысли, касающиеся общих характеристик авторов и их книг. Я не мог не задать себе вопроса: что привело этих великих писателей к тому, кем они стали, и что заставляет их книги оставаться источником постоянного интереса для многих поколений читателей? Мои заключения и ответы на поставленные вопросы носят гипотетический характер, и я прошу читателя так их и воспринимать. Я могу только обобщать, а никакое обобщение не заменит, пусть частичную, истину. Тем более что в данном случае мои обобщения строятся на небольшом числе примеров.

Все рассматриваемые книги – бестселлеры. Правда, три из них, а именно «Красное и черное», «Грозовой Перевал» и «Моби Дик», не имели успеха, когда впервые вышли в свет. Редкие критики ничего хорошего о них не написали. Читатели их не заметили. Это легко понять. Романы были очень необычные. Человечество вообще не знает, как относиться ко всему оригинальному; оно выходит за пределы удобных привычек, и первая реакция на него – раздражение. Требуется время и руководство проницательных истолкователей, прежде чем большинство людей преодолеет инстинктивное отторжение и привыкнет к новому. Возьмем, к примеру, школу импрессионистов, наиболее значительные представители которой – Моне, Мане и Ренуар. Кажется невероятным, что их первые картины стали объектами злобной ругани. Теперь мы не видим в них ничего вызывающего и только удивляемся, как первые зрители не сумели разглядеть такую явную для нас красоту. Нам говорят, что те художники с трудом продавали свои работы за несколько сотен франков, тогда как в наши дни они стоят многие тысячи долларов, и мы думаем, какой же шанс упущен: живи мы тогда, могли бы за бесценок купить картины, которыми владели бы с гордостью. Но, конечно, такого бы не было. Как и все остальные, мы сочли бы картины нелепыми. Требуются долгие годы знакомства с ними, чтобы наконец принять новый взгляд на природу, который открыли и перенесли на холст эти художники.

То же самое случилось и с упомянутыми тремя книгами. Не будем забывать, что, когда Стендаль хотел переиздать свои сочинения, его лучший друг, образованный и культурный человек, умолял не включать в собрание «Красное и черное». Шарлотта Бронте при переиздании романа сестры «Грозовой Перевал», предпринятого главным образом из-за популярности самой Шарлотты, почувствовала необходимость извиниться за него. Очевидно, что «Моби Дик» привел в замешательство Готорна, несмотря на дружбу с Мелвиллом и восхищение его характером.

Но время все изменило. Выдающиеся достоинства этих трех романов давно уже всеми признаны. Они стали бестселлерами. Что касается остальных романов, о которых я писал, читатели сразу их приняли. Со дня публикации они стали бестселлерами и остаются ими по сей день.

Я заострил на этом внимание, чтобы показать, как неумно со стороны определенного сорта критиков и, к несчастью, части читателей, причисляющей себя к интеллигенции, признавать книгу негодной только на том основании, что она бестселлер. Абсурдно полагать, что книга, которую многие хотят прочесть и потому покупают, непременно хуже той, которую хотят прочесть немногие и потому ее покупают мало. Логан Пирсал Смит, составивший неплохое состояние на доходах от бутылочной фабрики и принадлежавшего семье кладбища, сказал: «Писатель, работающий ради денег, не мой писатель»[78]. Глупое замечание, говорящее о плохом знании истории литературы. Доктор Джонсон, написавший один из миниатюрных шедевров английской литературы, чтобы заработать деньги на похороны матери, сказал: «Только дурак будет писать не за деньги». Бальзак и Диккенс не стыдились получать деньги за свою работу. Дело критика оценивать книгу по ее достоинствам. Мотивы, по которым автор ее написал, его не касаются, как и количество проданных экземпляров. Но если он вдумчивый критик, ему будет любопытно проследить разнообразие мотивов, в результате приведших к созданию произведения искусства, и задаться вопросом, какие качества делают книгу интересной большому количеству людей разной степени культуры и просвещения. В этой связи ему будет полезно сопоставить «Дэвида Копперфилда» и «Унесенных ветром», «Войну и мир» и «Хижину дяди Тома».

Конечно, я не утверждаю, что каждый бестселлер обязательно – хорошая книга. Она может быть очень плохой. Книга может стать бестселлером, потому что затронутая в ней тема в этот момент интересна публике, и ее будут читать, несмотря на все недостатки. Как только эта тема перестанет занимать читателей, книгу забудут. В бестселлеры попадает и порнография: всегда есть любители непристойностей, а если издателю и автору повезет и им предъявят государственное обвинение, то число продаж резко взлетит.

Книга может стать бестселлером, если удовлетворит желание многих людей испытать приключения и романтические чувства, которых они в результате разных обстоятельств лишены в жизни. Неблагородно отнимать у них единственную возможность уйти от однообразия и одиночества. В последние годы в Америке интенсивная реклама значительно увеличила число продаваемой литературы – и беллетристики, и документальной; рекламируют и литературу невысокого качества, но, думаю, все издатели согласятся: сколько денег ни вкладывай в рекламу, если в книге нет чего-то, что интересно публике, она не будет хорошо продаваться. Все, что может реклама, – это привлечь внимание читателей к тем книгам, которые могут доставить им удовольствие.

Для этого книга должна быть интересна, и тогда ей простят и неуклюжую композицию, и плохой язык, банальность, претенциозность, сентиментальность и неправдоподобие. Она должна затрагивать некую общую для всего человечества струну. Это значит, что по крайней мере какие-то достоинства в ней есть. Нет никакого толку внушать людям, что им не должна нравиться книга с недостатками. Она им нравится; а к недостаткам они равнодушны, потому что их забирает за живое нечто, что присутствует в этой книге. Было бы хорошо, если бы критики объяснили, что это такое. Так они проинструктировали бы нас.

Когда я стал размышлять, какие общие свойства есть у выбранных мною десяти романов, делающие их постоянно популярными, то прежде всего натолкнулся на факт, что все они очень разные. У всех свои достоинства и свои недостатки. Некоторые неряшливо написаны, у других скверная композиция, некоторые малоправдоподобны, другие затянуты, один по крайней мере – сентиментален, еще один – жесток. Но одно у всех общее – от них не оторвешься. Вам хочется знать, как будут дальше развиваться события; вы этого хотите, потому что вам интересны созданные автором персонажи. А интересны они вам, потому что вы видите в них живых людей, пусть и не похожих на ваших знакомых, и верите им – даже таким, как мистер Микобер, ведь авторы живо представляли своих героев и наделили их оригинальными чертами. Они вдохнули в них свою жизненную силу. И разрабатываемые этими писателями темы представляют вечный интерес для человечества – Бог, любовь и ненависть, смерть, деньги, честолюбие, зависть, гордость, добро и зло. Короче говоря, те страсти, инстинкты и желания, с которыми все мы знакомы. Они искренне стремятся рассказать правду, но видят ее сквозь искажающие линзы собственных необычных натур. Они пишут о вещах, интересующих людей от века к веку, от поколения к поколению; и оттого, что они видят жизнь, оценивают ее и описывают с позиций своих оригинальных героев, их книги обретают особые черты, неповторимую индивидуальность, что продолжает властно притягивать читателей. В конечном счете, каждый автор раскрывает в романе себя, а так как все эти писатели наделены самобытной и мощной индивидуальностью, их книги, несмотря на ход времени, которое меняет привычки и мировоззрение, продолжают привлекать нас.

У всех этих писателей есть еще одна общая черта, на которую, думаю, стоит обратить внимание. Они рассказывают свои истории в прямой и искренней манере; передают события, докапываются до мотивов и описывают чувства, не прибегая к неким «литературным» приемам, которые делают многие современные романы такими утомительными. Не заметно, чтобы они старались поразить читателя утонченностью или оригинальностью. Как личности все они достаточно сложные, но как писатели поразительно доходчивы. Проницательность и оригинальность дается им так же легко, как месье Журдену разговор прозой.

Меня терзало любопытство: есть ли нечто общее у этих писателей – ведь, ответив на этот вопрос, я узнал бы, какие именно качества дают возможность создавать книги, которые всеми квалифицированными специалистами согласно признаются великими. О Филдинге, Джейн Остен или Эмили Бронте мало что известно, но что касается остальных, материала для такого исследования предостаточно. Стендаль и Толстой писали о себе книгу за книгой; личная корреспонденция Флобера весьма обширна; о других писателях оставили воспоминания друзья и родственники, есть жизнеописания, сделанные биографами.

Конечно, в каждом из нас заложен творческий импульс. Для ребенка естественно баловаться с цветными карандашами, рисовать акварелью; а затем, научившись читать и писать, сочинять короткие стишки и рассказики. Так как на первый взгляд сочинительство кажется более легким занятием, чем рисование, ребенок с возрастом больше склоняется к первому. Конечно, придумывать интереснее, чем копировать. Я убежден, что наивысшего расцвета творческий импульс достигает на третьем десятке, а затем, если это было только временным, детским увлечением, или из-за жизненных обстоятельств необходимостью зарабатывать на жизнь, или из-за отсутствия времени, он ослабевает и погибает. Но многих людей – их больше, чем мы знаем, – он продолжает тревожить или очаровывать. Они становятся писателями из-за невозможности ему сопротивляться. Но к несчастью, можно иметь сильный творческий импульс и не быть в силах создать что-то, заслуживающее внимания.

Так что же, помимо творческого инстинкта, необходимо иметь писателю, чтобы создать интересное произведение? Думаю, быть личностью. Индивидуальность дает ему возможность видеть мир по-своему. Личность может быть приятной и неприятной. Это не важно. Также не важно, если его видение мира отличается от общепринятого. Важно только, чтобы у него был свой, специфический, взгляд на вещи. Вам может не понравиться его взгляд на мир – каким смотрели на него, например, Стендаль или Флобер, – и тогда сочинение вызовет у вас неприязнь (хотя все равно потрясет силой воображения); а может, напротив, вам придется он по душе, – таким взглядом смотрят на мир Филдинг, Джейн Остен и Диккенс, и вы примете писателя в свое сердце. Все зависит от вашего темперамента. И никак не связано со значением романа.

Думаю, все, кто прочел мои заметки о десяти писателях, обратили внимание, что каждый из них обладал яркой и специфической индивидуальностью. Несомненно, у всех был исключительно развит творческий инстинкт, и всех обуревала страсть к сочинительству. Если судить по этим примерам, можно с уверенностью сказать: не много найдется писателей, которые бы ненавидели свое ремесло. Но это не значит, что они считают его легким занятием. Писать хорошо – нелегко. Никто не пишет так хорошо, как хотел бы; каждый пишет в меру своих сил. Флобер, как помнит читатель, никогда не был доволен своей работой, а Толстой и Бальзак писали, а потом бесконечно переписывали и редактировали текст. И все же литература была их страстью. Не только делом жизни, а насущной потребностью, вроде необходимости есть или пить.

Никто из них не был блестяще образован. Флобер и Толстой много читали, но главным образом, чтобы найти материал для своих сочинений; остальные читали не больше, чем средний представитель их класса. Похоже, что и другие искусства их занимали мало. Толстой любил музыку и играл на фортепьяно, Стендаль имел пристрастие к опере – музыкальное мероприятие для людей, не любящих музыку. Я не выяснил, что она значила для остальных. То же относится и к изобразительным искусствам. Ссылки в их книгах на живопись или скульптуру указывают на удручающе традиционный вкус. Они не блистают и особым умом. Я не хочу сказать, что они глупы: чтобы написать хороший роман, ум необходим – но не очень высокого порядка. Наивность, с какой они говорят об общих вещах, просто поражает. Писателей устраивает банальное мировоззрение, принятое в их время, а когда они пытаются применить его в своих книгах, результат редко бывает удачным. Короче говоря, идеи не их конек, и их интерес к ним, применение на деле – чисто эмоциональные. Концептуальное мышление не для них. Их интересуют не суждения, а примеры – то есть конкретное. Они останутся равнодушными к заявлению, что все люди смертны, но добавьте, что Сократ – человек, и тогда они заинтересуются и проявят внимание. Но если разум не самая сильная их черта, они компенсируют его другими, нужными им вещами. Они сильно и даже пылко чувствуют, у них хорошо развито воображение, они наблюдательны, легко могут понять психологию придуманных персонажей, радуются их радостью и печалятся их печалями; и наконец, они обладают способностью придать облик тому, что видят, чувствуют и воображают. Ведь все это они делают с необыкновенной силой и четкостью.

Здесь я хочу прерваться, чтобы поговорить об особых обстоятельствах в случае Эмили Бронте и Достоевского. Необычно, чтобы творческий инстинкт овладевал человеком после тридцати лет; исходя из этого, все вышеназванные писатели представляют собой отклонение от нормы; однако такое отклонение естественно для их дарований; ненормальность же Эмили Бронте и Достоевского – результат дополнительных обстоятельств. Эмили Бронте страдала от патологической робости и, как я предполагаю, от неосознанных сексуальных предпочтений; Достоевский же был эпилептиком. Флобер тоже страдал от этой болезни, но гораздо реже – иногда она не давала о себе знать годами, а ее влияние на его характер смягчалось сильной волей и природным здравым смыслом. Это наводит на мысль, что физическая ущербность или несчастливое детство провоцируют зарождение творческого инстинкта. Так, Байрон никогда не стал бы поэтом, если бы не изуродованная ступня, и Диккенс не писал бы романы, если бы не провел несколько недель на фабрике ваксы. Но это бред. Множество детей рождается с поврежденными конечностями, еще больше тех, кто выполняет работу, которую считает унизительной, но они за всю жизнь не написали и десяти прозаических или поэтических строк. Творческий инстинкт присущ всем людям; но у немногих избранных он сильный и неизменный; ни Байрон с хромой ногой, ни Достоевский с эпилепсией, ни Диккенс с его несчастливым опытом на фабрике ваксы не стали бы писателями, если бы творческий порыв не исходил из самых глубин их существа. Тот же порыв испытывал здоровый Генри Филдинг, здоровая Джейн Остен и здоровый Толстой. Несомненно, физическая или духовная немощь писателя (у Диккенса это просто вульгарный снобизм) влияет на характер его творчества. В какой-то степени это отдаляет его от остальных людей, делает болезненно сосредоточенным на себе, настраивает на определенный лад; он видит мир, жизнь, своих близких часто с неоправданно пессимистической точки зрения; более того, болезнь примешивает его интровертное сознание к творческому инстинкту, который всегда ассоциируется с открытостью. Не сомневаюсь, если бы Достоевский не страдал эпилепсией, он не написал бы именно таких книг, но я также не сомневаюсь, что его плодовитость от этого не уменьшилась бы.

Но переключимся на другое: мне кажется, нас особенно должно поражать в таких людях их исключительное жизнелюбие.

Ошибочно думать, что творческий человек предпочитает ютиться в мансарде. Совсем нет. В его натуре есть жажда жизни, и она хочет, чтобы о ней знали. Он получает удовольствие от роскоши. Он любит хорошо проводить время. Вспомним Филдинга, его охотничьих собак и лакеев в ярких ливреях; Стендаля, его элегантные наряды, кабриолет и грума; Бальзака с грандиозными пирушками, великолепным домом и экипажем, запряженным парой лошадей. В них не было ничего аскетического. Они умели получать удовольствие, любили радости жизни. Хотели разбогатеть, но не для того, чтобы копить деньги, а проматывать их, и не всегда приобретали их честным путем. Но будучи экстравагантными, также были щедрыми; деньги брали там, где могли получить, и отдавали любому, кто в них нуждался. Обладали мощной нервной энергией. Были компанейскими людьми и прекрасными рассказчиками, каждый, кто вступал с ними в контакт, попадал под их обаяние.

Некоторые из них умерли молодыми. Эмили Бронте от туберкулеза – бича всей семьи; Джейн Остен – от женской болезни, которую в наши дни могли бы вылечить; Филдинг – из-за разгульной жизни в молодости; Бальзак – из-за непомерного труда и нездорового образа жизни. Но и за это скупо отведенное им время они – за исключением Эмили Бронте, написавшей только один роман и несколько стихотворений – создали очень много. Вспомним, что творческий период Джейн Остен продолжался меньше десяти лет. Они усердно работали, и, по дошедшим до нас сведениям, делали это с методичным тщанием. Заявление представителя богемы, что он пишет, только «когда в настроении» или «когда дух пробуждается в нем», не имеет к ним никакого отношения; какой бы разгульной, чуждой условности ни была их жизнь, но, когда наступало время работы, они садились за письменный стол с точностью офисного клерка. Их трудолюбию можно только удивляться.

Но не все качества этих писателей достойны похвалы. Они в высшей степени эгоцентричны. Работа для них важнее всего, ради нее они могут принести в жертву не моргнув глазом каждого, кто оказывается рядом. К окружающим они невнимательны – эгоистичные и упрямые. Никакого самообладания – им и в голову не приходит, что их прихоть может причинить боль другим. Они не склонны обременять себя браком, но если женятся, то по причине врожденной раздражительности или непостоянства не приносят супругам счастья. Мне кажется, в браке они ищут спасения от внутренней сумятицы чувств – вот угомонятся и обретут мир и покой; им кажется, что семья – якорь, бросив который, они спасут себя от грозных волн бурного мира. Но спасение, мир, покой, безопасность – не для их темперамента. Супружество – постоянный компромисс, а как они могут идти на компромисс, если эгоизм – сущность их природы? У них случаются любовные увлечения, но они не приносят удовлетворения ни им самим, ни объектам их мимолетной влюбленности. И это понятно: настоящая любовь уступает, она бескорыстна и нежна. Но нежность, бескорыстие и самопожертвование – не их добродетели. За исключением психически устойчивого Филдинга и страстного Толстого, никто из них не был одарен в сексуальном плане. Есть мнение, что любовная связь скорее тешила их тщеславие или должна была доказать мужественность, чем говорила о безумном увлечении. Рискну предположить, что, добившись победы, они с облегчением возвращались к работе.

Но будем считать все сказанное черновой работой. Я оставил без внимания окружение и господствующие представления в той среде, где жили писатели, хотя понятно, что это не могло не оказать на них влияния. За исключением «Тома Джонса» все рассмотренные мною романы относятся к девятнадцатому столетию. Это период социальных, промышленных и политических революций, когда менялся образ жизни, менялось мировоззрение, не претерпевшее больших изменений за жизнь предыдущих поколений. Возможно, такой период, когда старые принципы не принимаются безоговорочно, когда в обществе происходит брожение, а жизнь превращается в новое, волнующее приключение, приводит к созданию необыкновенных героев и необыкновенных романов; но у меня нет ни места, ни необходимых знаний, чтобы уделить внимание этому сложному вопросу.

Я выбрал нескольких авторов, о которых что-то знал, и сделал несколько обобщений по их поводу, которые в том или другом случае могут показаться безосновательными. Нам мало что известно о Джейн Остен, но из того, что мы знаем, можно сделать вывод, что она обладала всеми женскими добродетелями, не будучи идеальным образцом, с которым никому не хотелось иметь дело. Я прекрасно понимаю, что не сумел ни на ее примере, ни на примере остальных показать, что именно сделало их великими писателями. Все они, кроме Толстого, принадлежали к среднему классу, и я ничего не нашел в их предках, в их происхождении, что объясняло бы наличие у них этого бесценного дара. Откуда он происходит, из чего состоит, как проявляется – все необъяснимо. Это чудо природы. Похоже, многое зависит от личности, а личность состоит из достойных уважения качеств и больших недостатков. Прожив с такими разными личностями долгое время – посредством их книг, чтения биографий и писем, должен признать, что в целом они не были приятными людьми. С ними хотелось бы познакомиться, потому что, повторюсь, кроме Эмили Бронте, с ее патологической застенчивостью, все они были замечательными собеседниками. Но жить с ними никому не пожелаешь.

Я хочу закончить этот постскриптум несколькими выдержками из одной книги Уайтхеда, которую как раз перечитывал, когда писал эти строки. Мне кажется, они подводят итог тем размышлениям, которые приходили мне на ум во время работы над книгой.

«Людям требуется нечто, что заняло бы их на время, вырвало из привычной рутины. Великое искусство – больше, чем недолгая передышка. Оно способствует духовным приобретениям, проявляя себя тем, что дарит непосредственное наслаждение и одновременно просвещает внутренний мир. Это просвещение неотделимо от наслаждения и свершается через него. Оно преображает душу, настраивая ее на постоянное осмысление ценностей, лежащих за пределами предыдущего “я”».

А последнюю фразу можно применить как к авторам упомянутых книг, так и к самим книгам:

«Мы не должны, однако, ждать только одних достоинств. Следует довольствоваться даже просто чем-то настолько необычным, что нам становится интересно».