1985

– Вы меня увольняете, мистер Пенн? На каком основании? Сокращение штатов? Неэффективная работа? Нарушение субординации?

– Я вас не увольняю. Я даю вам выходной.

– Вы отвергаете одну из фундаментальных догм квакеров – изготовителей шоколада, а именно: у наемного работника есть право на работу, на абсолютный иммунитет против любого внешнего принуждения, заставляющего его отказаться от работы?

– Вам не хуже моего известно положение вещей. Ваш конвейер в закрытом цехе. Вы тут ничего поделать не в силах, и я тоже. Не могли бы соблюдать приличия, приятель?

– С удовольствием соблюду. Откройте и дайте мне подойти к моему конвейеру.

– Но электричества нет. Да уходите же! – Мистер Пенн был сильно расстроен.

– По-вашему, это справедливо? – спросил Бев. – По-вашему, вы справедливы так же, как были справедливы ваши собратья по вере прошлых веков?

– Говорю вам, не в этом дело. У нас современная эпоха.

– Мы с вами, мистер Пенн, вступили в контрактные отношения. Как работодатель и наемный работник. Вы предполагаете нарушить этот контракт?

– Ладно, – мрачно сказал мистер Пенн. – Идемте со мной.

И повел всех (оператор пятился впереди них задом) в цеха. Вскоре Бев стоял у своего холодного конвейера среди других, таких же холодных, и давал интервью Джеффу Фэрклафу.

– Итак, мистер Джонс, это ваш способ разоблачить принцип забастовки. Вам не кажется, что вы довольно старомодны?

– Разве справедливость старомодна? А сочувствие? А долг? Если современный мир одобряет сжигание до смерти невинных людей, пока пожарные бездействуют и требуют соблюдения своих прав, то я рад быть старомодным.

– Вы понимаете, мистер Джонс, что вы можете навлечь на себя увольнение? Более того, что никакая другая работа вам не будет предложена? Что закрытый цех – реальность жизни и что это относится ко всем до единой полезным или прибыльным видам деятельности?

– У каждого отдельного рабочего есть право решать, отказывать в своем труде или нет. Я обвиняю лишь синдикализм.

– Вы только что обрекли себя на вечную безработицу.

– Пусть так.

Камера перестала жужжать. Звуковик выключил и убрал микрофон.

– Хорошо у меня получилось? – спросил Бев.

– Получилось-то хорошо, – усмехнулся Фэрклаф. – Но помоги тебе Бог.

Они ушли. Сдерживаемые полицейскими, пикетчики издевались и угрожали. Телеканал «Темза» подбросил Бева до его банка, где тот снял 150 фунтов, отметив, что на счету у него остается 11.50. И пошел за рождественскими покупками. Бедную осиротевшую Бесси нельзя лишать права на праздничную обжираловку. Она знала, что такое Рождество: ее учительница миссис Абдул-бакар рассказала им всю историю. Наби Иса, последний великий пророк перед Мухаммедом (да будет благословенно его имя), которого Народ Писания зовет Иисусом, родился на свет, чтобы возвестить миру о доброте и справедливости Аллаха Всевышнего. Следовательно, надо объедаться так, чтобы потом тошнило.

Бев на кухне пил виски кануна Рождества, когда услышал крик Бесси:

– Папа, папа, тут дядя, на тебя похожий!

Придя в гостиную, он увидел себя в новостях, но не услышал. Очевидно, потрудился профсоюз работников телевидения, пригрозив забастовкой, если ереси позволят просочиться в мир. Он видел себя вместе с мистером Пенном и своим холодным конвейером секунд, наверное, десять как преддверие к местным новостям и услышал шуточку диктора про одного человека, которому можно пожелать веселого Рождества, но не счастливого Нового года, а потом под похоронный трубный марш Шопена появилось нарисованное мелом на стене изображение повешенного. На том местные новости закончились.

– Он совсем как ты, папа.

– Он и должен быть, как я, девочка. Он – это я.

Бесси посмотрела на отца с уважительным изумлением, которого никогда не выказывала раньше: мой папа по телику.

– А почему ты был по телику?

Вздохнув, Бев задумался, рассказывать ли ей все. Нет, лучше подождать. Пусть получит свою рождественскую кормежку, бедняжка. А потому они сидели вместе, жевали финики и щелкали орехи, ее глаза были прикованы к экрану, его взгляд беспокойно бродил, иногда веки печально смыкались. И они смотрели «Белое Рождество» с Сент-Бингом и Розмари Клуни, а когда начался «Арабский час», переключились на новый мюзикл по «Рождественской истории», в которой Эбенезенер Скруж не раскаялся и не превратился в образцового патерналистского работодателя, но, напуганный своими призрачными гостями, понял, какова будет чертова власть рабочих, приятель, и отпраздновал День подарков в атмосфере террора со стороны нового профсоюза работников церкви во главе с их лидером Бобом Крэтчитом. Потом Бев постелил им обоим на полу перед телевизором, рядом с которым светил электрический камин, и устроил большой холодный рождественский ужин из ветчины и разных солений, а за ним последовал торт-шерри, который Бев сам приготовил из старых размоченных бисквитов и крема без яиц, и они пили австралийский шерри («Опасайтесь иностранных подделок») и сладкий чай из больших кружек. Был поздний фильм под названием «Колокола Святой Марии», опять со святым Бингом в роли священника Красного Креста в соломенной шляпе и Ингрид Бергман в роли монашки, но его так порезали, что он практически не имел смысла, а потом Бесси пошла в свою грязную постель (Бев забыл про стирку) и разбудила отца в четыре утра криками про человека с когтями и тремя головами. Со страху она обмочила простыни, и Бев с неловкостью позволил ей забраться в свою кровать, свою и бедной покойной Эллен. Бедная девочка была совсем голая, поскольку намочила и без того грязную ночнушку, и Беву сделалось тем более не по себе. Когда кошмар у нее в голове несколько развеялся (были и другие детали помимо трехголового мужчины, например, ужасные белые змеи и руки, хватающие ее из грязных озер), она успокоилась и сказала:

– Тебя по телику показывали, папа.

Потом подкатилась к нему с откровенной амурностью, от которой ему пришлось отбиваться. Бедняжка, от нее будет уйма проблем. Он решил несколько ее охладить, рассказав, как выглядит ситуация. Рождество ей это не испортит: к утру она обо всем забудет.

– Слушай внимательно, Бесси, дорогая, – начал он.

– Да, милый, я слушаю. Положи руку вот сюда.

– Нет, не положу. Послушай, грядут плохие времена. У меня не будет работы. Денег вообще никаких не будет, даже от государственного страхования. Нас скорее всего вышвырнут из этой квартиры, потому что я не смогу оплачивать аренду. Плохие времена наступят, потому что из-за моей глупости я стал безработным… вот что тебе скажут.

– Кто мне скажет? Положи руку вот сюда.

– Твои учителя и другие дети, которым про все рассказали родители. Но ты должна понять, почему я это делаю, Бесси. Ни один человек не должен быть распят. Иисус не должен был быть распят. Но есть кое-какие вещи, которым нельзя поддаваться, и я не могу подчиниться тому, что подразумевает профсоюз. Ты понимаешь?

– Ну зачем так привередничать? Почему ты не положишь руку сюда?

– Потому что ты моя дочь, а есть то, что между отцом и дочерью непозволительно. Я хочу, чтобы ты поняла, что я тебе говорю, Бесси. Твоя бедная умирающая мама сказала: «Не дай, чтобы им это сошло с рук». И хотя тебе это покажется бредом, как раз поэтому я пошел против власти профсоюзов. Победить я их не могу, но хотя бы могу стать мучеником во имя свободы. И однажды, вероятно, через много лет после моей смерти, люди вспомнят мое имя и, возможно, превратят его в своего рода знамя и будут сражаться против несправедливости, которую олицетворяют профсоюзы. Ты меня понимаешь, Бесси?

– Нет. И я думаю, ты злой. Почему ты не положишь руку…

– Ну, возможно, Бесси, ты поймешь вот это. Тебе придется поехать в место, которое называется Дом для девочек.

– Куда?

– Место, где о тебе будет заботиться государство, там все девочки живут вместе. И ты будешь там жить, пока ты не станешь достаточно взрослой, чтобы самой найти работу.

Над этим она думала по меньшей мере минуту, потом сказала:

– А телик там будет?

– Конечно, будет. Ни один дом без него не дом, даже Государственный дом для девочек. Свой телик ты уж точно получишь.

– Может, там будет новый, широкоэкранный.

– Я бы не удивился.

– На нем большое кино показывают, как то, которое мы тогда смотрели, с монстрами.

– Ты про «Изнасилование в небесах».

– Так оно так называлось? Ты, я и мама его смотрели. – В голосе у нее зазвучало что-то вроде победной нотки. – А теперь тут не мама, а я. Положи руку вот сюда. Ты должен.

Бев расстроенно отвернулся и притворился, что заснул. Какое-то время Бесси молотила его по спине кулаками, потом как будто занялась мастурбацией. Чем скорее она попадет в тот Дом для девочек, тем лучше. Чем скорее…

С мечети в Чизвике зазвучал первый утренний фаджр. Нет Бога, кроме Аллаха.

На следующий день Бев приготовил фаршированную индейку, цветную капусту (стоила она 3 фунта 11 пенсов) с картофелем и разогрел консервированный рождественский пудинг, а Бесси разрывалась между телевизором и подарками: куклой на транзисторах с провокационно-длинными ногами и наглой усмешкой, радио со стереонаушниками и «Телеальманахом» на 1985 год. После обеда, который Бесси снисходительно признала, дескать, он ничем не хуже, чем у мамы, они смотрели новогоднее обращение короля. Король Карл III, кругленький человечек, с ушами топориком, лет под сорок, почти ровесник Бева, говорил о счастливом и священном времени и благослови Боже всех вас, а под конец он, усмехаясь, поманил пальцем кого-то за экраном, и вышла Ее Величество королева (не путать с Елизаветой II, королевой на пенсии, теперь королевой-мамой), и эта хорошенькая смуглая женщина в жемчугах тоже улыбалась. Король обнял королеву, и оба помахали зрителям, точно они, зрители, уезжали на трамвае. Зазвучало «Боже, храни короля».

Вечером, пока они ели холодную индейку, ветчину и жареную картошку с цветной капустой, запивая все шампанским сидром, и смотрели «Праздничную гостиницу», опять-таки с Бингом (которого Бесси считала обязательной принадлежностью Рождества), отключилось электричество. Картинка на экране унеслась со скоростью света к горизонту, где превратилась в точку и исчезла совсем, электрический камин тускнел и тускнел, потом послышался хрип лампочки. Свечей у них не было, и воцарилась кромешная тьма. Бесси вопила и выла в неподдельной муке.

– Теперь-то ты поняла? – рыкнул отец. – Теперь ты видишь, против чего я борюсь?

Она скулила, дескать, ей кажется, она понимает, но бедная осиротевшая девочка была не способна на абстрактное мышление. Медицина должна идти вперед, приятель.

4. Отщепенец

27 декабря Бев вернулся на работу, и тут же хором завыли свистки. Послушное контракту с профсоюзом руководство фабрики официально уволило Бева. Бев отправился на биржу труда, где настоял на встрече с директором, а не просто жующими девицами-секретаршами с темными построждественскими кругами на месте глаз. Он сообщил директору о своем положении, а директор бесцеремонно ответил, дескать, его нельзя зарегистрировать на бирже, поскольку он не желает подчиняться основополагающему условию найма в любой из установленных профессий, что означает все мыслимые виды деятельности, помимо профессии поэта. Официально безработный и не подлежащий найму, Бев пошел получать пособие по безработице по уложению Акта о государственном страховании. Ему сказали, что он не имеет права на пособие, поскольку своевольно отверг право на рабочее место в том смысле, что отказался принять условия занятости, как они изложены в Законодательном акте о профсоюзах (Принудительное членство) от 1974 года.

– Я выплачивал деньги в фонд. Каждую неделю с тех пор, как начал работать в возрасте двадцати…

– Что же вы начали так поздно? – спросила из-за решетки сварливая тостуха с подсиненными волосами, раздраженно постукивая карандашом по стойке.

– Учился в университете. Я получил степень.

– Принудительные выплаты в Фонд государственного страхования не дают вам автоматического права на выплаты. Необходимо удовлетворять определенным условиям, а вы не желаете их выполнять.

– Так что же мне делать? Умирать с голоду?

– Удовлетворять условиям.

Бев пошел в паб за полпинтой горького и холодной сосиской с бесплатной горчицей. Он позвонил своему члену парламента или, точнее, его секретарю и договорился о встрече под конец рабочего дня. Сессия уже закончилась, парламент распустили на каникулы. «Мистер Протеро встретится с мистером Джонсом в своей пятичасовой «приемной».

Член парламента Дж.Р. Протеро был элегантным малым, переступившим порог среднего возраста, одетым в твид для уик-эндов за городом, но его лосьон после бритья пах агрессивно урбанистически. Он курил трубку, которой лишь с трудом не давал погаснуть, пепельница перед ним превратилась в братскую могилу потухших спичек. Выслушав историю Бева, он спросил:

– И чего вы от меня ожидаете? Что я изменю закон?

– Законы ведь меняются. Знаю, это происходит медленно. Палата общин, как меня учили, как раз то место, где противостоят несправедливым законам и продвигают справедливые.

– Вас, вероятно, учили очень и очень давно. – Он, наконец, раскурил трубку и втянул два или три раза дым. Потом трубка погасла. – Будь она неладна!

– Почему бы вам не бросить? – спросил Бев.

– Что бросить? – проницательно и с внезапным подозрением переспросил мистер Протеро.

– Курить. Оно того не стоит, учитывая, что табак по три пятьдесят унция, и вам это явно не по нраву.

Мистер Протеро расслабился.

– Я думал, вы про… ну, сами знаете.

– Вы, наверное, сами часто спрашивали себя, какой толк от парламента, – откликнулся Бев. – Признаюсь, я пришел к вам без особой надежды. Наверное, я, как дурак, живу в прошлом, когда члены парламента заботились о своих избирателях. Но я черпал горькое удовольствие в безнадежности всего этого. Я должен делать вид, что верю, будто демократическая свобода еще существует. Это как стараться верить в верность жены, когда видишь, что она елозит на половике с молочником. Пока смерть не разлучит нас. Правительство для людей. Глупо, правда? Ностальгия.

Бев понял, что неумелость мистера Протеро в обхождении с трубкой добровольная. Он все чиркал и чиркал и – в отличие от кое-кого из своих избирателей – поджигал без толку. Но бесплодность процесса давала ему шанс увернуться от ответа на неловкие вопросы или, как сейчас, оказать хотя бы минимальную помощь. И все-таки наконец он сказал, откладывая все еще холодную трубку:

– Нельзя воевать с историей.

– А вот это интересно. И кто же делает историю?

– Движения. Тенденции. Жизненные силы. Процессы. Не кто, а что. То, что случилось в Англии, случилось не в результате кровавой и расточительной революции. Мы пошли нашим демократическим путем и в процессе поэтапной эволюции не видели признаков бурных перемен. А потом однажды утром мы проснулись и сказали: «Правление пролетариата пришло». То, чего пока еще не произошло в странах, где свершились кровавые революции, у нас случилось гладко. Не знаю, что бы сказал Карл Маркс, если бы вернулся, но…

– Маркс сказал бы, что желаемого не случилось, что средства производства не перешли в руки рабочих, что капитализм не уничтожен.

– Он в процессе уничтожения, – отозвался мистер Протеро. – Быстрого. Едва ли в стране осталась хоть одна фирма, которая не перешла бы в руки государства. Государство – крупнейший работодатель.

– Вот именно. Работодателю всегда противостоит наемный работник. Государство – сволочной босс, и профсоюзы борются с ним так, словно на нем цилиндр. И они всегда побеждают, вот в чем проблема. Правительство превратилось в механизм для печатания бумажных денег. Посмотрите на уровень инфляции. И хотя бы один голос в парламенте поднялся против неизбежного разорения страны? Пришло время, чтобы кто-то из вас рискнул своим местом и поднял голос ради свободы и порядочности и, да, старомодного здравого смысла.

Мистер Протеро взялся за своего заклятого врага и снова попытался поджечь. Кладбище мертвых спичек разрасталось могильным курганом. Горько сдавшись, он сказал:

– Есть ведь «кнуты»[15]. Мы просто голосуем за билли или воздерживаемся от голосования. Наши избиратели больше не из регионов, как бы они ни назывались. Наши избиратели – выборка из всей синдикалистской системы. Что толку жаловаться? Это исторический процесс, которому никто не может противостоять. Сейчас не как во времена Фокса, Берка или Уилкса. Есть всего два коллектива.

– С тем же успехом мог быть один. Сама концепция оппозиция свелась к фарсу. Социалисты и консерваторы – всего лишь названия с ностальгическими историческими значениями. Какие теперь различия между вашими идеологиями? Кто бы ни возглавлял правительство, рабочие доведут его до полного бессилия. Делайте, как мы скажем, не то будем бастовать. И бывают, – тут его голос стал грубее и жестче, – день или два формального сопротивления во имя обуздания инфляции или поддержания конкурентоспособности экспортных товаров. Потом снова печатаются деньги, все новые, ничем не обеспеченные деньги. Номинальное сопротивление, чтобы показать, что правительство действительно управляет. Вот только это не номинальное сопротивление для тех, кто умирает от переохлаждения или, помоги нам Господи, от жара.

– Мне очень жаль, что такое случилось, – безжалостно сказал мистер Протеро. – Вам, наверное, очень горько. Если вас это утешит, пожарные завтра снова выйдут на работу.

– К несчастью, у меня нет другой жены, чтобы дать ее зажарить до смерти. Ладно, забудьте, я должен это забыть. К вам я пришел попросить – потребовать, наверное, – чтобы вы что-то ради меня предприняли. Перед вами человек без работы, который скорее всего никогда ее не получит, человек, не имеющий права на государственное пособие, поскольку последовал императивам собственной индивидуальной совести и отказался подчиниться коллективной воле.

– Вы чертовски хорошо знаете, что я ничего не могу поделать. – Мистер Протеро брюзгливо вцепился в трубку. – Вы сражаетесь против истории. Мне хватит здравого смысла этого не делать. Строго говоря, мне запрещено даже номинально рот ради вас открывать. Вы же вне закона. Членство в профсоюзе – основное условие права на волеизъявление. Вы больше не представлены.

– Я оказываюсь среди старушек, помешанных и преступников?

– Есть профсоюз престарелых, как вам, черт побери, известно. Помешанный… преступник… да, наверное, эти термины применимы. Вы сами по себе, брат.

Неясно было, употребил ли он слово «брат» в силу социалистической привычки или с презрительной иронией, какую оно временами приобретало в старых американских фильмах. До Бева это недвусмысленно донесло его состояние безбратности.

– Конечно, я всего этого ожидал, – сказал Бев. – Отчасти я сам нарывался. Назовите меня свидетелем, что по-гречески значит «мученик». Но я должен был на такое пойти: сделать вид, что механизм еще работает, тогда как на лишь забытый экспонат в музее. Надеюсь, от моих бед вам кошмары сниться будут, мистер Протеро. А пошли вы! И избавьтесь от этой дурацкой трубки.

И он ушел.

Он вернулся к себе в квартиру, где Бесси, все еще на каникулах, руками ела холодную индейку и пялилась на «Ред, Род и Рид» по телевизору. Устало сев в кресло, он задумался, а нельзя ли что-нибудь продать, чтобы отсрочить надвигающийся день выселения. Но у них нет ничего, кроме одежды Эллен и пары старых чемоданов. Мебель принадлежала домохозяину, безликому коллективу с компьютерами, которые не потерпят призывов к такой человеческой слабости, как сочувствие. Уведомление о выселении последует через неделю или около того, а тогда ПА (то есть полиция аренды) или еще какие громилы явятся, чтобы это выселение осуществить. Даже телевизор ему не принадлежит, он арендован в «Визионем лимитед». Приближался конец месяца, он же конец года. День изъятия за неплатеж.

– Бесси, думаю, время пришло. Собирай вещи.

– Зачем? Через минуту «Диш и Дэш».

– Ладно. После «Диш и Дэш», кто бы они ни были. Нам с тобой надо поехать, сама знаешь куда.

– Куда? – Ее взгляд не отрывался от телевизора.

Уйдя на кухню, Бев допил остатки рождественского виски. Тут есть что продать? Он открыл ящик буфета: сплошь приборы домохозяина. Подожди-ка, а это что! Выкидной нож, довольно неплохой, острый и тяжелый, и лезвие выбрасывается, легко реагируя на движение руки. Нож спрятали сюда подальше от Бесси. Где же он его раздобыл? Ах да… Два шестилетних мальчика на этой самой улице угрожали пятилетней девочке. Почему? Вообще безо всякой причины, разве только ради чистейшего незаинтересованного запугивания. Он наподдал мальчишкам и отобрал нож. Если его член парламента более или менее официально списал его как преступный элемент, почему бы не ходить преступно вооруженным? Убрав нож в карман штанов, Бев пошел оттащить Бесси от того, что следовало за «Диш и Дэш». Она не завыла, ведь это были только новости.

– Только давай побыстрей, – сказала она. – Скоро будут «Секс-мальчики».