Помоги проекту - поделись книгой:
Тяжело вздохнув, Нина взяла себя в руки и сказала:
— Вы напоминаете одну из моих подруг… Это было давно, в прошлой жизни…
Дрю выглядела довольной, словно сравнение с прошлым ей льстило. В конце концов, ее профессия напрямую связана с антиквариатом.
Обсуждение сент-ботольфского каталога проходило в сугубо деловой обстановке. Педантичный профессионализм Дрю избавил Нину от запоздалых сожалений о принятом решении. Излишняя чувствительность схлынула, но время, проведенное в обществе девушки, показалась Нине вечностью. Наконец опись драгоценностей вложена в папку, пальто надето, а самоуверенное стаккато каблуков Дрю замирает на лестнице…
Москва. Теплое июньское утро. Начало месяца, но окончание уроков в школе — не за горами.
— Сиди смирно! Ты можешь посидеть спокойно хоть минутку?
Запутавшаяся в волосах расческа больно дернула, а потом и уколола девочку. Заданный вопрос казался бессмысленным. Нина научилась бегать, как только встала на ноги. Она могла часами прыгать со ступеньки на ступеньку в лестничном колодце и в несколько гигантских прыжков пересечь внутренний дворик их дома по диагонали.
— Не вертись!
Нина болтала ногами и постукивала каблучками детских туфель, а мамины пальцы, умелые и ловкие, словно пальцы хирурга, проворно заплетали свои мечты и надежды в две тугие косы дочери. Дрожание маминых пальцев и быстрый стук сердца, который слышался, казалось, сквозь тонкую ткань блузки, выдавали ее чувства. Нина все прекрасно понимала. Сегодня — особый день, поэтому мама не доверила подслеповатой бабушке заниматься ее волосами. Наконец обе косички заплетены, уложены на макушке и скреплены новым большим бантом — символом всех надежд и чаяний, что таятся в этой головке.
Во дворе Нина встретила Веру. В косы подруги тоже были вплетены новенькие ленты. Порывы ветра трепали Верины косички, и ленты колыхались в такт пурпурным вьюнкам, растущим в горшках на обветшалых балконах их дома.
За последние несколько дней погода изменилась. На смену холодному моросящему дождю пришла удушливая жара, высушившая все вокруг. Нина даже боялась, что пыль испортит ситцевое платье, недавно сшитое мамой. Повязанная белым платком бабушка сердито смотрела своими черными глазами, хмурилась и не отпускала Веру от себя ни на шаг. Подобно другим бабушкам, она никогда не выглядела довольной жизнью, называла улицу Горького Тверской и прилюдно говорила такое, о чем другие не осмеливались даже перешептываться. Лицо бабушки бороздили морщины, напоминающие трещинки, которые появляются на льду, если с силой ударить по нему ногой.
— Мы долго не ложились вчера вечером, — призналась Вера Нине.
Сказано это было таким тоном, что Нина сочла за лучшее не спрашивать о причинах ночного бдения.
— А когда ты легла спать?
Подругам было по девять лет, и обычно их укладывали очень рано. В ответ Вера лишь слегка мотнула головой, так незаметно, что ее косы даже не дрогнули. Женщина, живущая в одной коммунальной квартире с семьей Веры, вышла на балкон, перегнулась через перила и принялась выбивать матрац. Взглянув наверх, Верина бабушка что-то сказала маме Нины. Девочка не смогла расслышать, что именно. Взрослые начали перешептываться, но так тихо, что Нине показалось: они говорят на иностранном языке.
Девочка забеспокоилась. Неужели ничего не выйдет? Мама много рассказывала ей о балетном училище. В воображении Нины это место превратилось в сказочную страну, где маленькие девочки собирают волосы в тугие, скрепленные заколками узлы на голове, а кроме чтения, географии и истории учатся танцевать. В прежние времена простым девочкам, как Нина, не позволили бы даже войти в балетное училище, но теперь благодаря отцу народов Сталину любой ребенок, достигнув определенного возраста, может принять участие во вступительном экзамене.
Но принимают в училище, как говорила мама, не всех. Сегодня она отпросилась с работы: взяла отгул в поликлинике, где работает в регистратуре.
Мама посмотрела на Нину и Веру.
— Все хорошо. Мы уже идем.
Нина успокоилась. Верина мама тоже должна была отпроситься с работы, но, видно, не смогла. Бабушка Веры осталась дома, а девочки молча направились за Нининой мамой в подворотню.
— Ты молодец! Я уверена, что тебя примут!
При звуке голоса бабушки тощий кот испуганно умчался прочь.
Лязгнув, решетчатые ворота распахнулись.
Широкий бульвар покрывал толстый слой пыли. Горячий ветер нес ее по улицам, подгоняя кружащийся в воздухе тополиный пух. Нинина мама быстро шла вперед, а девочки следовали за ней, то и дело снимая пушинки с волос и одежды.
— Я замерзла. Кажется, я заболела, — хмуро сказала Вера.
Светило солнце. Дул теплый ветер.
Нинина мама остановилась и положила руку на лоб Веры.
Она выглядела обеспокоенной, но, подавив вздох, обняла девочку за плечи и сказала:
— Это все от нервов, дорогая.
Нине захотелось, чтобы мама обняла и ее тоже, но мама уже шла дальше.
Они остановились на углу Пушкинской и Неглинки перед четырехэтажным зданием с табличкой «Московское хореографическое училище» над входом.
Отец Нины работал декоратором в Большом театре. Он умер, когда девочка только начинала ходить. Вспоминая о нем, мама выглядела такой гордой, словно работа в регистратуре поликлиники была ничто по сравнению с должностью театрального декоратора. Девочки еще ни разу не были в Большом театре. Впервые Нину сводили на балет только в этом году, когда они с мамой гуляли в парке имени Горького. Мысль о хореографическом училище первой пришла в голову именно маме. Нина любила прыгать и кружиться, пыталась научиться делать колесо и стоять на руках. Однажды, играя во дворе, Вера встала на кончики пальцев — не поднялась на цыпочки, а именно встала на кончики. Нина, разумеется, решила повторить достижение подруги и испытала восторг, балансируя на кончиках пальцев, делая маленькие шажки вперед и не падая. Весь день они с Верой играли так, пока бабушка не раскричалась, что они портят обувь. А вечером, когда мама вернулась с работы, Нина впервые услышала о хореографическом училище.
Когда Нина рассказала об этом девочкам в школе, те не проявили ни капли зависти. Никто из них не смотрел балет, а Нина не смогла доступно описать то, что увидела в танцевальном павильоне парка имени Горького. Иногда по ночам, лежа в кровати, девочка мучилась страхом. Ей представлялись темные холодные помещения и мрачные лица взрослых в полумраке. Тогда Нина вспоминала балерин, танцующих на сцене в парке, их просвечивающие юбки, ниспадающие подобно водопаду. Девочка представляла себя с волосами, собранными в виде маленькой короны на макушке, и балетные пуанты, белоснежные ленты которых оплетают ее лодыжки.
Она и Вера затерялись в толпе других девочек. Их впустили в огромный зал с паркетным полом, который шел под уклон к увешанной зеркалами стене. К платью каждой прикололи булавкой клочок бумаги с номером. Сидевшая за сверкающим пианино женщина с собранными в узел волосами сказала, что они должны танцевать под музыку, танцевать произвольно, так, как хочется, и заиграла. Музыка была медленной и приятной. Клавиши пианино звенели подобно барабанящим по жести каплям дождя. Девочки танцевали по очереди. Но вот подошла очередь Веры, и она застыла на месте с широко раскрытыми глазами. Стоявшая сзади Нина почувствовала граничащее с паникой беспокойство. Они всегда были неразлучны. Что, если этому пришел конец?
— Ну же!
Она схватила Веру за руку, и они понеслись в танце через зал. Почувствовав, что подруга успокоилась, Нина отпустила ее руку, и Вера устремилась вперед, воздушная и легкая, а Нина последовала за ней. Музыка менялась, и с ней менялось и настроение — так, словно менялась ее сущность.
И снова они на улице. В воздухе плывет запах черемухи. Тепло от солнца проникает сквозь ткань платья, а купленное у мороженщика лакомство быстро тает.
Сначала Вера вслед за подругой радовалась, что не провалила экзамен, но вдруг замолкла и призадумалась. Погруженная в собственные мысли Нинина мама тоже была где-то далеко. Ночные страхи, которые казались неуместными посреди июньского обилия света и солнца, рядом с людьми, избавившимися от теплых пальто и шляп, снова накинулись на Нину. Она постаралась отогнать их прочь, вспоминая хореографическое училище и мужчину, который подошел к ней после экзамена. Он приподнял Нинину ногу, осмотрел ее со всех сторон, в особенности ступню, попросил вытянуть и напрячь пальцы и, по-видимому, остался доволен увиденным.
Они как раз проходили мимо открывшегося после долгой зимы летнего кафе возле шикарной гостиницы, когда Вера заметила выходившую оттуда женщину. Два сурового вида швейцара помогли ей пройти через вращающуюся дверь, единственную в городе.
— Посмотрите! — остановившись, воскликнула Вера.
Одежда незнакомки привлекла внимание Нины. Такого она еще не видела! На женщине был элегантный серо-голубой брючный костюм из тонкой материи. На голове боком сидела маленькая шляпка. На руках — белые, идеально чистые перчатки, доходившие незнакомке до запястий. Перчатки весной?! Подумать только! Девочка была потрясена. Она привыкла к убогой цветовой гамме: зимой носили одежду темно-сливового оттенка, а летом — из вульгарно пестрых узорчатых тканей. И ничего больше.
А потом Нина заметила в ушах женщины настоящее чудо — алмазные серьги, вспыхивающие на солнце. У нее перехватило дыхание. До этого она видела лишь простенькие сережки, украшенные тусклыми бусинками, уродливыми искусственными жемчужинами, стекляшками коричневого цвета или зеленоватыми мраморными шариками. А маленькие бриллианты в ушах женщины играли, казалось, собственным светом.
Нинина мама отвела взгляд в сторону.
— Кто она? — спросила Вера.
— Американка, думаю, — сказала Нинина мама и потянула дочь за руку, но вмешались швейцары.
Похоже, красивое лицо и изящная фигура молодой женщины произвели на них впечатление, а может, им просто все так надоело, что швейцары решили развлечься и пригласили Нину и Веру войти.
В огромном холле гостиницы царила тишина. Два важных швейцара сопровождали девочек по сверкающему полу, покрытому толстой ковровой дорожкой. Огромное зеркало в тяжелой позолоченной раме. Неимоверно высокий потолок. И все залито светом. Никогда прежде Нина не видела ничего похожего. Это был новый, сверкающий мир. Но вот экскурсия закончилась, и мраморный пол, пушистый ковер, позолоченная люстра и зеркала остались за медленно вращающейся дверью.
Маленькие и яркие, словно звезды, бриллианты в ушах американки в лучах солнечного света…
Уже на улице Нина спросила у мамы:
— Ты видела, что у нее в ушах?
Мама только молча взглянула на нее.
Вспомнив, что надо поблагодарить швейцаров, Нина сказала:
— Большое спасибо!
Девочки, в подражание балеринам отведя одну ногу и слегка приподняв подолы платьев, сделали реверанс и, развернувшись, пошли прочь от удивительной двери, которая служила входом в новый, потрясающий мир. И тут до Нины внезапно дошло, что случившееся сегодня в хореографическом училище Большого театра имеет исключительное значение для ее дальнейшей жизни.
Вернувшись домой, они заметили нечто странное. Старуха-дворничиха, завидев их, отвела взгляд в сторону. Насупившись и не переставая лузгать семечки, она деловито подметала двор. Здесь же стояла молодая супружеская пара, проживавшая в одной квартире с Ниной, и дворничиха подошла к ним.
Предложив девочкам остаться внизу и поиграть, пока не спустятся бабушки, мама присоединилась к взрослым. Нина в пол-уха прислушивалась к тому, что говорит дворничиха, и разобрала, что она называет имена Вериных родителей.
— Все это так странно! — донеслось до нее.
Эту фразу Нина слышала и раньше, когда из дома навсегда уезжали люди.
Из подъезда вышла бабушка, и Вера побежала к ней через двор.
Потом появилась Нинина бабушка в небрежно повязанной косынке.
— Идем, Нина!
Девочка не отозвалась. Она прислушивалась к разговору взрослых.
— Что они сделали? — спрашивали молодые супруги.
Дворничиха выплеснула ведро грязной воды на крыльцо.
Не позволив Вере попрощаться с подругой, бабушка завела ее в подъезд.
— Ниночка! Идем!
Пронзительный голос ее, как обычно, звучал немного раздраженно.
Старуха-дворничиха проворчала:
— Я всегда говорила, что с ними не все в порядке.
Нина подняла голову, обежала взглядом скособоченные балкончики и уставилась на окна комнаты, в которой жила семья Веры. Бледные растения в горшках дрожали на ветру. Девочка развернулась, бросилась в объятия бабушки и почувствовала тепло ее тела.
Когда девушка из «Беллера» наконец ушла, небо за окном уже совсем почернело и в гостиной стало сумрачно. Сидя в кресле-каталке, Нина проехалась по квартире, дергая за шнуры, прикрепленные к выключателям. Лампы тускло осветили помещение. Несмотря на то что дело было сделано, Нина не чувствовала облегчения. Настороженность и тревога, беспокоившие ее уже полмесяца, не улеглись.
Она подъехала к письменному столу и, вытащив из кармана ключ, открыла верхний ящик. Нина не заглядывала в письмо со времени первого прочтения. Даже тогда, две недели назад, она лишь бегло пробежала его глазами. (Не в характере Нины Ревской было медлить с принятием решения.) Она медленно развернула лист бумаги, стараясь не смотреть на вложенную в письмо фотографию.
Щелкнул замок. Скрипнула, распахнувшись, тяжелая входная дверь.
— Добрый вечер! — раздался голос Синтии.
Эта жилистая женщина была родом из Вест-Индии. По вечерам она приходила к Нине, готовила ей ужин и задавала неудобные вопросы о здоровье, а днем работала дипломированной медсестрой в центральной больнице Бостона.
Заслышав голос Синтии, который из-за акцента, присущего жителям Карибского региона, казался несколько высокомерным, Нина засунула письмо и фотографию снова в конверт.
— Где вы, милочка?
Синтия часто называла ее милочкой, и Нина воспринимала подобное обращение как шутку.
— Я здесь, Синтия. Со мной все в порядке.
Нина положила конверт обратно в ящик. Было время, когда она сама заботилась о себе, обходясь без этого докучливого внимания… Но все это в прошлом. Уже больше года, как помощь Синтии стала неоценимой: отходя ко сну или принимая ванну, Нина не могла обойтись без медсестры.
Синтия была еще молода и встречалась с мужчиной по имени Билли. Вечерами, когда тот не работал, она ездила к нему. В такие дни, не желая пропахнуть кухней, она не готовила блюда с луком, чесноком, брокколи или брюссельской капустой. Если же смена Билли выпадала на вечер, Синтия не стеснялась в использовании ни лука, ни чеснока.
Нина слышала, как медсестра вешает пальто и несет в кухню пакет с продуктами. Положение было просто ужасным, особенно для человека, который еще недавно считал себя нестарым и вполне здоровым. В современном мире восьмидесятилетние пожилые люди нередко ездят по миру, отправляются в круизы или совершают утомительные пешие прогулки. Но некогда гибкое тело Нины теперь сковала неподвижность. Даже сегодня девушка, присланная устроителями аукциона, при виде Нининых опухших суставов не удержалась и спросила:
— Вы, должно быть, скучаете по балету?
Она выглядела испуганной. Молодые люди часто чувствуют себя не в своей тарелке, видя страдания стариков.
— Я скучаю, — ответила Нина. — Ежедневно я вспоминаю о чудесном чувстве танца.
Синтия опять позвала Нину, «угрожая» пересказать ей события прошедшего дня. Послышались приближающиеся к кабинету шаги. Белые медицинские туфли ступали мягко. Нина положила конверт подальше в ящик стола. Суставы пальцев ныли, когда она закрывала замок крошечным ключиком. Она не почувствовала облегчения. Ведь фотография все еще в столе.
Григорий Солодин увидел объявление на третий день нового семестра. Ему нравилось приходить на работу раньше восьми, когда на кафедре иностранных языков царила тишина, а секретарши еще не открыли главный офис. С полчаса деревянные коридоры, холодные оттого, что отопление по ночам отключалось, утопали в тиши. Никто не мчался вверх-вниз по узкой, стертой посредине мраморной лестнице. Здесь было куда лучше, чем дома, но все же непривычно тихо. Сидя на работе, Григорий мог спокойно почитать газету и выкурить сигарету, не опасаясь, что Эвелина начнет выражать беспокойство о здоровье его легких, а секретарша Карла, с преувеличенной брезгливостью морща носик, напоминать ему, что на территории университета официально запрещено курить. Карла и ее помощник Дейв заявятся в половине девятого и примутся барабанить по кнопкам принтеров и фотокопировальных устройств, которые немилосердно жужжат.
Григорий потянулся за зажигалкой. Курение сначала было средством забыться и успокоиться, когда болела Кристина, а теперь превратилось в привычку, в одно из немногих доступных ему удовольствий. Прекрасно понимая, что Кристина не была бы в восторге, видя мужа с сигаретой, Григорий не осмеливался курить дома. Сначала он думал, что сможет в любое время бросить эту пагубную привычку, но его увлечение затянулось уже на два года. Устроившись за столом, Григорий с наслаждением вдыхал приятный аромат первой затяжки. На нем был сшитый на заказ костюм, немного поношенный, но опрятный. Из кармана на груди выглядывал уголок носового платка. Этот костюм он заказал лет двадцать пять назад, когда только начинал преподавательскую деятельность. Тогда, стараясь выглядеть на год-два старше, Григорий отрастил бороду и стал курить трубку. Годы оказались над ним не властны. Ему уже стукнуло пятьдесят лет, а его густые спутанные волосы пока не собирались седеть или выпадать, лицо не было морщинистым. Высокий и стройный, Григорий сохранил частичку юношеской долговязости. Впрочем, вчера, давая интервью для университетской газеты прыщавому студенту-второкурснику, он был неприятно удивлен, когда тот очень серьезно спросил: «Что вы чувствуете, вступив в клуб пятидесятников?» За двадцать пять лет безупречной работы Григорий Солодин получил толстую авторучку темно-бордового цвета и подписанную ректором благодарность. Но стенографирующему в блокноте слова преподавателя студенту этого знать не следовало, поэтому Григорий, сверкнув глазами, ответил: «Ужас».
В общении со студентами он частенько напускал на себя суровость: лицо игрока в покер, суховатый голос, в котором слышен легкий, интригующий акцент. Студентам нравились его невозмутимость и саркастический юмор. Вполне возможно, им нравился даже сам Григорий Солодин, нравился как человек. В свою очередь, преподаватель старался полюбить их или, по крайней мере, не выказывать явной неприязни к студентам, их шокирующей необразованности и отсутствию хороших манер. Почему они сидят на занятиях, не снимая бейсбольных кепок с логотипом «Ред Сокс» и застегнутых на молнии спортивных курток? Они похожи на членов какой-то преуспевающей банды. В теплую погоду они щеголяли в резиновых шлепанцах на ремешке, которые сбрасывали в аудитории так, словно находились не в университете, а на пляже. Григорий воспринимал их поведение как еще одно доказательство того, что мир катится в пропасть. Еще не разуверившись в благородстве избранного им поприща, Солодин продолжал появляться в университете только в костюме. А может, причиной тому стала застарелая фобия, возникшая еще в молодости: забыть по рассеянности переодеться или прийти в аудиторию в тапочках.
Затянувшись, Григорий развернул свежий номер «Глоуб». Как всегда, одна чернуха: президент намерен начать очередную войну, вторую за два года. Сюрприз ожидал его в разделе, посвященном вопросам культуры: «Балерина Ревская выставила на аукцион свои украшения».
Из груди Григория вырвался тихий вздох. Какое разочарование!
Хотя со времени написания письма прошел уже почти месяц, он не оставлял надежды, что сближение возможно. А вместо этого — аукцион.
Ну что же… Другой реакции ждать от нее было бы наивно. Вот уже два года, как желание объясниться с ней вкупе с горем от потери близкого человека занимало все его помыслы. Но он боялся очередной неудачи и старался отогнать воспоминания о пережитом, пока наконец не сдался и не сел писать письмо. И вот — полное фиаско! Им не суждено объясниться. Сближение невозможно.
Он начал читать статью, но мысли путались, а сердце неслось вскачь, как десять лет назад, когда он в последний раз видел Нину Ревскую на бенефисе Бостонского балета. Григорий был в огромном фойе театра «Вонг», а она, стоя на верхней ступени длинной мраморной лестницы, произнесла небольшую, но идеально составленную речь о важности спонсирования денег в искусство. Бывшая балерина высоко держала голову и выглядела несколько скованной в движениях. Ее темные, несмотря на возраст, волосы были стянуты на затылке в тугой узел. Рядом с Григорием, держа его под руку, стояла Кристина. В свободной руке у нее была флейта. Они стояли позади толпы, собравшейся у подножия лестницы. Во время своей речи Нина непроизвольно вздрогнула. Видно было, что каждое движение дается ей с трудом. Глядя, как директор театра помогает ей спуститься по парадной лестнице, Григорий подумал: «А что, если подойти к ней?» Но он, конечно же, не отважился. А потом Кристина увлекла его в сторону, туда, где блистала молодая кубинская балерина, новая прима труппы, уже прославившаяся своими пируэтами…
Григорий с раздражением бросил газету на стол. Ее желание избавиться от столь милых сердцу украшений продиктовано исключительно стремлением никогда больше не видеться с ним.
Поделиться книгой: