Помоги проекту - поделись книгой:
Дафна Калотай
В память о тебе
Предисловие
До недавнего времени Дафна Калотай, талантливая писательница с русскими корнями, публиковала лишь сборники рассказов — вот, пожалуй, и все, что известно о ее биографии. Но грандиозному замыслу «В память о тебе» было тесно в малом жанре… Дебютный роман Калотай — удивительная история любви, как бы сшивающая два разных мира: современный Бостон и убогую, пугающую Россию по ту сторону железного занавеса.
Бывшая прима Большого театра эмигрантка Нина Ревская — связующее звено между русской интеллигенцией, зажатой в тиски сталинизма, и героями нашего времени, такими как предприимчивая американка Дрю Брукс… Встречи с этой молодой представительницей аукционного дома «Беллер», заинтересовавшейся пожилой обладательницей уникальной коллекции драгоценностей, пробуждают в Ревской воспоминания о родине и о былой любви. Что заставило Нину бежать на Запад: удушливая атмосфера сталинского режима, режима доносов и доносчиков; собственная свекровь, как она говорила в одном из интервью, или некое событие, утаенное даже от самых близких?..
Виктор. Она должна пустить с молотка все, что напоминает о нем, — иначе не забыть! И в первую очередь янтарные серьги и браслет, которые он ей так и не подарил, — сама взяла на прощанье.
В уединенную жизнь прикованной к инвалидному креслу Ревской пытается проникнуть Григорий Солодин — человек на одно поколение младше ее. У него есть кулон из того же янтарного набора, несколько групповых снимков, на которых Ревская с мужем Виктором и друзьями, а еще письма — «наследство» от настоящих родителей Григория. Их он не видел никогда, но ищет всю жизнь. Так почему же эта женщина, в которой он готов узнать мать, так упорствует в своем нежелании с ним встречаться? А что, если убеждение, которое пришло к ней много лет назад, окажется ложью? Удастся ли Григорию раскрыть тайну своего рождения? Лишь бы в этой бессмысленной погоне за прошлым он не упустил свой шанс на счастливое будущее!..
Герои этой трогательной саги не только вызовут ваше сопереживание, вы поверите в их реальность! Мастер художественной детали, Калотай включила в роман дневник русского дедушки Дрю, перекликающийся с лирикой Ельсина.
Поэт Виктор Ельсин, муж Нины, лучшие свои стихотворения написал в Переделкино, где в свое время жили и работали многие советские писатели: Бабель, Пастернак, Ильф и Петров… И судьба Ельсина — как и большинства из них — глубоко трагична.
Образ Ревской, жившей лишь любовью и балетом, не может не вызвать ассоциации с прославленной Майей Плисецкой. Восхождение Нины по «балетной лестнице» во многом напоминает становление этой гениальной танцовщицы. Обе они начинали с феи Сирени в балете «Спящая красавица», потом была Китри из «Дон Кихота» и, наконец, партия Одетты-Одилии в «Лебедином озере». Правда, Нина танцевала на сцене лишь Одилию, злокозненного двойника королевы лебедей, и в жизни она жестоко поступила с балериной-Одеттой.
Почему Нине пришлось оставить у смертного одра лучшей подруги ее осиротевшего сына? Удастся ли ей искупить свою вину?
Настоящая Нина Ревская, выдающийся концертмейстер-методист балетного класса, жива и по сей день, и нам остается только гадать, с какой целью Дафна Калотай дала своей главной героине это имя. И это не единственная загадка романа…
Приятного вам чтения!
ОТ АВТОРА
Так как данная книга, несмотря на историческую достоверность, является художественным произведением, я сочла допустимой определенную вольность с информацией, которую собрала во время своих исследований. Так, например, трудовой лагерь, упоминаемый в записках Трофима, не имеет прототипов среди известных мне лагерей, но навеян предположением, сделанным Викторией Финлей в книге «Тайная история драгоценностей»: на янтарных шахтах Калининградской области работали заключенные из ГУЛАГа.
Большая часть сведений о янтаре получена мною из книги Бенджамина Цукера «Самоцветы и драгоценные камни. Справочник знатока».
Я старалась придерживаться фактов в описании жизни людей творческих профессий в Советской России. При воспроизведении реакции людей на изменения в повседневной жизни советского общества я пользовалась работой Орландо Фиджиса «Шепчущие». Воспоминания Надежды Мандельштам, Ильи Эренбурга и других деятелей советской культуры существенно обогатили меня. В воспоминаниях Эренбурга содержится анекдот о том, как Жданов давал советы музыкантам. В книге Сергея Довлатова «Наши. Русский семейный альбом» рассказывается о том, как писатель Зощенко, подобно Гершу, старался помочь своим друзьям «не замечать» его. «Московские воспоминания» Эммы Герштейн содержат описание жизни еврейки-интеллектуалки в столичной литературной среде. Именно ее книга вдохновила меня на создание образа Зои.
Письмо Зои к Сталину написано в подражание писем, включенных в исследование Андрея Соколова «Сталинизм как способ жизни».
Также я выражаю свою признательность авторам многочисленных путевых заметок, дневников и неофициальных исследований по советской культуре. Эти люди, несмотря на «железный занавес» и особенно страшные времена, проникали в Советский Союз из стран Запада и оставили воспоминания об этих поездках, грешащие зачастую, впрочем, предвзятостью и однобокостью. Особенно полезными для меня были книги Лидии Кирк «Московский штемпель», из которой я позаимствовала рассказы о беременности, приведенные в эпизоде разговора Нины и Веры в бане, и Харрисона Салисбери «Московский журнал. Конец Сталина», в которой пересказываются анекдоты из «Крокодила».
Шутка «Воры, проститутки и чекисты работают ночью» позаимствована из книги «Сталин у власти. Революция сверху».
Среди массы воспоминаний балерин, которые я прочла, особенно выделяется книга «Я, Майя Плисецкая», дающая нелицеприятную картину мытарств человека искусства в СССР и рассказывающая о закулисной жизни в Большом театре. Неоценимую помощь в воссоздании повседневной жизни балерины мне оказала книга Мари Пакет-Нессон «Балетный корпус», описывающая гастроли Американской балетной труппы в пятидесятых годах двадцатого века. Я также признательна Галине Вишневской за книгу воспоминаний «Галина. Русская история», в которой дается описание жизни в Большом театре, в особенности за рассказы о посещении оперных постановок Сталиным. В книгах Соломона Волкова «Волшебный хор» и «Шостакович и Сталин» описывается жизнь людей искусства под советским правлением и тенью антисемитизма.
При воссоздании восприятия Западного Берлина глазами советских граждан я до некоторой степени пользовалась «Прыжком через занавес» Норы Ковач и Иштвана Рабовски.
Трогательная книга «Задушевность и страх. Советские дневники 30-х годов» Вероники Гаррос помогла мне в написании сцен ареста и посещения тюрьмы родственниками арестованного, а также натолкнула на мысль включить в повествование дневник Трофима.
Светлой памяти Имре и Бэмби Фаркасс
Тогда я впервые осознала, что любовь является не только источником радости и забав, но и неотъемлемой частью трагедии жизни. Она вечное проклятие и в то же время всепобеждающая сила, дающая смысл самой жизни.
У ее мужа были старомодные представления о драгоценностях: мужчине следует покупать их своей жене в качестве доказательств чувств, которые он из деликатности не осмеливается проявлять.
КНИГА ПЕРВАЯ
Алмазные серьги-гвоздики. Два бриллианта округлой огранки весят приблизительно 1,61 и 1,64 карата[1]. Цвет камней — Н, чистота — VS2. Оправы из белого золота с четырьмя крапанами[2], проба — 18 каратов. Русские клейма. Цена — $ 20.000—22.000.
Глава первая
Было пасмурно. День выдался на удивление холодным и безжалостным к одиноким прохожим, которые двигались вдоль длинной череды деревьев, что разделяли Коммонвэлс-авеню, центральный бульвар Бостона. Даже одетые в пальто маленькие собачонки выражали неудовольствие и нетерпеливо тянули своих хозяев за поводки.
Квартира Нины Ревской выходила окнами на север. Третий этаж. Под окнами — декоративные медные балкончики, давно уже позеленевшие и приобретшие оттенок «блеклой мяты». Скоро солнце — вернее, тусклое пятно, заменявшее солнце, — устав от своих безрезультатных потуг, скроется за горизонтом, и серые ряды каменных зданий осветит скромное сияние уличных фонарей.
Желая лучше разглядеть, что происходит внизу, на тротуаре, Нина попыталась повернуть голову, но не смогла. Мышцы отозвались тупой болью. Инвалидное кресло-коляска уперлось в стену и не двигалось. Превозмогая боль, Нина всем телом подалась вперед. От ее дыхания оконное стекло запотело.
Визитера нужно увидеть заранее. Так лучше. Будет больше времени на то, чтобы настроиться на разговор.
Нина начала уже замерзать, когда рассмотрела подходившую к дому фигуру. Это была женщина… молодая женщина… очень молодая женщина. Каблуки ее сапожек одиноко стучали по тротуару. Женщина остановилась, должно быть, сверяя адрес, потом направилась к подъезду, и Нина потеряла ее из виду. Она уже решила, что ошиблась, но тут настырно затрезвонил дверной звонок. Откинувшись на спинку коляски, Нина медленно отъехала от окна.
Недовольно хмурясь, она нажала кнопку интеркома.
— Слушаю.
— Я Дрю Брукс. Меня прислали из «Беллера».
«И откуда только у этих американских девчонок мужские имена?»
— Поднимайтесь.
Каждый раз, слыша свой хриплый, с акцентом голос, Нина испытывала определенную неловкость, потому что в уме она выговаривала слова правильно и четко, а вот вслух получалось иначе. Добравшись до входной двери, она отодвинула засов и распахнула ее, прислушиваясь, не едет ли лифт. Но Дрю, видимо, решила воспользоваться лестницей. Стук ее каблуков становился все громче, приближался, пока их хозяйка не предстала перед Ниной: стройная фигура в шерстяном пальто, порозовевшие на морозе щеки, кожаная сумка через плечо. Молодая женщина была довольно высокой и держалась с достоинством. Не снимая перчатки, Дрю протянула Нине руку.
«Началось… — с замиранием сердца подумала та. — С другой стороны, я сама это начала».
Дрожащей рукой она прикоснулась к перчатке.
— Входите, пожалуйста.
— Я имею удовольствие разговаривать с миз Ревской? — осведомилась гостья.
«Миз! Как будто я секретарша».
— Вы можете называть меня просто Ниной.
— Здравствуйте, Нина!
Девушка понимающе улыбнулась, и в уголках ее глаз образовались маленькие лучики морщинок. Теперь Нина видела, что гостья несколько старше, чем ей показалось вначале. Ей бросились в глаза черные ресницы и каштановые волосы, небрежно заправленные за уши.
— Ленора, наш замдиректора по ювелирным изделиям, извиняется, что не смогла прийти лично, — сказала Дрю, стягивая перчатки. — У нее заболели дети. Оба.
— Пальто можете повесить сюда.
Избавившись от верхней одежды, девушка осталась в мини-юбке и облегающем свитере с высоким воротником. Нина окинула оценивающим взглядом короткую юбку, длинные ноги и полусапожки Дрю. Рискованно выставлять напоказ ноги в такую промозглую погоду. Впрочем, в глубине души она одобрила ее выбор. Мало кто способен «страдать ради красоты», хотя многие втайне восхищаются подобным самопожертвованием.
— Мы устроимся в гостиной, — сказала хозяйка.
Разворачивая кресло-коляску, Нина почувствовала, как боль пронзила коленные чашечки. Резкая и, казалось бы, беспричинная, она всегда обрушивалась неожиданно.
— Садитесь, прошу вас.
Дрю уселась, закинув одну стройную ногу на другую.
Страдать ради красоты… Этой максимы Нина придерживалась всю жизнь, танцуя на ноющих от растяжения связок пальцах ног, танцуя при зудящих ревматической болью коленях, танцуя, несмотря на жар и простуду. В молодости, сначала в Париже, а потом в Лондоне, ей приходилось следовать моде, надевая изысканно причудливые платья и туфли на вероломно высоких каблуках. В шестидесятые годы настало время безвкусных, шершавых на ощупь костюмов с юбками, сшитых, казалось, из обивочной ткани. В 1978 году ей сделали небольшую подтяжку на лице — всего несколько швов за ушами. Когда настало время их удалять, она сочла за лучшее самой проделать эту операцию, вооружившись зеркалом и маникюрными ножницами с заостренными кончиками.
Оправляя юбку, девушка легким движением смахнула невидимую ниточку. Бабушка Нины называла такое прихорашивание петербургским кокетством. Раскрыв сумку, Дрю достала кожаную папку.
Высокие скулы. Светлая кожа. Зеленовато-карие глаза. Что-то в ее внешности было Нине неуловимо знакомо.
— Нам надо будет составить список… в первом приближении… А потом наши оценщики приедут за драгоценностями.
Нина слегка кивнула. Нервный узел на спине, в том месте, где она переходит в шею, напрягся. Иногда Нине казалось, что ее болезнь вызвана именно этим нервным узлом.
— Хорошо, — сказала она.
Даже такое небольшое усилие отозвалось новым всплеском боли.
Открыв папку, Дрю сказала:
— Мне бы хотелось задать вам массу вопросов! Впрочем, я постараюсь не отвлекаться. Я люблю балет, но, к сожалению, никогда не видела вас на сцене.
— Не льстите мне.
Брови девушки взметнулись вверх.
— Я читала, что вас сравнивали с бабочкой.
— Одна из московских газет назвала меня так, — выдавила из себя Нина. — Мне не понравилось. Слишком… претенциозно.
Образ казался ей неудачным. Нина никогда не была трепетной и слабой, розовым лепестком, гонимым порывами ветра.
Девушка подмигнула ей, словно соглашаясь. Нину удивило, что ее холодность совсем не обескуражила Дрю.
— Мотив бабочки повторяется в нескольких ваших украшениях, — сказала девушка. — Я пролистала каталог Сент-ботольфской выставки. Это упростит нам работу. Мы просто просмотрим его вместе. Надо указать, какие драгоценности вы хотели бы выставить на аукцион, а какие оставить себе. Если, конечно, вы вообще собираетесь что-то себе оставлять.
— Чудесно!
Нервный узел на спине обожгла боль. По правде говоря, Нина испытывала определенную привязанность к этому сгустку нервов, который вначале ничем не отличался от остальных источников безжалостной, но преходящей боли. А потом, несколько месяцев назад, она вспомнила, как бабушка в суровые московские зимы обматывала шарф вокруг ее шеи. Нина была тогда совсем маленькая и не умела одеваться сама. Бабушка завязывала шарф сзади, чтобы легче было ловить непослушную внучку. Картинка из прошлого, о которой она забыла добрых полвека назад, стала живительным бальзамом, целебной мазью, подарком, потерянным, но возвращенным через многие годы. Теперь, ощущая боль в области шеи, Нина пыталась убедить себя, что это бабушка слишком сильно ухватилась за концы повязанного вокруг шеи старого шерстяного шарфа. От этого боль не становилась слабее, но Нина, по крайней мере, чувствовала определенное душевное облегчение.
Девушка протянула ей папку, и Нина дрожащими руками взяла ее.
— Я на четверть русская, — сказала Дрю. — Мой отец родом оттуда.
Нина сочла за лучшее промолчать. Жизнь в России казалась теперь такой далекой, а молодая женщина, какой она была тогда, мало чем походила на теперешнюю Нину Ревскую. Она опустила папку на колени и нахмурилась.
— Что побудило вас выставить драгоценности на аукцион? — доверительным тоном спросила Дрю.
Нина надеялась, что ее голос не дрогнет предательски.
— Я хочу, чтобы вырученные от продажи деньги были направлены на счет Бостонского балетного фонда еще при моей жизни. А мне, как вы знаете, уже почти восемьдесят лет.
Нина опустила глаза и уставилась на папку, раздумывая над тем, смогла ли скрыть обуревающие ее эмоции. Поспешное, непродуманное решение. Теперь она это понимала. Девушка из «Беллера» ей не нравилась. Мысль, что уверенные, деловитые пальцы Дрю Брукс будут касаться ее драгоценностей, вызывала стойкую антипатию.
— Сумма наверняка будет приличной, — сказала девушка, — особенно если вы разрешите объявить, что выставляемые на торги драгоценности из вашей коллекции. — На лице Дрю читалась надежда. — На наших аукционах почти всегда соблюдается анонимность, но в исключительных случаях оглашение имени владельца может оказаться очень кстати. Думаю, Ленора уже разговаривала с вами по этому поводу. Тогда даже не особо ценные украшения разойдутся за приличные деньги. Памятные подарки, конечно, можно не выставлять на аукционе.
— Забирайте все.
Девушка склонила голову к плечу и внимательно посмотрела на Нину, словно заметила в ее поведении нечто странное.
Сердце Нины забилось чаще, но Дрю продолжила:
— Когда люди узнают, что драгоценности принадлежат вам, количество желающих участвовать в аукционе значительно увеличится. Дополнительный шарм придаст всему тот факт, что некоторые из этих украшений были с риском для жизни вывезены вами из Советской России.
Такое случалось с Ниной всегда, когда доводилось беседовать с незнакомым человеком. Ее считали храброй женщиной, которая, бросив вызов властям, сбежала от притеснений, чинимых правительством, в поисках свободы артистического самовыражения. Всегда одно и то же. Начав балериной, она в конце концов стала политическим символом.
— Я говорю о вашем побеге.
Зеленовато-карие глаза Дрю, в которых, казалось, отражается душа… Дуновение прошлого обдало лицо Нины. Смутные воспоминания зароились в голове. Что? Что-то неприятное было связано с такими же глазами…
Она рассердилась.
— Люди думают, что я сбежала из России от коммунизма. На самом деле я сбежала от своей свекрови.
Дрю решила, что Нина шутит. Ее рот расплылся в заговорщицкой улыбке, а лучики морщинок вновь расползлись вокруг глаз. Темные ресницы. Широкие скулы. Высокий свод бровей… Видение обрушилось с быстротой стрижа: светящееся лицо, волны рук, трепет мышц, порхающая по сцене девушка…
— С вами все в порядке?
Нина вздрогнула. Девушка из «Беллера» пристально смотрела на нее.
Поделиться книгой: