Все детали этого путешествия

— Что слетелись, как мухи на мёд?! — самодовольно осклабясь, заорал он на толпу. — А ну, дайте проехать!

Следом за ним появился со своей тележкой, тоже нагруженной чемоданами и коробками, другой человек в плаще и шляпе.

— Папа! Что ты мне привёз?! — вырвался из рук матери прилизанный подросток лет двенадцати. — Про джинсы не забыл? А кроссовки?

— Я думал, ты меня сначала поцелуешь, — убито сказал отец.

В толпе сновали шофёры, подыскивающие выгодных клиентов, которые могли бы расплатиться долларами, чуть в стороне зорко наблюдали прибывших и их багаж воры-наводчики, здесь же находились одетые в штатское агенты милиции.

Я с трудом вырвался из гудящего массива, шёл к эскалатору, думая о том, что, если бы эти люди прочли мою рукопись, они бы пришли в смятение, поняв, что вся их жизнь, все их интересы обязательно закладывают расплату — одиночество и страдание. Это смятение было целительным, могло стать точкой отсчёта Пути. Но никто не хотел взглянуть в глаза истине. В том-то и была вся беда.

Спускаясь на медленно ползущем эскалаторе, никак не мог взять в толк, отчего не уходит из ума кавказец в кожаном пальто. Так ярко читалась его торжествующая улыбка человека, заранее подсчитавшего немыслимую сверхприбыль от будущей перепродажи электронной техники, купленной в США.

«Кто он, новоявленный менеджер, какой-нибудь артист балета? — думал я, и уже подходя к своей группе, толпящейся вокруг седого руководителя, остановился. — Господи, да это же Зураб! Но ведь его давным-давно должны были расстрелять!»

И хотя объявили регистрацию на рейс и я вместе со всеми проходил сперва паспортный, а затем таможенный контроль, все это время восстанавливалась в памяти цепочка, казалось бы, таких случайных и незначительных событий — ну, решил позвонить в издательство, искал свободный телефон-автомат, поднялся в зал прилёта, не дозвонился, зачем-то потянуло к толпе встречающих... Так по своей воле все это я делал или меня вели? Чтоб прямо, лоб в лоб вывести на этого человека. Правильно, так его звали — Зураб, Зурико, один из убийц, танцевавших тогда в ресторане...

«Жуткое дело, — думал я, ожидая со всеми во время долгой паузы в каком-то широком коридоре, пока нас посадят в самолёт. — Та поездка и эта, безусловно, связаны. Меня, безмозглого, всё время тычут, чтоб я это осознал, чтоб вспомнил. Всю ту поездку, начиная с голоса, от начала до конца».

Стоял рядом с лакированной деревянной кадкой, в которой под искусственным люминесцентным светом сейчас, среди зимы, росла высокая берёзка с пышной зелёной листвой. Присмотрелся — листва была искусственная, ствол — пластиковый.

В сущности, все вокруг было синтетическим, мёртвым. За стеной из оргстекла прошёл человек с радиотелефоном в руке.

Наконец повели на посадку через длинную, изогнутую кишку, присосанную к открытому входу в лайнер. По пути вдруг обдало пряной, как кофе, арабской речью. Я обернулся. К нам присоединялись группки смуглых иностранцев. В самом конце перехода стоял худенький солдат-пограничник. Большая фуражка с зелёным верхом, казалось, лежала на оттопыренных ушах. Захотелось сказать ему: «До встречи!» Но в глазах солдатика стыло мёртвое равнодушие.

...Изогнутый парус месяца блистал в чёрном овале иллюминатора. И он плыл, и лайнер, глухо рокочущий двигателями над Россией, над Украиной. Где-то там, во тьме под снегами, лежала зона Чернобыля, невидимо светил сквозь толщу бетонного саркофага реактор четвёртого блока.

Я оглянулся налево, на своего соседа. Откинув голову на подголовник кресла, Саша спал, приоткрыв рот. Я протянул в свободное пространство ладонь с чуть растопыренными пальцами, включился.

Колючие, неровные импульсы волнами заходили по поверхности ладони. Временами в центре её возникало ощущение тупого зацепа. Я закрыл глаза, и перед внутренним взором поплыли пришибленные зимой посёлки с редкими фонарями, вдруг возник человек на лыжах, который стоял на обочине лесной дороги возле автомашины с горящими фарами... Ладонь медленно пересёк след реки, укрытой льдом и снегом, — нежный импульс воды узнавался всегда легко, а вот и вся река потянулась перед внутренним взором, редкие занесённые снегом кусты на берегах, какое-то строеньице, водокачка, что ли...

Кончики пальцев нехорошо засвербило, ладонь вдруг покрылась потом. Открыл глаза, стиснул руку в кулак, энергично разжал, словно выбросил что-то опасное, плохое.

Я думал о людях, живущих в радиоактивной зоне, ставшей позорным символом моей страны. Что с того, что сотням тысяч этих людей добавляли жалкую дотацию к зарплате, завозили чистые продукты? Все они были обречены. Я знал то, о чём нигде не писали, — и дети, и взрослые сами светились, излучали накопленные в костях скелета радионуклиды, сами были в такой же степени источниками заражения.

«Что им теперь делать? Куда деваться?» — думал я, мучаясь от собственного бессилия помочь. Внезапно, вне всякой логики вспомнилось, как в ту поездку, одиннадцать лет назад, решил искупаться в Черном море, нырнул с открытыми глазами, увидел пустынное дно, водочную бутылку и ржавую металлическую спинку кровати. Ни стайки мальков, ни крабов, ни водорослей — ничего больше не было на этом мёртвом дне.

Снова возвращало туда, в ту поездку. Стало душно. Потянул вниз молнию своей синей курточки, и тут же ударило в голову — в этой курточке я и был тогда, в той поездке. А в какой ещё? Она была единственной все эти годы и до сих пор, курточка, купленная когда-то в Барселоне, в универмаге «Cort Angle».

Я не люблю расставаться со старыми вещами, да и где теперь было купить новые? Анна обрезала излохматившиеся края рукавов, загнула, прострочила. Курточке, как и сумке, сноса не было.

Да, сначала была Испания. А потом, осенью, та поездка.

Снова покосился на сладко спящего Сашу, нажал на кнопку, откинул сиденье и тоже положил голову на подголовник. Я принял решение: во время этого путешествия как можно детальнее воскресить в памяти ту поездку. Очевидно, от сопоставления что-то зависело, что-то должно было проявиться, проступить...

— Пролетаем над Анкарой, — сказала, проходя мимо дремлющих рядов, стюардесса.

Глянул в иллюминатор. Далеко внизу слабо мерцало зарево. Я подумал, что обилие новых впечатлений сможет помешать подробному восстановлению давних событий. Наваливалась работа, может быть самая странная из всех, какие мне приходилось выполнять. Может быть, самая важная. И делать её, очевидно, предстояло ночами, когда же ещё?

Незаметно для себя уснул. А когда проснулся, в иллюминаторе уже сверкало, кренясь и приближаясь, море огней.

В одиннадцать часов вечера я вместе со своей группой вышел из Каирского аэропорта на ярко освещённую фонарями площадь, уставленную разноцветными автобусами и автомашинами всех на свете марок. Здесь было тепло. Шел за всеми к ждущему в отдалении автобусу сквозь фантастическую толпу прохожих. Куда-то шествовали высокие темнокожие мужчины в длинных белых платьях и накинутых на плечи пиджаках, за ними семенили укутанные в платки черноглазые женщины, тоже в широких платьях и стоптанных тапочках. Прошел стройный, как газель, негр. Лопоча, проплыла стайка японцев.

Вслед за Сашей, который почему-то волок чемоданы руководителя группы и его жены, я подошёл к автобусу. На его зелёном лакированном борту синими буквами было выведено «Lucky Turs».

— Здравствуйте, с прибытием в Египет! — сказала стоящая у раскрытых дверей женщина-гид. Меня поразило и то, что она говорит без акцента, и её чернявое лицо вульгарной бестии. — Меня зовут Нина. Будем знакомы!

Одним из последних я поднялся в салон. И мы поехали через центр Каира в его пригород на другой стороне Нила — в Гизу.

Столица Египта уже засыпала. Только громадные копии сфинксов и статуй фараонов попадались посреди широкого пустынного проспекта, да финиковые пальмы шевелили под ночным ветерком широкими веерами.

Наконец миновали один длинный мост, другой и узкой улочкой подъехали к зажатой между домами гостинице со светящейся красным неоном надписью «Pharaons Hotel».

Еще через полчаса после суеты у стойки администратора — сдача паспортов, заполнение листков проживания — я вместе с Сашей поднялся лифтом на верхний восьмой этаж, прошёл коридором к двери с номером 804, и тут Саша, который кроме своего фотокофра и сумки нёс чужой чемодан, сказал:

— Сейчас отнесу им их вещи, а вы пока отпирайте.

И вручил ключ с большим медным брелоком в виде креста. Это был крест жизни, изображение которого я не раз видел в книгах, посвящённых Древнему Египту.

И этот ключ-крест, волшебным образом оказавшийся в руке, окончательно распахнул дверь в прошлое.

ГЛАВА ВТОРАЯ

В то утро я, как всегда, собирался впритык, перед самым отъездом. За окном сеялся холодный октябрьский дождь. И в квартире было холодно — ещё не топили.

Кто его знает, какая погода будет там, на Черном море. На всякий случай я достал из шкафа пакетик с плавками, бросил в стоящую на кресле сумку. Потом аккуратно свернул пушистый, связанный из собачьей шерсти серый свитер, подаренный год назад больной, которую вылечил от мастопатии, только нагнулся уложить его в сумку — грянул отчётливый голос...

Еще не успело пройти замешательство, а голос уже с более властной интонацией ударил из центра головы, повторил: «Обрати внимание на все детали этого путешествия».

Теперь, одиннадцать лет спустя, вспоминая ночью в номере каирского отеля «Фараоны» это событие, я впервые заподозрил его связь с посещением монастыря.

Да, как раз за два дня до отъезда в ту командировку на Кавказ мне удалось побывать в одном из немногочисленных действующих монастырей Севера России.

Я приехал на междугородном автобусе. Стояли последние дни золотой осени, бабьего лета. У стен монастыря лепился городок, грязный и страшный. Жители его, похожие на бродяг, месили грязь между автостанцией, продмагом и водочным ларьком. У покосившихся чёрных изб на огородах среди увядающей картофельной ботвы дозревали кочаны капусты. Под светлым, холодным небом на берёзах трепыхались последние листочки.

Заранее купив обратный билет до Москвы на рейсовый автобус, который должен был пройти здесь через три часа, я стремительно шагал к монастырским воротам. Три часа, конечно, составляли ничтожно малый срок. Но я почему-то был уверен, что успею, прорвусь к старцу, задам свой единственный вопрос и получу ответ. Тем более что в боковом кармане куртки лежала бережно сложенная записка от священника, которого старец знал, любил, благословлял. Этот священник годом раньше крестил меня, был моим духовным отцом.

К тому времени у меня появилось множество знакомых, верящих в Бога. Двое из них, как и остальные, пользовались моим даром целительства, лечились у меня сами, присылали лечиться своих родственников, друзей. И при этом не упускали случая каждый раз с фанатичной яростью доказывать, что занятие это дурное, дьявольское. В глубине души я подозревал, что их ярость вызвана элементарной завистью — они не могли делать того, что делаю я. И не потому, что у них не было способностей. В скрытом виде дар целительства таится в каждом человеке без исключения. Как и иные фантастические свойства, не востребованные будничной жизнью. Семь лет занятий в лаборатории, ежедневные упражнения, непрестанный духовный поиск, которому нет конца, — это был труд, обрекающий на лишения... Мало кто хотел на него отважиться. «Стучите, — говорит Христос, — и вам отворят».

Эти фанатики однажды довели меня до слез. «Я же из сострадания, — оправдывался я, — с детства видеть не могу чужое горе, падаю в обморок, даже когда кому-нибудь делают укол. Если человеку больно, у меня сразу боль в том же месте, спазм...»

«Да не слушайте вы их, — утешал батюшка. — Если эти духовные лентяи так принципиальны, зачем они у вас лечатся? Гоните их от себя».

Но червь сомнения всё-таки грыз. Я знал: официально Русская Православная Церковь выступает категорически против целительства. И хотя батюшка говорил, что это ревность бессилия, что когда-то в первые века христианства при каждом храме был свой целитель, меня терзала совесть. Фанатики с пеной у рта доказывали: Бог посылает болезни за грех, и никто не смеет вмешиваться своими энергиями...

«Гоните их в шею! — повторил батюшка. — Пусть откроют Библию. Болезни и смерть вошли в мир после грехопадения, от дьявола, а не от Бога».

Наконец я, очевидно, настолько надоел духовному отцу со своими сомнениями, что, когда пришёл проститься за несколько дней перед командировкой на Кавказ, тот сказал: «На Севере, в монастыре живёт старец отец Николай — душа и совесть нашей Церкви. Ему очень много лет, сорок из них провёл на каторге, в тюрьмах. Между прочим, он человек с двумя университетскими образованиями — Сорбонна и Петербург. Я знаю, что сейчас он встал после болезни, начал принимать людей. Вот записка, езжайте немедля. Пока он не ушёл от нас в другой мир».

Входя под арку монастырских ворот, я волновался не только оттого, что был ограничен во времени. Я знал: от ответа старца, можно ли заниматься целительством, зависит вся будущая жизнь.

Тщедушный чёрный монах, встретившийся на тропинке из плит, устланной палыми листьями, сперва пытливо глянул в глаза, потом ответил на вопрос:

— Старец отец Николай, слава Богу, восстал от хворости. Действительно, принимает в своей келье. Однако сейчас ведёт службу вон в том храме, — и монашек, взмахнув рукавом рясы, указал на дивной красоты большую белую церковь с синими луковицами куполов, испещрённых золотыми звёздочками.

— Извините, а сколько продлится служба?

Монашек сдвинул рукав рясы, взглянул на электронные часы:

— Три с половиной часа.

У меня упало сердце. Я понял, что из моей затеи ничего не вышло.

Оставалось подняться по стёртым ступеням белой паперти, сняв кепку, перекреститься и войти в сумрак, пахнущий ладаном и дымом свечей.

Это были все те же, похожие на бродяг люди, точно такие же, каких я видел перед стенами монастыря. Бедно одетые, заморённые, но как вдумчивы и чисты были их глаза, которые хотелось назвать очами. Казалось, здесь собралась вся Русь. Такая же, какой она была при Иване Грозном и Петре.

Сам не заметил, как оказался в первых рядах. Стиснутый тёплым телом молящихся так, что трудно было воздеть руку и перекреститься, я наконец увидел отца Николая.

Маленький, в золотой митре, с очень длинной, белой, как снег, бородой, сначала он показался смешным, похожим на американского Санта Клауса, каким его изображают карикатуристы.

Но постепенно, втягиваясь с ходом литургии в её таинство, не поддающееся до конца никакому рациональному объяснению и непостижимым образом понятное душе, я теплел сердцем к этому священнику — проводнику Божественной энергии сюда, на грешную землю.

В какой-то миг лучистый взгляд старца и мой взгляд встретились, и я с тоской подумал о том, что вот мы рядом в пространстве, но поговорить невозможно, задать вопрос не удалось.

То ли это была особенная, монастырская служба, то ли, поглощённый своим незаданным вопросом, я постоянно отключался от её хода, во всяком случае, когда, встав с большим медным крестом перед алтарными вратами, отец Николай начал проповедь, это показалось неожиданным. Обычно проповедь произносят в конце богослужения.

Украдкой я глянул на часы. До посадки на автобус оставалось тридцать пять минут.

Голос отца Николая был тих и слаб. Он рассказывал о том, что сегодня, восемнадцатого октября по новому стилю, Православная Церковь чтит память святых Петра, Алексия, Ионы, Филиппа и Ермогена, Московских и всея Руси чудотворцев. А также преподобных Доминиана пресвитера, целебника Иеремию и Матфея, прозорливых...

Сердечно, как про самых близких, он говорил о давно, много веков назад умерших людях.

Потом, повернувшись прямо ко мне, глядя в глаза, отец Николай продолжал:

— Они творили добро и терпели за это поношения. Но никогда не сетовали. Ибо перед ними был пример Иисуса Христа — Бога нашего. Христос поднимал мёртвых, лечил слепых, прокажённых. А книжники и фарисеи кричали: «Он исцеляет людей силою князя бесовского!» Так было. И так будет всегда. Если вы бескорыстно, из сострадания оказываете помощь ближнему, не страшитесь никаких клевет. Кто учил химию, знает, что такое лакмусовая бумажка. Истинная любовь и сострадание — наша лакмусовая бумажка. Если любовь и сострадание есть в душе человека, ничего дьявольского нет и не может быть в его делах. И не мните, будто то, что творили Христос и апостолы, совсем недоступно обычным смертным. Человек есть великая тайна. А Христос обещал навсегда остаться среди нас. И это тоже великая тайна. Скрывать свои таланты, боясь поношений, — грех перед Ним, Господом нашим. Так торопитесь же содеять добро угнетённому, накормить голодного, исцелить болящего!

Отец Николай поднял руку с крестом, сотворил крестное знамение и снова взглянул мне прямо в глаза.

Я вернулся в Москву вечером накануне отъезда на Кавказ. Духовный отец был далеко, за городом, и, переполненный ощущением свершившегося чуда, прямо с автовокзала я за-ехал домой к Йовайше — бывшему руководителю лаборатории парапсихологии, где я занимался семь лет.

Мы очень давно не виделись. Игорь Михайлович обрадовался неожиданному гостю, угостил жареной картошкой с грибами, чаем с мятой. Рассказал, что занят обменом квартиры, через полгода собирается окончательно переехать в Алма-Ату, куда его пригласили будто бы преподавать в каком-то институте, а на самом деле учить сотрудников облучать биоэнергией клетки растительных и животных тканей.

Он нисколько не постарел. Был бодр.

Выслушав меня, Йовайша ничему не удивился.

— Обыкновенная телепатия. У вас был вопрос. Вы получили ответ. И ответ замечательный. Теперь вы успокоились?

— Но ведь у других людей, собравшихся в храме, наверняка тоже были свои вопросы?

Йовайша засмеялся.

— Артур, ваше стремление дойти во всём до самого конца не будет удовлетворено никогда. За каждой разгадкой всегда — новая тайна. В этом ваша трагедия, но и вечный стимул для продвижения вперёд. Скажите лучше, чем вы теперь заняты?

Узнав о том, что завтра я выезжаю в командировку от центральной газеты с заданием написать статью о судьбе лесов Кавказского хребта, обрамляющего Черное море, Игорь Михайлович тотчас спросил:

— А в Сухуми? В Сухуми не будете?

— Обязательно. Должен проехать по всему побережью от Лазаревской до Сухуми.

— Прекрасно. Артур, постарайтесь распланировать поездку так, чтоб осталось свободное время. Помните, вы ездили в археологические экспедиции, методом биолокации нашли могилу, датированную до нашей эры? Так вот, под Сухуми в посёлке Каштак четыре года назад умер один человек. Художник, алхимик, пьяница. Несколько лет подряд я снимал по соседству комнату, тоже у одного по-своему замечательного человека, философа, так сказать.

— Его звали Платон, — перебил я. — А художника — Константин Васильевич Семенов. Я его знал.

— Ну, мир тесен, — развёл руками Йовайша. — А вы видели тигли в его мастерской?

— Не только видел, но и вдыхал вонючий дым, когда Константин Васильевич из разной дряни плавил в них якобы серебро. Делал из этого металла браслеты и кольца, продавал курортникам. Я ведь целых два месяца, будучи бедным студентом, бесплатно пользовался его гостеприимством, жил в сарае над самым обрывом к морю.

— Так вот, дорогой Артур, однажды я попросту украл у Константина Васильевича кусочек этого «серебра», отвёз в Москву, в Институт цветных металлов и золота. На анализ. Оказалось, что это действительно серебро, причём высочайшей пробы!

— Игорь Михайлович, ну не может быть!

— Может, — твёрдо ответил Йовайша. — Платон, его вечный оппонент, по секрету рассказывал, что Семенов мог делать и золото. Алхимия родилась в Египте. С тех пор тайну превращения элементов пытались разгадать выдающиеся умы разных стран и веков — Авиценна, Фрэнсис Бэкон, Спиноза, Гельвеций, Эдисон. А что вы скажете об историческом факте — курфюрст Саксонии Август при помощи «философского камня» изготовил в своей алхимической лаборатории 17 миллионов золотых рейхсталлеров. Легче всего отвергнуть, посмеяться. Но как быть с Константином Васильевичем? Он бедствовал, все пропивал. А когда припирала нужда, у него опять дымились тигли... Он ведь совершил кругосветное путешествие. Был в том же Египте, в Тибете. Вы в курсе дела?

— Теперь вспоминаю. Он много чего мне рассказывал... Тогда я думал, все это — чепуха, бред спивающегося человека.

— Дорогой мой, чудо порой демонстрирует себя в разных обличьях. Мы невнимательны, потом машем после драки кулаками. Вот Семенов умер. А этой зимой Платон прислал мне письмо, где пишет, что Константин Васильевич, который терпеть не мог Советскую власть, не хотел, чтоб ей достались секреты, запаял в железной канистре все свои бумаги с алхимическими рецептами, закопал на участке. И вы, Артур, должны её отыскать.

— Но это, прежде всего, аморально! Нарушать волю покойного... И, кроме того, ведь не будем же мы с вами, овладев секретом, стремиться к обогащению.

— Не будем, — согласился Йовайша. — А вам не кажется, что завтрашний день сначала нашей страны, а потом и всего мира приговорил человечество к катастрофе? Армады химических, металлургических заводов отравляют землю, воздух и реки. А если всё-таки есть способ иного воздействия на материю? Дело не только в золоте и серебре. Дело в принципе. Безусловно, существует совершенно иной подход, каким бы он ни казался фантастичным сегодня. Имейте в виду, любое растение владеет тайной превращения элементов. Один учёный, кажется Берцелиус, выращивал салат на стеклянной крошке, поливая его корни только дистиллированной водой. Когда он сжёг растения и проанализировал состав золы, содержание серы оказалось в ней в два раза больше, чем в семенах. Откуда она взялась? Если вы посадите семя любого дерева в кадку с определённым количеством земли, а потом, когда оно вырастет, взвесите это дерево и эту землю, вы увидите, что дерево весит много килограммов, а земли не убавилось ни грамма...

— Больше не агитируйте! Ладно. Я попытаюсь найти эту канистру хотя бы из присущей мне любви к приключениям. До сих пор любимая книга — «Остров сокровищ», чтоб вы знали, с кем имеете дело.

— Знаю, — улыбнулся Йовайша. — Только будьте, пожалуйста, осторожны. Никому не говорите об этой затее, неровен час...

— Игорь Михайлович, а ведь Семенов был одинок. Кто теперь владеет его домом и участком? Толстый гинеколог?

— Так вы и гинеколога застали? По логике вещей, наверное, он. Понимаю, это затруднит ваши действия. Можно было бы обратиться к помощи Платона, но он стар, болен чем-то серьёзным. И вообще, лучше никого не подключать.

— Ясно. — Я встал из-за стола.

— Когда предполагаете вернуться? — спросил Йовайша.

— Скоро. Командировка всего на десять дней.

«Каким же нужно быть ротозеем, — думал я через одиннадцать лет, лёжа ночью на кровати в номере каирского оте-ля, — чтобы не сопоставить то, что, казалось бы, кричало о взаимосвязи: сперва поездка в монастырь, ответ старца на незаданный вопрос, потом неожиданное задание Йовайши. И сразу, на следующий день, — голос: «Обрати внимание на все детали этого путешествия».