Словарь для Ники

Чтобы дать отпор проклятым Поджигателям войны!» — орали они свои «речевки», распаляя самих себя.

Кто их погнал в такую рань по улицам мирно спящей Ялты? Зачем? Какого рожна?

«Три–четыре, три–четыре, Знаменосец впереди. Это кто идёт не в ногу? Нам с таким не по пути!»

— Страшное дело, — сказал я актёру, появившемуся на соседнем балконе.

— Идиоты! — зевнул он и добавил: — Гитлерюгенд.

Барабаны, горны и вопли удалялись в сторону порта, в прошлое, в мою память.

Несколько десятков лет я не видел этого актёра ни въявь, ни в кино. Поговаривали, что он спился и его стало невозможно приглашать на съёмки.

…Как‑то московским метельным утром он вдруг объявился по телефону, попросил о срочной встрече «по важному делу» и тотчас приехал.

Когда я шёл ему открывать, за дверью послышались дробные звуки чечётки. Так он сбивал налипший снег и только потом вошёл в квартиру.

— Вы не на машине? — удивился я.

— Жена давно не даёт садиться за руль, — с подкупающей откровенностью ответил он, сильно постаревший, но все такой же элегантный. — Ведь я алкоголик.

Выяснилось, жена, тоже известная актриса, решила подбить его заняться режиссурой. Супруги выпросили у руководства «Мосфильма» и Министерства культуры разрешение на постановку. Все‑таки он был «народный артист».

Теперь он спешно сочинял сценарий фильма, где конечно же должна была играть жена и конечно же он сам в заглавной роли героического спасателя из МЧС.

Мне было предложено стать соавтором в написании этой истории.

Не нужно было соглашаться. Но он так просил о помощи, так унижался, говорил, что для него это последний шанс вернуться в кино… Я согласился. Трижды в неделю с неизменной точностью аристократа   —   ровно к десяти утра он приезжал трезвый как стёклышко, бодро отбивал чечётку у двери.

В процессе нашей работы обнаружилось: он не знает жизни, самых простых вещей. Иллюзорный мир псевдороманти- ческих советских фильмов, интрижки с воздыхательницами да пьянство   —   вот и весь жизненный опыт человека, чью красоту беспощадно использовало кино. А когда красота облезла — вышвырнуло.

Такова судьба большинства смазливых актёров во всём мире.

Я имел жестокость поделиться с ним этими соображениями. — Вы ещё не знаете, какова судьба актёра! — жалко вздохнул он. — А стоять пьяным после банкета на коленях перед унитазом и блевать желчью? А терпеть побои от жены за то, что перестал зарабатывать?!

Мы ещё не закончили сценарий, как он сорвался: пьяный, раззванивал начальству днём и ночью о том, что будет гениальный фильм.

Затею, спохватившись, прикрыли.

АКУПУНКТУРА.

В пособиях по иглоукалыванию — акупунктуре можно увидеть изображение найденной археологами древнейшей китайской статуэтки. Металлический человечек почти сплошь покрыт какими‑то взбухшими звёздочками.

Древние мудрецы утверждали, что это точная карта крупных и мельчайших энергетических центров. Индусы называют их чакрами.

На самом деле они не видны глазу. Не обнаруживаются и анатомически.

Существует система целительства самых разных болезней путём возбуждения этих центров золотыми или серебряными иглами.

Как большинство людей, я не очень‑то верил в эти восточные сказки.

Но, как‑то случайно попав в крайне неприятную компанию пьянствующих попов, мысленно перекрестился. И тотчас на моём лбу, груди, правом и левом плечах вспыхнули, горячо зажглись четыре точки.

С тех пор так оно и бывает всякий раз, когда мне приходится мысленно осенить себя крестным знамением.

Тут что‑то есть…

АКЦИИ.

К тому времени, когда у нас в России стал сменяться так называемый социализм на так называемый капитализм, я заимел относительно солидный денежный счёт в сберегательной кассе: восемь тысяч ещё вполне полновесных советских рублей.

Так случилось, что мне почти одновременно перевели в Сбербанк аванс за сценарий художественного фильма и гонорар за только что опубликованную книгу.

К счастью, половину денег я тут же истратил на неотложные нужды: сделал косметический ремонт квартиры, отдал в химчистку и в починку кое‑что из одежды, набил буфет и холодильник провизией, а также запасся на будущее тремя пачками писчей бумаги.

После завершения сценария я замыслил осуществить давний заветный замысел   —   написать роман «Скрижали». Тот, кто отважно затевает такого рода работу, должен знать, что её «надо кормить». То есть ты не имеешь права сдохнуть от нищеты и голода, по крайней мере пока её не закончишь. Движет суровая уверенность в том, что ты обязан донести до людей нечто очень важное. Если такой уверенности нет, нечего и браться за перо.

Последние четыре тысячи я оставил на сберкнижке. Хотя приятель советовал пока, не поздно, обменять их на доллары.

Мне претила повсеместно возникшая суетня вокруг денег, валюты. Кроме того, приятно было непривычное, пусть эфемерное ощущение некоторой надёжности: на книжке хранится аж четыре тысячи!

Недолго я чувствовал себя обеспеченным человеком.

Руководители киностудии, заказавшие мне сценарий, вдруг накупили в Сибири несколько буровых установок и переключились на добычу и продажу нефти за границу. Сценарий им стал не нужен.

«Ну и ладно! — подумал я. — Все к лучшему. Судьба уводит от второстепенного. Смогу приступить к главной работе».

И тут, едва поутру я расположился за письменным столом, мне позвонил известный интеллектуал, критик, либеральный деятель. Он был одним из первых, кому я подарил свой недавно опубликованный роман.

— Володя, выуже растратили гонорар за свою книгу? Не весь? Вы ведь знаете, как хорошо я к вам отношусь. Так вот, сегодня вечером у меня дома соберётся группа писателей. Только избранных, таких как вы. Мой брат   —   президент нового, солиднейшего банка   —   решил спасти сбережения некоторого количества по–настоящему творческих людей. Вам представится уникальная возможность приобрести привилегированные акции. Номинал каждой из них   —   тысяча рублей. А вам они обойдутся всего по семьсот! Каждая из этих акций будет приносить ежегодный доход. Сможете безбедно жить и работать. Сколько у вас денег?

— Четыре тысячи.

— Прекрасно. Сможете купить акции! И ещё останется… Учтите, рубль падает в цене, девальвируется. Акции же сохранят и приумножат ваш капитал. Итак, берите деньги и приезжайте ко мне в пять вечера.

…Этот неожиданный звонок, эта возможность получать ежегодный доход, возникающий неизвестно из чего… Эта бурная агитация…

Но мне ведь желали добра. Причисляли к избранным.

Мои последние подозрения испарились, когда, забрав деньги из сберкассы, точно в пять вечера я примкнул к обществу избранных.

Действительно, это оказались солидные, известные, уважаемые писатели. Больше всего уважающие, конечно, самих себя. Они не выпускали из рук свои портфели и атташе–кей- сы, набитые сбережениями.

Избранных было человек двенадцать. Все говорили вполголоса. Царила атмосфера тайного заговора.

В гостиной хозяин предлагал всем чаю. В то же время два молодых, чрезвычайно учтивых банковских клерка по очереди приглашали будущих акционеров в кабинет; здесь производили изъятие денег, оформляли акции, шлёпали ни них печати.

Мне вручили пять красивых цветных бумажек. Теперь предстояло ждать целый год, чтобы получить прибыль. Так я стал акционером, поддавшись всеобщему сумасшествию.

Короче говоря, год я работал над своим романом. Поглядывая на календарь. Наконец, преисполненный нетерпеливых ожиданий, помчался на такси, отыскал роскошное здание банка, протянул в окошко кассы паспорт, акции…

И получил суммарную годовую прибыль   —   7 рублей 6о копеек.

Такси обошлось мне гораздо дороже.

Через год повторилось то же самое.

Вскоре по телевизору сообщили, что банк лопнул. Сотни тысяч акционеров разорились, а президент банка сбежал за границу со всем капиталом.

Как ты думаешь, ведал ли великий интеллектуал, подбивавший меня купить акции своего брата, чем все это кончится?

Вот в чём вопрос, как любил говорить Шекспир.

АЛЛИГАТОР.

В фойе во время антракта в цирке на Цветном бульваре к тебе подскочил бойкий бородач:

— Девочка, хочешь сфотографироваться с нильским аллигатором?

Я не успел вмешаться, как он уже усадил тебя на стул, водрузил на руки тускло–зелёного крокодильчика.

Тебе было три года. Я побоялся, что животное тяпнет тебя, но увидел: пасть крокодила заклеена прозрачной лентой скотча.

По окончании циркового представления я уплатил деньги, и мы получили фотографию.

Иногда, глядя на неё, я вспоминаю о вольно текущей реке Нил, о её поросших высокими пальмами островах, о белых цаплях, голенасто вышагивающих по отмелям.

Несчастный аллигатор с заклеенным ртом смотрит на меня с твоих рук, словно хочет о чём‑то спросить…

АЛЫЕ ПАРУСА.

Один человек, одинокий, с детства и до смерти бедствовавший, вымечтал сказку.

Человека с измученным лицом вечного узника звали Александр Грин.

Сказка называется «Алые паруса».

Это очень нежное, может быть, одно из самых нежных произведений мировой литературы.

Мама пересказала тебе эту историю. Скоро ты и сама прочтёшь.

А я, наверное, уже не смогу её перечитать.

С некоторых пор между мной и этим любимым произведением встала завеса пошлости. Повсюду стали появляться дрянные кораблики с пластиковыми алыми парусами. Сначала в витринах магазинов, потом в школах, в летних лагерях для детей, затем   —   на вывесках пивных. С экрана телевизора про алые паруса запели певицы. Жеманно закатывая глазки и зачем‑то вихляя задом, без конца орали припев: «Алые паруса! Алые паруса!..» Словно им в попу выстрелили.

Обратно к первоисточнику сквозь эту завесу дряни мне уже не пробиться.

Недавно увидел в морском заливе виндсёрфинг с алым парусом, рвущийся к горизонту. Даже сердце защемило.

АМФОРА.

Этот длинный сосуд с широким горлышком пролежал на морском дне среди обломков колонн несколько тысячелетий.

Рождались и умирали поколения людей. Землетрясения и войны потрясали землю.

Амфора покоилась на дне.

Когда подводными течениями изнутри вымывало песок, в ней селились осьминоги, называемые в этих краях октопуса- ми. Снаружи к её стенкам присасывались колонии моллюсков.

Что хранили когда‑то в ней древние греки   —   неизвестно. Может быть, зерно, может быть, вино. Или оливковое масло. Как амфора очутилась на дне? Думаю, не в результате кораблекрушения. Иначе подобных амфор было бы вокруг неё много. А она лежала в одиночестве.

До тех пор, пока её не заметил, проплывая в акваланге, житель прибрежного городка. Ныряльщику стоило большого труда вытянуть из зыбучего песка тяжёлое женственное тело амфоры и в объятиях дотащить до дома.

Амфора высохла. Ее поставили в передней у порога. Всунули В горло трости II ЗОНТИКИ.

Прошли годы.

Волею судьбы в этом опустевшем старинном доме поселился я.

Каждый раз, выходя из дома, или входя в него, я видел ам- фору.

Однажды вечером, когда было особенно одиноко, я вытащил из амфоры зонты и трости, взял её на руки, перенёс в комнату и поставил на стол.

Обнял. Приблизил к глазам.

Разглядел узорчатые шрамы от присосавшихся когда‑то к её телу ракушек, полустёртую охру угловатого орнамента на крутых боках ниже горлышка и остаток какой‑то надписи, где можно было разобрать лишь одно слово   —   хронос. Время.

АНГЛИЙСКИЙ ЯЗЫК.

Так или иначе, приходилось или подыхать с голода, или все‑таки заставить себя отыскать магазин, чтобы купить хлеб и другие продукты.

Всю ночь после прибытия на этот греческий остров я листал привезённый с собой из Москвы самоучитель и словарь английского языка. К утру я уже был уверен, что запомнил несколько десятков слов. В уме составлял из них необходимые фразы.

«Ай вонт ту бай уан батон брэд» — я хочу купить один батон хлеба.

Все же было страшновато выйти из предоставленного в моё распоряжение старинного пустого дома. Первый же день в чужой стране, где говорят на своём, греческом языке и уж конечно на английском, раз они каждое лето обслуживают туристов. В поисках магазина наугад спускался по крутизне улочки. Проклинал судьбу за то, что учил в школе не английский, а немецкий. Некоторые прохожие доброжелательно кивали мне. Один старик что‑то сказал. Невидимая стена отделяла меня от населения этого приморского городка.

«Ай вонт ту бай уан батон брэд», — все повторял я про себя.

Наконец заметил стеклянную витрину, где в плетёных корзинах навалом лежал хлеб. В глубине помещения за прилавком виднелся продавец в белой куртке.

Я робко отворил дверь магазинчика.

Кроме продавца там не было никого. Хмурый, усатый человек в очках вопросительно посмотрел на меня, задал какой‑то вопрос.

Я замер. Понял, что забыл свою фразу. И, чтобы скрыть замешательство подошёл к прилавку, стал рассматривать выложенные в вазах сухарики и пирожные, судорожно пытаясь вспомнить…

Мое молчаливое присутствие становилось всё более неприличным. Продавец забеспокоился, со звоном защёлкнул ящичек кассы, где хранятся деньги. Этот звук привёл меня в чувство.