Помоги проекту - поделись книгой:
— Three thousand.
Артур увидел, как улыбка медленно сходит с лица девушки. Она подняла стеклянную крышку, достала браслет, протянула. Артур повертел в руках изящное изделие.
— Good[80], — он вынул из кармана куртки бумажник.
Девушка положила браслет в пакетик, пакетик в красивую цветную коробочку. Крест–накрест обвязала её красной ленточкой с бантом.
Артур чувствовал себя так, будто изменил ей с другой, с Лючией. Он думал о том, что вот наступил новогодний праздник, а она — сколько ей лет — восемнадцать? — все в том же чёрном платье, разве что бархотку надела. Деваться на острове, особенно зимой, некуда. Разве что зайдёт вечером в бар с подружками, если они есть, выпить по бокалу кока–колы, заказать мороженое.
Он достал из отощавшего бумажника банкноту в пять тысяч драхм, подал, спросил:
— What's your name?[81]
— Элефтерия, — она подсела к кассе, выдвинула ящичек с деньгами, чтобы отсчитать сдачу. Потом встала, вернула банкноту обратно. Жестом объяснила — на сдачу не хватает.
Артур стоял в растерянности. Все оставшиеся у него деньги состояли из таких же бумажек. В одной руке у него была коробочка с браслетом, в другой — банкнота.
— Wait for me![82] — девушка выхватила её и выбежала из магазинчика на набережную.
Артур положил покупку на столик у кассы. Прошёлся вдоль прилавков и стен, завешанных циновками и картинками, опять подивился безвкусице сувенирной продукции.
Послышался топот. Дверь распахнулась. В магазин, задыхаясь, вбежала толстая тётка в кофте, длинных, как ботфорты, сапогах. За ней — зарёванная Элефтерия. Левая щека её была красная от пощёчины.
Тётка быстро обошла магазин. Первым делом осмотрела прилавок с драгоценностями, кинулась к кассе, выдвинула ящичек, стала дрожащими пальцами пересчитывать лежащую там наличность. Элефтерия стояла рядом с Артуром. Пальцем оттягивала от шеи узкое кольцо бархотки.
Тётка подозрительно уставилась на Артура. Тот поднял руки вверх. Мол, обыскивайте меня. И тут он увидел мокрые каштановые глаза девушки. Они смеялись.
Тётка вынула кошелёк из кармана кофты, сунула ему сдачу — две купюры по тысяче драхм. Артур взял свой пакетик, шагнул к Элефтерии.
— Эвхаристо, девочка. Happy New Year![83] … По набережной дошёл он до бара «Neos cosmos», где на тротуаре за столиками в тёплых лучах предновогоднего солнца праздно сидели завсегдатаи. Отыскал свободный стул. Из бара с чашечкой кофе на подносе выбежал Дмитрос. Переставил её на стол.
— What do you want, Arturos? Whisky? Jin? Tonic?[84]
— Nothing. Thank you.[85]
Он знал: Дмитрос платы за кофе
Солнце висело над тёмными гребнями хребта, полукругом вздымавшегося над амфитеатром городских крыш. Артур знал: пока он, не торопясь, выпьет свою чашечку кофе, солнце уйдёт за хребет, туда, на запад, где живёт Лючия, сразу грянет вечер. Вдоль набережной затеплятся фонари, и ему предстоит идти к своему Дому мимо церкви, мимо булочной… Он почувствовал себя разбитым, выброшенным на отмель чужого моря, чужой жизни, где для него — ни надежды, ни будущего.
Оттягивал время, изредка отпивал из чашечки быстро стынущий кофе. И воздух становился прохладным, промозглым.
Завсегдатаи начали вставать из‑за столиков, расходиться к своим припаркованным здесь же, у бровки тротуара, автомашинам и мотоциклам.
Артур медлил сделать последний глоток. Вдруг он обратил внимание на то, что взоры всех обратились на него.
Кто‑то сзади схватил Артура за плечи, поднял со стула, развернул к себе, прижал к меху накидки, пахнущему духами.
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
Красный «фиат» вырвался из погруженного в сумрак города, одолел перевал, где светилась неоновыми лампами бензозаправочная станция, и покатил вниз.
Здесь было ещё светло. Заходящее солнце озаряло холмы, мелькающее в разрывах между ними море с далёкими островами.
С того момента, как Лючия подъехала к столикам бара, как на глазах у всех втолкнула Артура в свою машину, она не произнесла ни слова.
Стараясь не смотреть в её сторону, он все‑таки видел сведённые к переносице брови, видел решимость, излучаемую этим красивым породистым лицом. «До сих пор ничего о ней толком не знаю, — думал Артур. — И не надо. Существо иного мира, итальянка. Читает Маяковского. Подобрала меня…»
В эту минуту он с беспощадной трезвостью осознал: во всём мире у него никого нет — ни одного человека, кому он был бы по–настоящему дорог. После гибели духовного отца и Анны — никого. Кроме этой загадочной женщины.
Подъехали к вилле. Лючия открыла парадный вход. Пропустила Артура вперёд себя. Заперла дверь. Молча поднялась за ним в его комнату.
И первое, что он заметил, — поднятую крышку секретера, на котором, вынутая из папки, лежала его рукопись. Тем временем Лючия достала из сумки связку ключей, подошла к стеклянной двери на терраску, демонстративно заперла её, включила в комнате свет и все с той же решимостью сказала:
— Я прочитала, чем ты сейчас занят. Ты должен это делать. Не лечить дам на острове. Не ходить в бары. Я не дам тебе стать никаким. Я даю тебе все, но ты должен дать миру, что можешь только ты. Ночью кончила твою книгу. Эти две смерти потянули тебя вниз. Так тебе нельзя. Пока я есть с тобой… — Она повернулась к двери.
У Артура перехватило горло. Догнал её, протянул вынутый из кармана куртки свёрток, обвязанный красной лентой.
— Лючия, это вам.
Взяла подарок, вышла. И тотчас Артур услышал как щёлкнул ключ. Она заперла его. Со всех сторон.
Подсел к секретеру. Стал перечитывать страницы рукописи. С самого начала старался читать глазами Лючии. Машинально нашарил авторучку. Многое из того, что казалось ясным, понятным ему, не могло быть понятным такому читателю, как Лючия. Читателю с Запада.
Артур забыл о времени, о том, где находится. Не успел он отредактировать и четверти написанного здесь, на острове, как заскрежетал ключ. Дверь отворилась.
— До Нового года остался один час, — сказала Лючия, входя в комнату и приближаясь. Она переоделась. На ней было праздничное золотисто–белое, сильно декольтированное платье на длинных бретельках, подчёркивающее красоту плеч. Платье было в смелых разрезах почти до бёдер. При каждом шаге ноги её то показывались чуть не во всю длину, то скрывались. На голой руке выше запястья уже посверкивал витой серебряный браслет с тремя дельфинчиками.
Она подошла вплотную, нагнулась над ним, увидела разбросанные листки рукописи, вынула авторучку из его пальцев.
Артур отодвинулся вбок вместе со стулом. Вопросительно взглянул снизу вверх. В этот раз её чёрные волосы были высоко подняты надо лбом и подколоты сзади черепаховым гребнем.
— Пойдём, — сказала Лючия. — Новый год. Остался один час.
Он встал, мельком увидел себя и её отражёнными в зеркале. Рядом с этой королевой, красавицей выглядел оборванцем. Она перехватила этот взгляд.
— Тебе есть другая одежда.
Но Артур шагнул к своей сумке, вытащил чистую, правда, мятую синюю рубаху с погончиками, которую не надевал с Москвы.
— Нет! — Лючия вырвала из его рук рубашку, бросила поверх сумки. — Иди. Дам другое.
— Ничего не надо. Не хочу, чтоб меня запирали. Я уважаю ваши условия. Клянусь, буду их соблюдать. Прошу прощения за вчерашнее… Но я тоже не могу без свободы. Один русский поэт пьянствовал, вёл беспутную жизнь, и какой‑то врач уха, горла, носа, ну отоларинголог, желая добра, запер его в своей квартире, чтоб тот работал, писал. Поэт прожил там несколько дней, а потом разбил окно, выпрыгнул со второго этажа, убежал, оставив записку: «Целую в ухо, горло, нос»…
Лючия засмеялась. Впервые услышал он её смех.
— Разве ты сможешь убегать? От меня? Когда читала книгу, поняла: душа твоей матери, когда она умерла, стала жить во мне… Ещё есть время, можешь быстро мыться. Хочешь?
Он схватил рубаху, пошёл вниз, в ванную.
На пуфике под вешалкой с полотенцами лежала аккуратно сложенная стопка одежды в фирменных пакетах — синие вельветовые джинсы, белая в синюю полоску рубаха, майка, трусы, носки. Под пуфиком находились новые кожаные тапки.
Он стоял под струями душа, натирал губку душистым мылом «Camey», в панике думал о том, что Лючия забирает над ним власть, вбила себе в голову, что является как бы матерью… «Вдруг сумасшедшая? — подумал он, намыливая тело. — Что ей от меня надо? С меня же взять нечего. Перешла на «ты». Когда, в какой момент это началось?» Пытался вспомнить и не мог.
Всё оказалось впору. Только рубашка — великовата.
В дверь постучали. Приглаживая волосы взятой с подзеркальника щёткой, отодвинул задвижку.
— Ещё это забыла, — Лючия протянула галстук. Атласно–синий с широкой красной полосой поперёк.
— Спасибо. Почти никогда не ношу галстуков. И вообще — спасибо за всё это.
— Нет. Я прошу. — Стоя на пороге ванны, она перекинула галстук через его шею, заправила под воротник, повязала широкий узел, подтянула.
У Артура поплыло перед глазами от её голых до плеч рук, низкого выреза золотисто–белого платья. Отшатнулся.
— Лючия, мне выпало достаточно испытаний. Может, слишком много. Ещё не хватает испытывать Эдипов комплекс, раз вы считаете себя моей матерью… Если можно, больше не прикасайтесь, не надевайте на себя такую одежду. Я вас уважаю, люблю, но я человек, мужчина, может полуживой, — все же мужчина. Прошу вас, ради Христа.
— Я не верю в Бога. — Она улыбнулась, оглядела Артура с головы до ног. — Можешь быть шармером!
Нежно взяла под локоть. Артур снова отшатнулся. Тогда она решительно ухватила его за руку, повела в гостиную, откуда раздавалось «Аве, Мария».
Здесь было полутемно. Только в углу перемигивались цветные фонарики на украшенной сосенке, да горели две высокие свечи в шандале, стоящем на уже сервированном столе. Засветился экран телевизора — перед публикой, заполнившей какой‑то громадный зал, пел Лучано Паворотти. За его спиной хор девочек ангельскими голосами подпевал «Аве, Мария».
Артур сел за стол напротив телевизора. И Лючия села рядом, слева. Чуть потрескивали розовые свечи.
Вдруг спокойно и чисто стало у него на душе. В голове как бы само собой отчётливо прозвучало: «Бог привёл тебя сюда, чтоб ты привёл эту женщину к Богу».
До Нового года оставалось пять минут.
…Артур видел землю, затерянную среди мириадов звёзд, себя, сидящего за этим столом в Греции… Забытое ощущение тайны, непостижимости путей, по которым Господь ведёт человека, вошло в него с такой силой, что, когда Лючия попросила открыть шампанское, он с изумлением посмотрел на неё.
— Где сейчас был, в России? — спросила она.
Артур отрицательно покачал головой. Откупорив тяжёлую бутылку, разлил пенящуюся жидкость в два высоких бокала.
— Теперь всё будет хорошо. — Лючия подняла бокал.
…По телевизору гремела музыка. Показывали новогодний фейерверк в Афинах, ёлку в Нью–Йорке, иллюминованную Триумфальную арку в Париже.
— Можно переключить на Россию?
— Разница времени. Там уже всё прошло! Лучше смотри! — Лючия подняла его, достала из‑за сосенки телескопическое удилище из стеклопластика и брезентовую сумку с широким ремнём, где оказалась катушка к удилищу и набор лесок, и большие поплавки, и крючки с поводками, и грузила…
— Все так? Не знаю, как выбирать такие предметы. Выбирал хозяин магазина Пасхалис.
— Так! Теперь, наверное, смогу приносить к столу свежую рыбу. Спасибо!
— Значит, тебе это хорошо? Правда? И мне твой браслет хороший. С Новым годом! — она протянула навстречу левую руку со сверкающим витым браслетом.
Он взял её, не смея поцеловать. И тогда Лючия сама поднесла ладонь к его губам.
— Все хорошо, — снова услышал он и почувствовал, как пальцы прижались к его рту.
Поцеловал. Вопросительно посмотрел в карие, сверкающие глаза. Она выдержала взгляд.
«Провоцирует. Проверяет, — подумал Артур. — Ещё один такой экзамен не вынесу».
— Все‑таки можно посмотреть Россию? — спросил он, возвращаясь на своё место к столу.
— Думаешь, это сейчас надо? Будет как вчера. — Она выключила телевизор. — Думаешь, та женщина, какая по–русски пела и плакала, она эмигрант из Советского Союза?
— Конечно.
Без светящегося экрана в гостиной стало совсем сумрачно. Только, чуть потрескивая, горели в шандале свечи.
— Не мучай себя. Открыла секретер, прочитала, что пишешь о России. Не надо быть сердитым. Россия теперь кладбище. Нельзя всё время думать о кладбище. — Она погладила Артура по ещё не просохшим волосам. — Должен жить как первый раз. Ты понимаешь? Новая жизнь.
— Лючия, пусть у меня там появились могилы самых близких людей, Россия — не кладбище. Вы не правы.
— Я тоже! Тоже, как ты пишешь, обязана всем этой твоей стране. За то, что, итальянка, существую в Греции. Одна на этом острове, между этих людей. Как пауки сидят в шопах и банках, ждут, когда будет лето и будут туристы… — Она налила Артуру и себе шампанского, взяла свой бокал, откинулась на спинку стула, закинула ногу на ногу. — Ты спрашивал, почему знаю русский. А почему одна, почему схватила за тебя, как за то, когда гибнут в океане, как это?
— Спасательный круг. Нет. Это я тону, Лючия.
— И ты. И я. Весь мир, — она выпила свой бокал и, поставив его на стол, снова пригнулась к Артуру. — Что вы с Горбачевым сделали в своей стране? Лишили надежды весь мир.
— Я не коммунист. Никогда им не был.
— Читала твою книгу. Формально не был. Разве твоя молодость не надеялась? Сталин, КГБ извратили Маркса, да. Но это не значит, что надо было отказаться, объявлять утопией, становиться как все. Предали всех честных в мире. Браво! Понимаешь, что сделали?
— Лючия, неужели вы коммунистка?
— Да. Была такой. Но ушла из итальянской компартии, когда прочитала Солженицына, когда у вас все это открыли, ушла со многими тысячами… Философ Сенека сказал: «Когда не знаешь, куда плыть, любой ветер не будет попутный». Мир потерял вектор. Это всемирная катастрофа. Вы виноваты! Теперь угадал, отчего знаю русский?
Стало слышно, наверху звонит телефон. Артур поднял взгляд на Лючию.
— Пусть звонят, поздравляют. Это или Филипп, или Италия. Не с чем поздравлять… Поставила на автоответчик, запишет. Телефон смолк. Тут же зазвонил снова.
— Безумная, мучаю тебя, прости. Голодный, — она принялась перекладывать ему на тарелку закуски. — Читала до конца твою книгу, поздно проснулась, тебя нет. Думала — вчера конфликт, ушёл совсем. Смотрю: сумка в твоей комнате, в секретере — что пишешь. Села, прочитала. Ешь. Пер фаворе, пожалуйста! — Лючия снова откинулась на спинку стула. — Сегодня много думала, потом искала тебя, была в доме Манолиса — закрыто. И тогда решила: если найду, если вернешься… Решила тебе в подарок…
Поделиться книгой: