Patrida

Когда кофе был сварен, она села рядом на диванчик, разлила ликёр в рюмки.

«Из‑за вас не спала ночью. Прочитала больше половины вашей книжки. До того места, где написано, как умерла мама. Действительно так было?»

«Действительно так».

Вдруг мгновенным жестом погладила по голове.

…Шагая сейчас по влажному, плотному песку мимо комков гниющих водорослей, Артур вновь услышал горьковатый запах духов.

Тогда в гостиной он стал рассказывать о своём духовном отце, о том, как тот погиб, о внезапной смерти Анны. Лючия слушала молча. Лицо её сделалось таким же хмурым, как в момент их знакомства на ночном шоссе.

А он, словно прорвало, продолжал, рассказывал, одновременно с ужасом думая: «зачем я это делаю, она теперь знает обо мне все, я о ней в сущности — ничего.» Об одном не сказал — об угрозах. О том, что его хотят убить.

…Зеркало залива сверкало под солнцем. Отсюда всё, что происходило с Артуром там, в России, в Москве, показалось ему невероятным. Он шёл, временами подбирал валяющиеся на песке веерообразные плоские ракушки с кремовой окантовкой, думал о том, что случилось вчера вечером.

Лючия повела его звонить из своей рабочей комнаты. Дозвонился в Москву приятелю, которого поселил на время своего отсутствия в квартире, сообщил ему номер телефона Лючии. Потом звонил в ту же Москву — Вадиму. Потом в Пирей — Манолису. Позвонил Фанасису. И опять нарвался на Маго. Та, конечно, заинтересовалась, почему это у него новый номер. Артур притворился, что не понял её английской речи. Тогда Маго напустилась с просьбой полечить какую‑то Сюзанну, страдающую от вегетативно–сосудистой дистонии и низкого давления.

В правилах Артура Крамера было — никому никогда не отказывать. И он согласился.

«Только пусть не в моём доме, — негромко сказала стоящая рядом Лючия. А когда положил трубку, усадила в кресло, сама села спиной к окну и деловым тоном сообщила. — Из того, что видела в доме Манолиса, я поняла: вам действительно не надо возвращаться туда. Тут тепло. Вам не надо думать ни о чём, кроме того, что пишете. Подождите! Не надо перебивать. У меня в банке почти двадцать семь миллионов долларов. Здесь, на острове, отель, который даёт прибыль. И ещё — ферма. Филипп — мой управляющий. Имею ещё один дом — в Италии, под Бергамо, в горах. Я его сдала. У вас не будет никаких проблем».

«Почему же? Я — мужчина. Не могу жить за ваш счёт».

«А если б я была ваша мама? Что я младше — не значит. Понимаете? Вы должны это понимать. Может быть, то, что вы здесь, для меня тоже хорошо. Понимаете?»

«Не очень».

«Потом». — Она бросила взгляд на висящие над книжным шкафом часы, встала.

Поднимаясь с кресла, Артур вдруг увидел за стеклом книжного шкафа знакомый с детства красный том.

«Неужели это Маяковский?»

«Вы не любите? Теперь не модный?» — Брови её, чёрные, атласные сердито сошлись над переносицей, глаза сузились.

«Ох, Лючия… Не только люблю — обожаю. Многим обязан, как поэту, как человеку. Между прочим, знал его мать. Прочтёте об этом в моей книге».

Когда спускалась впереди по лестнице, на миг обернулась. И пошла дальше вниз. Постукивали по мрамору ступенек тонкие каблучки туфель с перепонками.

…Вспомнив про эти туфельки, он приостановился. Справа сверкал залив, слева за широкой полосой пляжа торжественной, баховской фугой вздымались горы. «Наверное, проснулась, — подумал Артур. — Пришла позвать завтракать. Меня нет. Подумает — опять поплыл. Будет беспокоиться». Он чуть было не повернул назад. Но вспомнил, что произошло вчера вечером, когда под наряженной сосенкой вместе смотрели «Новости» российского телевидения. И снова зашагал вдоль воды.

…Новости были как новости. Сплошной «катарсис и апокалипсис». Лючия сбросила туфли, сидела, поджав прикрытые пледом ноги, в углу короткого дивана. И он сидел на диване, счастливый от одной только близости с ней, доверчиво устроившей его рядом, чувствовал, как взгляд Лючии переходит с его лица на экран и опять на его лицо, следит за реакцией на то, что сообщает московский диктор.

Очередная свара в правительстве, очередная забастовка шахтёров Воркуты и Кузбасса, железнодорожная катастрофа под Хабаровском, новое падение рубля по отношению к доллару. Показали короткий сюжет про начинающего фермера: пожилой человек вместе с женой месил в резиновых сапогах грязь со снегом — таскали в коровник охапки сена. Возник магазин «Детский мир», продажа ёлочных украшений… Прогноз по Москве был — минус три–пять градусов, дождь со снегом, на дорогах гололедица.

Лючия перегнулась с дивана, взяла со стола пульт дистанционного управления, переключилась с российского на один из греческих каналов. Здесь шла предновогодняя шоу–викторина. В ярко освещённом зале трое претендентов на приз — две женщины и один мужчина — поочерёдно отвечали на вопросы разбитного ведущего, окружённого эскортом невероятно красивых ассистенток, похожих на тропические цветы. Потом претенденты поочерёдно бросали мяч в баскетбольную корзину. Каждому давалось по пять попыток.

«Он говорит, теперь каждый из них должен спеть какую‑либо песню про Новый год, — перевела Лючия. — Один куплет».

Артуру показалось, что она зорко следит за его реакцией на крупные планы красоток.

Одна из претенденток, закинувшая в корзину пять мячей из пяти, уверенно запела греческий новогодний шлягер, который уже месяц звучал по телевидению и радио; второй претендент, мужчина, оказалось, был профессиональным певцом. Под аплодисменты ассистенток он исполнил начало арии из оперы Верди. Затем настала очередь третьей претендентки — немолодой, чернявой. Помедлив, она дрожащим голоском запела по–русски: «В лесу родилась ёлочка, в лесу она росла. Зимой и летом стройная…» Вдруг заплакала.

Артур отвернулся от экрана, уткнул лицо в ладони. Лючия выключила телевизор. «Что сделали с вашей Россией? Но ты не можешь быть виноват. Не ты виноват, не ты, мой мальчик…»

«Я не мальчик», — проговорил он и услышал: наверху звонит телефон. Требовательно, длинно. Лючия стала торопливо надевать туфли, никак не могла что‑то на них застегнуть.

Артур опустился на ковёр, затянул узкий лакированный ремешок на одной ноге, на другой и, потеряв голову, начал покрывать поцелуями тёплые колени.

«Matto!» — резко оттолкнула, ударила по щеке, быстро пошла к выходу из гостиной, обернулась, крикнула напоследок: «Чтобы боялась, хочешь? Утром будем говорить!»

Потом, поднимаясь к себе, услышал, как она запирается изнутри в своей спальне, как щёлкает замок.

…Над оконечностью скалистого мыса, отделяющего его от города, кружились чайки. «Эгей–я, эгей–я!» — хрипло кричали они. Артур подумал, что древние греки поэтому и назвали море — Эгейским.

Оскальзываясь, он взбирался по крутой тропке среди камней, жалел о том, что разбивает ботинки, а привезённые с собой, ни разу не надёванные кроссовки, бесполезно валяются в том доме, куда сейчас он стремился, будто в собственный.

Оказавшись наверху, он увидел перед собой кладбище. Неогороженное. На покрытых мраморными плитами могилах были выбиты даты — девятнадцатый, начало двадцатого века. Сосны и кипарисы стояли недвижным караулом.

Артур сел на одну из мраморных скамеек, вытянул усталые ноги. Впереди синело море, слева виднелись белые стены и красные крыши сползающего к заливу города, справа тоже сверкал залив, тонкой чёрточкой виднелся мыс, где стояла одинокая вилла Лючии.

«Господи, хорошо бы умереть и быть похороненным здесь, — подумал Артур. — Иисусе Христе, не лови меня на слове, пожалуйста. Но если придётся умереть — в самом деле телу моему хотелось бы лежать вот тут. До Страшного суда. А уж там — Твоё право сослать меня в ад. Господи, после смерти Анны я не был ни с одной женщиной, Ты знаешь. Ты не искушал соблазном, и страсть оставила меня. Мучилась душа, но плоть не мучилась. Думал — так Ты мобилизуешь, чтобы душа готовилась к переходу из этого мира в другой, не отвлекалась… Я чуть не на тридцать лет старше Лючии. Избит жизнью. Все сердце в синяках. Её руками Ты даришь мне возможность спокойно дописать всё, что должен дописать. Даришь это море, горы. Так дай сил устоять против соблазна. Иначе все разрушу. Если уже не разрушил».

С кладбища он пошёл по дороге, которая вывела к горному шоссе, вливающемуся в лабиринт улиц. Нужно было спуститься по этим улицам почти к самой гавани. Она видна была со всеми её кораблями, казавшимися отсюда игрушечными.

Минут через двадцать он уверенно вышел к дому.

Время подходило к одиннадцати. Он достал в холодильнике последний кусок мягкого сыра, отрезал от подчерствевшего батона несколько ломтиков и, сделав бутерброды, отправился с ними по наружной лестнице в верхнюю комнату.

Здесь, как обычно, было светло и холодно. Артур включил обогреватель. Потом вскипятил воду, заварил чашку растворимого кофе и только уселся за стол, непривычно пустой без бумаг, как в дверь постучали. Резко, требовательно.

Пришли те, кто и должны были прийти, — Маго со своей несколько испуганной подругой Сюзанной. Хотя Артур в первую секунду понадеялся, что это примчалась за ним Лючия.

— Не раздевайтесь, холодно, — предупредил он, забыв на миг, что на острове, кроме Лючии, никто не понимает по–русски. — Very cold, ladies.

— О! Coffee! — воскликнула Маго. — I'd like some coffee![68]

Она увлекла Сюзанну к столу. Артур заварил ещё чашку кофе, и они мигом выпили его, уничтожив заодно и бутерброды с сыром.

Артур жестом попросил Сюзанну подняться со стула. Рано поблекшая, болезненная женщина робко следила за движением его ладони.

Ладонь проскользила близ головы, лица, плеч пациентки, и в мозгу Артура возникла уверенная, неколебимая мысль: Сюзанна вянет, умирает. Вегетативно–сосудистая дистония, пониженное давление, о чём говорила вчера по телефону Маго, лишь внешне выраженное следствие какой‑то причины. Вовсе не медицинского характера. Артур оглянулся на Маго, Накинув на плечи манто, она сидела у стола, с любопытством таращилась.

— Will you, please, go out into the street to wait for your friend?[69]

Маго вышла. Она была явно недовольна.

Артур быстрыми, привычными движениями снизу вверх вдоль позвоночника несколько поднял кровяное давление Сюзанне.

Веснушчатые щеки её чуть порозовели.

Артуру было мучительно трудно задавать ей вопросы на английском, вникать в ответы. Но он знал, что пациент должен осознать причину своих недомоганий, болезней. Одно только такое трезвое осознавание уже продвигает человека на более высокий уровень бытия и одновременно — к выздоровлению.

В конце концов он уяснил, что Сюзанна семь лет назад приехала сюда на остров в качестве туристки из Голландии, из Амстердама, где она благополучно жила с отцом, матерью и сестрой. Познакомилась здесь с греком — владельцем большого катера, совершила романтический «Pirates' cruise» вокруг острова. Грек соблазнил её. Узнав, что отец Сюзанны — хозяин крупной фабрики сигар, прилетел в Амстердам. Кончилось пышной свадьбой. Она переехала на остров. Родила двух девочек. И муж полностью потерял к ней интерес. Она целыми днями с детьми. Муж летом катает туристов, зимой пьёт и играет в покер где‑то в таверне.

— Не gives me money. That's all[70], — глаза у неё стали злые, мстительные.

Ну, что мог Артур ей сказать, посоветовать? Немедленно разводиться? Хватать детей, возвращаться к маме и папе в родной дом, на родную голландскую почву? Нет, это не было выходом. Если такая как есть сейчас, — поблекшая, болезненная, она не представляет интереса для собственного мужа, кому она будет интересна там? Да ещё обременённая двумя дочерьми… «Нет внутренней жизни. Не развилась как личность. Мария — личность. Лючия — личность. А эта как ребёнок. Чистый лист. Да и то, бывают дети — готовые, сформировавшиеся личности с интенсивной духовной жизнью». Вспомнилась девочка Ая, которую когда‑то он спас от саркомы в среднеазиатском посёлке «Оазис».

— Susann, — сказал Артур. — You are a clean sheet of paper.[71]

«Что с того, что я сейчас нормализовал её давление? — беспомощно думал Артур. — Вернётся в дом — вернётся вся её ситуация с гулякой мужем. Снова будет его осуждать».

«Осуждать…» — как эхо повторилось в мозгу. Но это были уже не его, Артура Крамера, мысли, не его голос: «Никого не осуждайте — и вас не осудят, потому что каким судом судите, таким осудят и вас…»

«Не прощает мужу, не попыталась спасти его силой любви, не чувствует за собой и своей вины… Но как объяснить? На каком языке? Объясняй хоть русскому по–русски — не всякий поймёт».

И тут вспомнилось Артуру: много лет назад духовный отец в ответ на его вопрос: «Как? Каким образом вы, не задумываясь, мгновенно даёте всегда верные советы тысячам людей?», тот сказал: «Откройтесь Богу — поймёте.»

Артур перекрестился. Руки потянулись вперёд, легли на плечи Сюзанне. Он молил Бога о том, чтоб Он помог этой женщине простить своего мужа, спасти его душу.

Сюзанна тревожно смотрела. Вся напряглась. Артур с силой сжал её плечи. То, что она не понимала русских слов, в данном случае не имело значения.

Кончив молиться, спросил:

— What Russian writers do you know?[72]

Выяснилось, что Сюзанна не читала ничего. Но Дома, в Амстердаме, есть «Преступление и наказание» в переводе на английский.

— Can you get the book from there?[73]

— Yes, I can.[74]

— Fine. Read it for beginning. Aren't you dizzy?[75]

— No, thanks.[76]

Он отпустил её и, выйдя на узкий балкончик, увидел Маго, которая ходила взад–вперёд у синей «Альфа–ромео». Накинулась на вышедшую из калитки Сюзанну, стала ей что‑то выговаривать.

Подруги уселись в машину, уехали.

«Ходят в мехах, может быть, наших, русских», — подумал Артур. Он уже хотел было вернуться с балкончика в холод комнаты, чтоб выпить наконец хотя бы чашку кофе, как поблизости послышался протяжный крик:

— Мандаринья! Мандаринья!

Из‑за угла вышел худой, чернокудрый мальчик, лет четырнадцати, с перекинутой через узкое плечо длинной, чуть не до земли, сеткой, набитой мандаринами.

— Мандаринья! Мандаринья! — вопил он, оглядывая окна и балконы окрестных домов. — Мандаринья!

Он был бос, этот уличный торговец. Шлёпал грязными ступнями по каменной мостовой, наверняка холодной. В конце концов, было 31 декабря. И джинсы его пестрели неумело пришитыми заплатами. Столкнувшись взглядом с Артуром, снова завопил:

— Мандаринья!

— Момент! — крикнул Артур. Показал жестом, чтоб тот вошёл в калитку.

Движимый благочестивым порывом, Артур сбежал по лестнице, отпер нижнюю комнату, пригласил подростка войти. В передней тот скинул с плеча тяжёлую ношу, опустил на пол, потёр натруженную ключицу.

— Цыган? Рома? — спросил Артур.

— Рома, — угрюмо кивнул подросток.

Артур кинулся в комнату, достал из‑под тахты московские кроссовки, подумал: «Если великоваты, наденет толстые носки. По крайней мере не будет бос». В передней протянул кроссовки мальчику.

— На. Present.

Тот схватил их. Поднёс к глазам. Внимательно осмотрел. И вдруг отшвырнул в сторону.

— «Adidas»! — требовательно сказал цыганёнок. — «Adidas»!

И, взвалив через плечо сетку, вышел.

— Вот гусь! Подавай ему только фирму! — с невольным восхищением пробормотал Артур. Он поднял с пола кроссовки, закинул их обратно под тахту. Потом вспомнил о собственном дереве, вышел во дворик. Подобрал пять мандарин, упавших на землю за время его отсутствия.

Пил в нижней комнате кофе, заедая его мандаринами, и думал о том, что здесь он свободен, а знакомство с Лючией лишило его встреч с людьми, свободы.

«Всегда за все материальное приходится платить свободой, — думал он. — Мне предоставили некий идеальный «Adidas» жизни. Не имею инстинкта этого мальчика, его тяги к вольности, сразу купился на доброту, на тепло. Чего уж там, жалею теперь, испугался… Сам виноват. Не смог принять правил игры».

То, что Лючия не стала его искать, не приехала за ним, свидетельствовало о том, что она, скорее всего, изменила решение поселить его в своей вилле.

Он запер дом. Пошёл вниз по своей узкой улице. Так или иначе, у него имелся повод ещё раз увидеться с Лючией — нужно было забрать бумаги, сумку с вещами. Но прежде всего он хотел купить для неё новогодний подарок. В конце концов, Лючия была ни в чём не виновата.

В витринах магазинчиков улыбались Санта Клаусы, стояли разряженные сосенки. Даже в гавани у входа на пирс для пассажирских судов мигала огоньками иллюминации увешанная игрушками сосна. И у церкви тоже.

А солнце светило. Чайки летали над мачтами зачаленных на зиму яхт, над стрелами кранов.

Ноги привели Артура к магазину «Souvenirs». Он решил приобрести для Лючии браслет с тремя дельфинчиками, если его ещё не продали.

Прямая, как стрела, девушка сидела на своём месте у кассы.

— Ясос, русос! — она встала. На ней было всё то же чёрное платье. Шею облегала чёрная узкая бархотка.

Артур прошёл прямо к прилавку, где находились ювелирные изделия. Ещё издали разглядел витой серебряный браслет с тремя дельфинчиками.

Девушка подняла руки, поправила в гладких волосах заколку в виде бабочки. И улыбнулась. Открыто. Давая понять, что рада его появлению.

— Happy New Year! What do you want, sir?[77]

— How much is it?[78] — Артур показал на лежащий пол стеклом прилавка браслет. — Three thousand?[79]