Помоги проекту - поделись книгой:
— Уходите! — завопил Артур. — Мне надо выйти, я без ничего!
Она взмахнула огромной махровой простыней, бросила на поручень яхты и пошла к лестнице.
У Артура зуб не попадал на зуб. Забравшись на причал, наскоро обтирался простыней, натягивал липнущую к влажному телу одежду, увидел: рядом на бетоне причала стоит бутылка виски «Джонни Уокер» с надетым на горлышко стаканчиком.
«Сумасшедшая жизнь», — подумал Артур, отправляя в глотку огненную жидкость. Ему зверски захотелось есть.
— Matto![65] — раздал ось над ухом.
Обернулся. Лючия стояла рядом. Одной рукой стягивала на груди отвороты пеньюара, другую протянула к стаканчику.
— Доброе утро. Что значит «matto»? Ругаете меня матом, нехорошими словами? — спросил он, наливая виски и ей.
— Matto — тот, кому надо быть в психиатрическом госпитале. Кто плавает, когда море только пятнадцать градусов тепла.
— Так ведь тепла же! — Он смотрел, как она пьёт. Не морщась. — Вообще‑то нехорошо пить, не закусывая…
Отдавая стаканчик, она твёрдо сказала:
— Не надо никогда воспитывать, учить. Не хочу. Не люблю. Контракт? Договор?
— Контракт, договор. — Он и сам терпеть не мог, когда его воспитывали.
Лючия дотронулась до его мокрых волос, сдёрнула с поручня яхты простыню, неожиданно сильным движением заставила пригнуть голову и стала энергично вытирать её.
— Matto! — приговаривала она. — Matto!
Отвороты розового пеньюара разошлись. Тугие груди увидел он, почуял их тёплый, нежный запах.
Лючия рывком прикрыла грудь. Отрывисто проговорила:
— Катастрофа. Надо идти в дом. — И быстро пошла к мраморной лестнице.
Артур поднимался за Лючией с полотенцем, бутылкой и стаканчиком, ругал себя: «серьёзный человек, добрый. Теперь выставит, отправит куковать обратно в мой холодильник… Да я теперь без неё помру».
Мраморная лестница привела к длинной застеклённой террасе с накрытым белой скатертью столом, стульями, тропическими растениями в кадках. Оттуда через внутреннюю раскрытую дверь вошли в комнату, видимо, служившую кабинетом. Лючия забрала полотенце, виски и стаканчик, велела ждать.
Оставшись один, он огляделся. Компьютер и телефон на письменном столе, беспорядочно заваленном бланками, бумагами, на правой стене несколько старинных портретов в богатых золочёных рамах. Книжный шкаф, полки со множеством книг, на корешках которых виднелись названия на греческом, английском, итальянском и русском языках. На другой стене, над диванчиком — вид Венеции с каналами, собором святого Марка.
Из глубины дома, снизу, вдруг послышались возгласы, какая‑то возня.
Обеспокоенный этим шумом, он раскрыл дверь в коридорчик. Как оказалось, тот самый, куда слева выходила дверь комнаты, где он ночевал. А из комнаты справа вышла Лючия.
— Не показывайте себя. На острове дураки, — сказала она и стала спускаться по ступенькам.
— Меня видел мальчик, — сообщил вслед Артур.
Она обернулась. Теперь на ней был синий пиджак с золотыми пуговицами, под ним блузка с высоким воротом, синяя юбка до колен.
— Не хорошо, — нахмурилась она. — Идём тогда вместе. Приехал Филипп и его жена Поппи.
«Будто я знаю, кто такие, — думал Артур, спускаясь вслед за Лючией. — Господи, не дай мне полюбить эту женщину. Пусть будет, как она решила…»
Дверь в гостиную была распахнута. В глубине её у широкого окна между диваном и тумбочкой с телевизором пожилой человек устанавливал в кадку с песком темно–зелёную сосенку. Ему помогала невысокая седая женщина. Тут же с включённым в сеть гудящим пылесосом вертелся мальчик — убирал мусор.
— Кукинарес! Сосна! Эвхаристо! — обрадовалась Лючия. Она расцеловалась с прибывшими, представила им своего гостя: — Кириос Артурос.
Те, как ни в чём не бывало, торопливо закивали, никак не выказывая своего удивления тому, что видят здесь постороннего мужчину, да ещё в домашнем тренировочном костюме. Только мальчик неприязненно глянул глубоко утопленными глазками.
Когда сосенка была, наконец, установлена, седая женщина, которую, оказывается, звали Пенелопой, а сокращённо — Поппи. увлекла всех на кухню, где на полу стояли плетёные корзины с яйцами, овощами, а на столе — блюдо с уже нарезанными отбивными.
Лишь во время завтрака Артур понял, насколько он проголодался. Делала салат Поппи, хлопотала у плиты Поппи, подкладывала всем лакомые кусочки Поппи. Почему‑то она уделила Артуру особенное внимание — порой своими руками брала с блюда маслину или кусочек нежной малосольной брынзы, вкладывала ему прямо в рот.
Видимо, здесь, в Греции, это считалось большой честью, признаком особого уважения к гостю.
Муж Поппи, Филипп, оказался бельгийцем. Грузно перегнувшись через стол, он поставил перед Артуром банку чёрного пива «Гиннес», сказал:
— I know you. You are a Russian writer and a fisherman, aren't you?[66]
— Yes, — улыбнулся Артур. Он заметил, что Лючии приятно это оказываемое ему внимание.
Хотя разговор вёлся на греческом, Артур понял: Филипп и Поппи, живущие где‑то на другом конце острова, являются дедушкой и бабушкой этого мальчика, которого звали Микаэл и за которым они приехали.
Микаэл с аристократической тщательностью орудовал ножом и вилкой и при этом не сводил с него недоброжелательного взгляда. «Ревнует», — подумал Артур.
Поппи сварила и подала в чашках пенистый кофе «капучино». К кофе был нарезан домашний пирог, начинённый свежей клубникой.
Они начали говорить о каком‑то отеле, какой‑то ферме.
Артур поблагодарил всех и поднялся к себе.
Он достал из сумки папку с бумагами, решительно подошёл к шведскому секретеру. Нужно было начать работать, не терять ни дня. Он знал: если находишься в процессе работы, даже один пропущенный день срывает ритм, потом долго приходится настраиваться.
Хотел откинуть крышку секретера. Она не поддавалась. Секретер был заперт.
С папкой в руках вышел на свою открытую терраску, только подсел к столику, как в комнату вошла Лючия, позвала:
— Надо идти прощаться. Они уезжают.
— Действительно надо? — спросил Артур, возвращаясь с террасы. — Хотел попробовать заниматься.
— Потом! — она забрала из его рук папку, положила на тахту. — Не сердитесь. Они мне как отец и мама.
Стояла перед ним в строгом синем костюме, а лицо было по–детски просящее, такое доверчивое, что стало видно, какой она была в юности.
Они сошли в гостиную, потом ещё одной мраморной лестницей спустились к выходу.
Микаэл, одетый в куртку и вязаную шапочку с помпоном, помогал бабушке и дедушке устанавливать пустые корзины в багажник чёрного «форда».
Поппи тотчас подбежала к Артуру, поднялась на цыпочки, поцеловала в лоб, что‑то произнесла по–гречески, показывая на шоссе.
— Приглашают в гости, — перевела Лючия.
— Эвхаристо, — поклонился Артур. Вдруг страшно ему стало оставаться с Лючией наедине. «Даже мальчишки не будет», — подумал он и шагнул к Микаэлу, протянул ему руку.
Мальчик секунду смотрел на неё, хлопая белесыми ресницами, затем пошарил в кармане своей куртки, подал на раскрытой ладони два прозрачных стеклянных шарика с голубым отливом.
— Браво! — сказала Лючия.
Старик Филипп, прежде чем сесть за руль, дружески похлопал Артура по плечу, тихо сказал:
— Sir! Luchia is a good woman.[67]
Через раскрытые сетчатые ворота Артур вышел вслед за машиной на край шоссе, помахал на прощанье рукой.
Сразу за лентой асфальта в мягкой дымке зеленели предгорья. Дальше плавно поднимались холмы, горы.
— В какую сторону город? — спросил он, когда пошли назад к вилле.
— Направо, — сказала Лючия, закрывая за ним ворота. — Вам надо в дом Михайлопулоса? Что‑то забыли взять?
— Он иногда звонит из Пирея. Ещё могут звонить из Москвы. Будут беспокоиться. И Фанасис с женой. Заходит Мария — та старая женщина. Кстати, вы с ней знакомы?
— Нет. Кто у вас там, в Москве? Почему здесь один?
— Один, потому что один.
Высоко над крышей виллы он увидел белую тарелку телевизионной антенны.
— Ваш телевизор принимает Россию?
— Да, — она впустила его в дверь, стала запирать её на замки и засовы.
Артур почувствовал себя в ловушке, спросил:
— А как же они вошли в дом, Филипп и Поппи?
— Имеют ключи сами. Я одна. Всё может быть, Когда зима, приезжают два раза каждый месяц.
— А летом? — он поднимался за ней по лестнице. снова видел перед собой струение очень длинных, чуть полноватых ног.
На площадке второго этажа Лючия обернулась:
— Вы могли бы жить в этом доме всегда. Без проблем. Но нельзя так смотреть. Если так смотреть — не смогу быть как хочу, как хочу одеваться. Не смогу быть свободна. Ну, пер фаворе, Артурос! Пожалуйста! Так на русском?
Он кивнул, побрёл к своей комнате, открыл дверь. Лючия догнала его, взяла сзади за плечи.
— Не надо быть грустным. Как мать и сын. Иначе всё станет плохо. И вы это тоже должны понимать. Если Филипп и Поппи видели вас тут — весь остров узнает. Пусть! Сделайте звонки всем. И в Россию. Дайте мой номер. И — без проблем. — Лючия развернула его к себе лицом. Или ещё есть проблемы?
— Хотел работать за секретером. А он заперт.
— О! Простите. Вчера было поздно. Забыла, давно закрыт. Идём. Дам ключ.
Лючия ввела его в свой кабинет, достала из ящика письменного стола связку ключей, сняла один из них, протянула.
— И ещё. Можно вечером смотреть новости из России?
— Можете. Хотя — не советую. — Она стояла, опершись узкой ладонью о стол. В солнечном луче сверкал бриллиант в кольце на её пальце. — Сейчас буду смотреть бумаги, что привёз Филипп. В два часа спускайтесь обедать.
ГЛАВА ШЕСТАЯ
Не работалось. Он закрыл полукруглую крышку секретера, запер его, оставив ключ в замке.
Всё, что больше всего любил Артур Крамер, — солнце, опять встающее над безмятежной гладью моря, пролёт чаек, пронизанная золотым светом комната — всё давало редкостную возможность спокойно заниматься делом.
«Господи, зачем Ты, прислав Марию, искушаешь Лючией? Мария — чистое чудо, Твой знак, Твой посланец. Но зачем Лючия? Зачем нам обоим этот экзамен? Она сильная. Она выдержит. А я? Второй день я тут. Потерял свободу думать, быть самим собой. Сорвался. Господи, вышвырни меня отсюда. Тем более, беден, не молод. Зачем это все? И двух дней не прожил в этом доме, докатился до бессонницы, потерял себя…»
Он накинул куртку, сошёл вниз, в кухню, надеясь, что Лючия там. Но ни в кухне, ни в гостиной, где сверкала серебряными шарами и золотистыми гирляндами украшенная ими вечером сосенка, её не было.
«Последний день года, — думал Артур, отыскивая на кухонных полках кофе. — Ещё спит. Подарка нет. Да и что ей дарить? Вся в фамильных драгоценностях… Целая полка с банками кофе, чаёв, ни одной открытой».
Он повертел в руках высокую чёрную банку с золочёной надписью «Maxwell». He решился её распечатать.
«В конце концов попить кофе, позавтракать смогу и у себя в доме. Тем более, ведь к одиннадцати туда придут Маго с какой‑то Сюзанной. Ох, эта Маго!»
Шёл уже десятый час. Артур спустился к парадной двери, но, не имея ключей, не смог её отпереть. Тогда он стал подниматься наверх, надеясь, что Лючия, услышав его шастанье по лестницам, проснётся, выйдет из спальни.
В доме стояла такая тишина, что было слышно, как за стенами кричат чайки.
Через свою комнату он прошёл на терраску, сбежал по лестницам к причалу, огляделся. Узкая полоска сырого песка между скалистым мысом, на котором одиноко высилась вилла, и тихим кружевом прибоя вела в ту сторону, где должен был быть город.
Идти по мокрому песку со следами чаичьих лап было легко. Ощутимо пригревало солнце.
«Мне кажется, я вас знаю всю жизнь, — сказала Лючия, когда вчера после обеда вместе наряжали сосенку. — Между мною и вами нет стены. На самом деле я боюсь людей. А вас нет». — «Невероятно. Такая властная, сильная — и боитесь. Почему?» Ничего не ответила. Потом сервировала стол в гостиной, поставила на скатерть бутылку итальянского мандаринового ликёра, рюмочки на длинных ножках, вазу с нарезанным клубничным пирогом.
Её спокойные движения, блеск золотых пуговиц на строгом синем костюме, похожем на капитанскую форму, тугая причёска с высоко подобранными волосами — всё это, при полном несходстве, напоминало Артуру прежнюю жизнь, четыре года, прожитые с Анной.
Поделиться книгой: