Patrida

Артур на миг дотронулся до её колена, погладил. То, что они оба оказались одиноки в этом многолюдий, сблизило их так, как не было до сих пор. Артур впервые почувствовал: с его плеч скатилась огромная тяжесть.

Бутылка вина, салаты, закуски — всё, что принёс им официант, до сих пор стояло нетронутым. Артур наполнил вином оба бокала.

— Excuse me, — тотчас сунулась одна из сингапурских девиц. — What country are you from?[144]

Услышав, что Артур из России, она с восторгом сообщила об этом своим подругам, и все они тоже присоединились к тосту, хором прокричав:

— Friendship![145]

Между тем на эстраде уже буйствовала рок–группа. Под оглушительный грохот орали, вихлялись, сучили руками и ногами косматые люди, потерявшие человеческий облик.

Сидящий наискось от Артура широкоплечий американец увлечённо отбивал ладонями ритм по столу. Артуру показалось, что он завистливо старается привлечь к себе внимание Лючии.

— Может быть, будем уходить? — спросила она. — Тут не хорошо.

И только Артур хотел встать, с эстрады раздался щемящий, пронзительный звук трубы. Он словно призывал остаться, словно что‑то обещал.

Трубач, безусловно, был виртуозом, чувствовал самую душу музыки. Зал притих. Лючия с Артуром остались на своих местах.

За спиной трубача начали появляться оркестранты. Когда мелодия трубы смолкла, на эстраде возник солист. Немолодой, с галстуком–бабочкой, с набриллиантиненными редкими волосами, он подошёл к микрофону, запел под оркестр.

Пел по–английски. В первую же секунду у Артура заныло сердце. Он узнал песню времён своего детства. Сквозь английский текст на волне музыки проступали давно знакомые для него русские слова: «Полюшко–поле, полюшко широко, поле, едут да по полю герои, нашей Красной армии герои…»

Широкоплечий американец, все так же отбивая ритм ладонями по столу, начал подпевать. По–русски. Выразительно поглядывал то на Лючию, то на Артура.

Потом певец исполнил «Катюшу». Девушки из Сингапура изо всех сил хлопали в ладоши, визжали от восторга, по очереди бегали в туалет.

«Цыганка с картами, дорога дальняя, дорога дальняя, казённый дом, — пел по–английски певец. — Таганка, я твой бессменный арестант, погибли юность и талант в твоих стенах…»

— Не плачьте, русский! — вдруг обратился к Артуру американец. — Я вот уехал, прекрасно живу в Бостоне без этой вашей России!

— Что вы там делаете? — Артур утёр кулаком слезу.

— Глава фирмы по производству переходников от одних компьютерных систем к другим. Имею дом, сад, бассейн, три автомашины. Получаю сто двенадцать тысяч долларов в год — вот что я там делаю! А вы не плачьте, я знаю рецепт, как вам помочь.

— Любопытно.

— Очень просто! — провозгласил американец. — Как известно, Россия в дерьме. Сейчас по численности населения наши страны почти равны. А мы богаты, очень богаты!

— Мы вас поняли, — попыталась перебить его Лючия. — Баста!

Но американец продолжал хвастаться:

— Итак, если каждая наша семья выделит необходимый минимум каждой вашей семье, Россия не сдохнет от голода.

— Прекрасно! — сказал Артур, понимая, что американец, на которого уже смотрели со всех сторон, сам расставил для себя сети. Он протянул к нему руку. — Что ж, сразу же и начнём. Вы богач, живёте в Бостоне, я — в Москве. Помогайте!

Американец растерянно откинулся на спинку стула, поправил сползшие на переносицу очки. Потом захохотал.

…Наутро в аэропорту местных линий, когда Лючия отдала ключи от «тойоты» приехавшему на проводы Манолису, тот несколько раз повторил:

— Don't worry. I have your passport and the ticket. We'll try to do anything. But remember that there is a closed date of March» 1 in your ticket…[146]

Самолёт был маленький, спортивный. И стюардесса оказалась та же, с крутыми бёдрами. Когда все заняли свои места, она, глянув на Лючию, украдкой спросила Артура:

— Is everything OK?[147]

РОССИЯ

Как всегда, одной рукой он закрывает калитку, в другой — привычная тяжесть портфеля. Идёт от дома, где все ещё спят, по сырой асфальтовой дорожке. Прямо. Потом сворачивает направо. Туманное утро, кажется, обещает быть солнечным, впервые за неделю холодных дождей. Справа и слева в желтеющих кронах деревьев попискивают пичуги.

Сегодня после службы в храме нужно опять ехать в Москву. Полно треб. Потом запись на телевидении. Потом — в редакцию журнала. Потом лекция. Потом вопросы–ответы. Неизвестно когда, какой электричкой вернёшься. Не раньше, чем в одиннадцать вечера. Жаль, Артур не в городе, переночевал бы, как раньше. Не идти опять домой одному в темноте… Тем более поговорили бы. У него наверняка тоже назрело.

И все‑таки какое счастье, что все происходит — лекции, выступления, статьи в газетах! Спасибо, Господи! Выступаю перед миллионами с проповедью о Тебе. А ведь чувствовал, знал с юности — так будет!

Вот уже и лестницу видно. Успею спокойно сойти на платформу. До электрички целых четыре минуты.

Он взглядывает на ручные часы.

Вдруг над ухом:

— Не скажете, где это?

Какой‑то человек. В кепке. Возник на пустом месте, неизвестно откуда. Протягивает бумажку. Лицо испитое. Это оно! Это он. Они.

Потянуться рукой в нагрудный карман за футляром с очками, вынуть их. Неудобно. Тяжесть портфеля в другой руке. Господи, да будет воля Твоя!

От удара топором по основанию черепа его разворачивает. Падая, успевает увидеть бегущие ноги в грязных кроссовках.

Усилием воли возвращает себя из беспамятства. Горячее стекает по шее на грудь. Дотрагивается. Что это, кровь? Да, кровь. Ладонь в крови. Нужно встать. Сейчас подойдёт электричка. Теперь могу не успеть, опоздаю на службу в храм. Люди ждут. Никогда не опаздывал.

Делает шаг, другой к лестнице, к платформам. Вспоминает: а портфель? Где портфель? Там среди прочего записи всех дел на сегодня, на неделю, на год.

Обратно. Бредёт обратно. По своему же кровавому следу. Ни на дорожке, ни в траве портфеля нет. Вон в траве мокрой блеснули очки. Не поднять. Кружится голова. Голова кружится. Что со мной? Неужели? Господи, неужели умираю? «В руце Твои, Господи, Иисусе Христе, предаю…»

Шатаясь, идёт. Идёт к дому из последних сил. Чтоб сократить путь, срезает поворот. Раненым зверем продирается сквозь кусты.

«В руце Твои… предаю дух мой…» Валится на колени возле самой калитки. Нет сил подняться, отодвинуть щеколду. Хрипит, зовёт. Видит кровавые отпечатки своих ладоней на калитке.

Сейчас в храме пел бы «Благословенно Царство!..» Господи, Иисусе Христе, такая земля. Прости им всем, Господи. Земля такая!

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Что там стряслось в отеле «Вид на море», Артур Крамер толком понять не успел.

Встретив их на машине в аэропорту, Филипп сразу же сообщил Лючии о случившемся. Выглядел старик убито, виновато.

Пока ехали к вилле, Артур несколько раз слышал, как повторялось имя мальчика Микаэла, слово «fire» — пожар.

— Да что произошло?

— Ненавижу ремонт! Этот Микаэл сделал пожар сгорела кухня внизу, в подвале. Браво!

— Нарочно сделал?

— А не нарочно — что мне? Имела ошибку — разрешила им взять из Бельгии этого идиота. Поппи тоже — позволила себе оставить в офисе грязную, мокрую тряпку. А тот всюду сует нос, пришёл, выжал в сток, вода попала на распределительный шит кухни… Теперь перед сезоном везде ремонт. Где найду рабочих? Если найду — будут требовать астрономические деньги, — Лючия с ненавистью глянула в спину старика, сгорбившегося за рулём.

— Ну, не огорчайся, мама, — Артур положил руку на её колено. — Что за сток? Первый раз слышу, чтоб в комнате был сток. В конце концов, отель‑то не сгорел. Чем я могу помочь? Хочешь, поеду с вами?

Лючия отбросила его руку.

Высадив Артура у виллы, они уехали.

…За трое суетных суток, проведённых в Афинах, он успел соскучиться по покою и тишине этого дома. Артур зашёл в кабинет Лючии, нажал клавишу автоответчика. Вылеченные больные просили полечить своих родственников, друзей и знакомых. «Кириос Артурос, мистер Артурос», — звучали умоляющие голоса островитян. Только одна из звонивших — Сюзанна — ни о чём не просила. Она сообщала, сколько понял Артур, что позавчера прибыла и остановилась у них Аргиро. Что ежедневно в час дня она приходит к дому Манолиса, ждёт.

Было начало двенадцатого. Артур запер виллу, пошёл по шоссе над пляжами в город. Несколько раз незнакомые водители обгоняли его, потом подъезжали задним ходом. «Русос!» — звали они, предлагая подбросить до дома. «Эвхаристо», — говорил он и продолжал шагать дальше.

Когда Артур просунул руку в решётчатое отверстие, потянул за проволоку и открыл калитку, перед ним оказалось лежащее на земле письмо. Он подумал, что это — послание от Аргиро. Но, уже поднимая его, осознал: конверт московский. Судя по штемпелю, оно было отправлено три недели тому назад.

Здесь же, во дворике, стоя под мандариновым деревом, Артур распечатал его. Письмо было от друга, которого он поселил в своей квартире.

«Артур! Прошло больше трёх месяцев, как ты улетел. От тебя давно не было вестей. Все так же мёрзнешь в своём доме? Пишется ли новая книга? Счастливый — ловишь осьминогов.

Здесь у на с гнилая зима. Грязно, скользко. Эпидемия гриппа. Я тоже переболел, нашёл у тебя аскорбинку с глюкозой, всю слопал.

Приближается первое марта. Если можешь, задержись. Не спеши возвращаться.

В Москве разгул национал–патриотов. Начинает выходить ещё одна их газета — «Чёрная сотня». Черносотенцы, в том числе и казаки, открыто блокируют церкви, где служат ученики нашего покойного батюшки. На днях одну прихожанку убили.

Не могу не поставить в известность о том, что вчера вечером по телефону тебя опять спрашивал какой‑то тип. Сперва обложил матом, потом пообещал отправить «к жидовскому Богу»… Правительство будто ничего не замечает: Не знаю, смотришь ли ты там телевизор, читаешь ли газеты. Демократы перегрызлись между собой. Жуткая инфляция. Люди нищают. Каждый день по радио сообщения о замёрзших на улицах… Не возвращайся. Тебя могут убить».

Быстрая тень промелькнула над листком письма. Артур поднял взгляд. Жёлтая бабочка купалась в потоке солнечных лучей. Он следил за её ныряющим полётом и думал о том, что инфляция, все бедствия, обрушившиеся на Россию, вскоре могут привести к войне как к оправданию диктатуры, средству сплочения нации, временному выходу, который завершится окончательным крахом.

Письмо нужно было сжечь, чтобы оно невзначай не попало на глаза Лючии. Артур уже отпер нижнюю комнату, намереваясь взять спички, как услышал скрип калитки.

В своём непомерно широком парике во дворик вошла Аргиро. Кланяясь, протянула бумажный пакет. Артур с недоумением взял его, заглянул внутрь. Там лежали яйца.

Аргиро лопотала по–гречески, по–английски, стала что‑то показывать жестами — взмахивать руками, суматошно бегать — и успокоилась только, когда увидела, что Артур наконец понял: эти яички снесены её курами. Он завёл гостью в дом, сварил на кухне кофе, вошёл в комнату и чуть не выронил чашечки на пол. Сдёрнув парик, Аргиро наклонила навстречу голову, сплошь покрытую ёжиком волос.

…Когда Артур расстался с ней, он решил тоже немедленно уйти. Это бесхитростное существо объяснило ему, что за два дня пребывания здесь, на острове, она обегала всех знакомых, продемонстрировала всем чудо, сотворённое «мистером Артуросом». С минуты на минуту сюда несомненно должны были начать стекаться пациенты.

Чтоб не подниматься к шоссе городскими улочками, где его могли встретить, увидеть из окон, Артур спустился к морю, пошёл обратно к вилле пустынными пляжами. «Тесней кольцо, злой силой свора дышит, и с каждым шагом смерть становится все ближе…» — всплыли в сознании строки старинного английского поэта.

Он чувствовал себя одиноким, затравленным. Не хотелось никем заниматься. И уж вовсе не был Артур уверен в том, что волосы у Аргиро начали расти благодаря его помощи. «Как семена кладут на холод, стратифицируют, так и она послушалась, регулярно воздействовала снегом на волосяные луковички. Они пробудились. Вот и все. Чудо в другом: Бог как бы случайно забросил меня на этот остров, привёл к монастырю, пересёк наши пути — вот чудо! А что не чудо? Вот мыс, кладбище… Я, пока что живой, иду среди этих могил…»

Он опустился на скамеечку у кипариса, где уже сидел однажды. В этот раз здесь не чирикали птицы, стояла глубокая тишина. Небо над морем медленно затягивалось облачным фронтом, идущим с юга, из Африки.

«Забыл сказать, чтоб перестала носить парик: не даёт доступа воздуха», — подумал Артур и в ту же секунду ощутил: пространство, в котором он сейчас пребывает, кипарисы, море, земля с её африканским континентом, Россией, весь земной шар — все чудом держится на весу в космосе. Держится не тем, что назвали гравитацией, силой тяготения, — только полем любви. Держится, как на ладони любящего Отца, Который ни на миг не перестаёт любить и беречь. А если перестанет — в тот же миг всё рухнет, распадётся. Вместе с так называемыми «законами природы».

Дорожа чувством этой подлинной, не иллюзорной реальности, Артур нёс его в себе как высшую драгоценность.

Дошёл до виллы, обрадовался, увидев у проволочных ворот красный «фиат». Он не ожидал, что Лючия вернётся так скоро.

Его поразило, что она, как была в Афинах в своём синем бархатном костюме, сидит в гостиной против телевизора, смотрит по греческому каналу мерзкое шоу с рок–музыкантами. Лючия обычно вообще не любила телевизора, теперь же старалась просто его не включать, чтобы Артур не узнавал сокрушающих новостей из России.

— Что там с пожаром? Надеюсь, не так страшно? — он снял на ходу куртку, бросил на спинку стула, сел рядом.

Артура переполняло желание поделиться с ней непреходящим ощущением присутствия Бога. Казалось, сама Лючия — чудо Божье, Его особенно любимое творение. Красота, другая, чем красота головы древнегреческой статуи, более чувственная, зрелая казалась ещё одним наглядным доказательством совершенства, доступного только такому художнику, как Бог.

— Не успели мы прибыть на аэроплано, ты ушёл в дом Манолиса встречать больных. Это так?

— Да. И представь себе, туда приходила Аргиро!

— Знать не хочу никакой Аргиро! — Лючия выключила телевизор. — Я одна с моими проблемами. Теперь совсем одна. Ты уходишь туда. Встречаешь там женщин. Аргиро. Сюзанн. Кики ещё не приходила?

— Какая ещё Кики? — засмеялся Артур. — Лючия, Господь с тобой, что ты несёшь? Говорил, не ревнуй меня к пациентам! Тебе не кажется странным, замечательным — вот сейчас мы с тобой на земном шаре. Он кружится в пустоте и не падает. Держится только энергией любви Бога…

— Caro mio[148], я посетила для тебя церковь, видели вместе с тобой патера Йоргаса. Finita![149]

— Лючия, нельзя, глупо, примитивно судить о церкви по частностям. Мало ли что! Церкви во все века было трудно. Недостойные люди часто компрометировали её. Наше государство ставило туда своих шпионов священниками. Однажды под Архангельском видел в школьном классе парты, сбитые из старинных икон… Беда. Трагедия. Но она не имеет никакого отношения к Богу.

— Ты мне идеальный мужчина, — Лючия обвила рукой шею Артура, прижала его к себе. — Если б не был такой же глупый, как те, кто верит в эту легенду… Как бы мне было нетрудно и просто с тобой! Нет, не говори ничего. Твой убитый патер был ловкий пропагандист, заразил тебя этой любовью к Богу… — она расстегнула верхнюю пуговицу его рубахи, поцеловала в горло, потом стала быстро расстёгивать остальные Артур рванулся из её рук.

— Теперь мама научит не только заниматься любовью. Помогай мне вести дело. Будешь утром писать свой манускрипт, потом буду учить работать с компьютером, со счетами. Должен знать — прогнала Филиппа и Поппи вместе с их Микаэлом. Завтра улетают в Афины, оттуда в Брюссель.

— Лючия! Мне казалось, эти люди любят тебя. Думал, вы — одна семья. Как ты могла?

— Звонила Фанасису, был любезен прислать агента. Тот уже составил смету. Чтобы сделать ремонт, должна отдать четыре тысячи долларов. Сейчас снова нужно ехать туда, там ночевать, утром придут рабочие.

— Конечно, не моё дело, но ты говоришь — у тебя двадцать семь миллионов… В этом масштабе что такое четыре тысячи? Выгнала стариков, может быть, сломала им жизнь.

— Не говори — «не моё дело». Должно быть твоё дело! И отель. И ферма. Будешь либералом в бизнесе — не сможешь выжить. Бог твой тебе не поможет.

— Ты ведь, вроде, против капитализма. И такая метаморфоза! Есть третий путь. У меня, по моим грехам, не хватило сил приблизить тебя к Богу. Но это не значит, что ты можешь насмехаться над моей верой, над моим батюшкой…

Артур поднялся в свою комнату. От того состояния, в котором он пришёл, следа не осталось. За окном стал накрапывать дождь.

Папка с рукописью сиротливо лежала на секретере. «Какое у меня здесь будущее? — думал Артур. — Никому это не нужно. Манускрипт… Мотаться, как маятник, между виллой и домом Манолиса…»

Часа через полтора расслышал, как зафырчала машина — Лючия уехала в отель.

Он бросил рукопись в сумку, спустился в гостиную и увидел на столе листок. Это оказалось так и не уничтоженное московское письмо. Строчки «Не возвращайся. Тебя могут убить» были теперь жирно обведены красным фломастером.

Артур сжёг письмо над кухонной раковиной, надел куртку, с сумкой в руке вышел под дождь. Поднимаясь к шоссе, оглянулся на виллу. Понял, что видит её в последний раз.

«Но ведь и там, в России, теперь дарвиновская борьба за выживание, как у зверей, — думал он, шагая по мокрому асфальту. — Там моя рукопись, может быть, тоже никому не нужна. Кто её там прочтёт? Кто напечатает?»

Хоть дождь был тёплый, Артура стало познабливать. Сейчас он согласился бы, чтоб его подвезли. Как на зло, попалось лишь несколько встречных автомашин с прицепами, гружёнными досками, бочками с краской. Островитяне готовились к приёму туристов.