Patrida

И вправду, Лючия здесь, в Афинах, выглядела моложе, собранней, чем на острове. Единственное, о чём подумал тогда Артур: касается ли этот тайный знак восхищения самой Лючии или того, что она богата?.. Но и Манолис — владелец фрахтового дела — тоже был миллионером. Никогда в жизни Артур не предполагал, что ему доведётся водить компанию с такого рода людьми.

Эти размышления прервались, когда он увидел на стене одного из домов намалёванную чёрной краской свастику. Она была перечёркнута красным серпом и молотом. Артур вспомнил, как Лючия ещё в прошлом месяце, в январе, упрекая его, сказала: «Теперь, после распада Советского Союза, фашисты подняли голову». Она вернулась к этой теме и совсем недавно, после того как они вернулись домой из храма. «Вот тебе патер Йоргас… Ты хотел, чтоб я была в церкви? Была с тобой в церкви. Видел его реакцию на твой рассказ об убитом священнике? Если придут фашисты, он будет так же получать деньги в банке, улыбаться и быть всем доволен. Если патер Йоргас такой — не верю в твоего Христа, в другую жизнь на небе».

«Посмотрим. Никто из нас ещё ни разу не умирал», — только и смог ответить Артур. Он был в отчаянии. Но спорить не стал. Нельзя никого насильно загонять в Царство небесное.

Вдруг за маленькой витриной он разглядел стойку с наваленной на ней грудой одежды, парня у швейной машинки. Артур открыл дверь, робко спросил:

— May I repair this thing?

Парень попросил снять куртку, глянул на то место, где раньше была кнопка.

— No problem, — сказал он, указывая на единственный стул перед стойкой. — One moment.[136]

Артур сел, довольный тем, что сам, без посторонней помощи все‑таки нашёл в Афинах мастерскую. Замашки состоятельных людей, выбрасывающих в сущности целые вещи, были ему отвратны. Он вообще с трудом расставался с тем, что ему добросовестно послужило, будь то хоть старая куртка, хоть помазок для бритья.

Только мастер принялся искать в одной из картонных коробок подходящую кнопку, как начал трезвонить телефон, стали приходить за своими вещами заказчики. Артур подал мастеру успокоительный знак — мол, я не спешу.

За витриной по солнечному тротуару шли прохожие. Даже здесь, внутри мастерской, было слышно оглушительное чириканье воробьёв.

…После того, как позавчера в полицейском управлении Пирея Артур вместе с Лючией и Манолисом без толку протолкался полдня, переходя из кабинета в кабинет мимо каких‑то зарёванных женщин, одиноких и грустных негров, после того, как полицейские чины обратили внимание на то, что трёхнедельная виза в его паспорте давно просрочена, было решено идти к самому высокому начальнику, который должен был появиться на службе лишь через день.

Впервые всплыло то, о чём он с Лючией ни разу не говорил. Как о чём‑то само собой разумеющемся, зашла речь о том, что они должны пожениться и тогда трудности с получением греческого гражданства, греческого паспорта отпадут. Но немедленно сделать этого оказалось нельзя. Так как выяснилось — Лючия до сих пор не разведена со своим бывшим мужем, пребывающим в Соединённых Штатах.

— Moment! Moment! — мастер, отделавшись от очередного клиента, продемонстрировал Артуру найденную наконец подходящую кнопку.

И тут на улице за витриной возник старый человек. В старом плаще, мятой кепке, медленно переставляя ноги, он вошёл в мастерскую, медленно поворачивая голову, оглядел Артура, мастера. Поздоровался.

Мастер пренебрежительно кивнул, занялся курткой.

Одутловатое лицо старика было покрыто пухом, плохо выбрито. Стало ясно, что этому бедняге некуда себя деть, что он живёт неподалёку, обходит по утрам те места, где можно было бы присесть, поговорить, хоть как‑то развеять одиночество, смертную тоску.

— Sit down, please[137], — сказал Артур, уступая ему стул. Старик сел, пожевал губами, спросил:

— American? English?[138]

— No. I am from Russia.[139]

Старик выпучил глаза.

— Из России?! Тогда какого хрена говоришь по–английски?! — заорал он на чистом русском языке. — Где живёшь? В Москве? На какой улице? Красноармейской? Знаю — между Динамо и Аэропортом!

И вся энергия из него вышла. Он сидел, закрыв морщинистые веки. Мастер, с удивлением выслушавший этот диалог, протянул Артуру куртку с поставленной кнопкой.

— How much is it?[140]

— One hundred drahms.[141]

Это было относительно недорого. Артур уже готов был отдать деньги, как старик открыл глаза.

— Дай ему не сто, а двести. Потому что он хороший парень. Имеет совесть.

Мастер улыбался. Не понимая русского, он глядел то на старика, то на Артура. Артур вручил ему двести драхм.

Старик оживился. И пока Артур надевал куртку, сообщил:

— После Гитлера у нас была своя война. Мы хотели сделать здесь в Греции коммунизм. Когда нас разбили, я бежал в Советский Союз. Долго жил в Самарканде, потом в Москве, на Третьей Тверской–Ямской.

— Значит, земляк! — сказал Артур.

— Земляк‑то земляк, — проговорил старик. И добавил: — Как хорошо, что мы тогда не победили…

Выйдя на улицу и застёгиваясь на все кнопки, Артур увидел сквозь стекло: старик встал, забирает у мастера одну из стодрахмовых купюр.

Единственное, о чём пожалел Артур, это о том, что не узнал имени хитроумного старика. Ему захотелось помолиться об этом человеке, чья жизнь могла вот–вот угаснуть. «Тоже, как и те двое албанцев — жертва истории», — подумал он.

Артур шёл куда глаза глядят, не мог прийти в себя от фразы, которую услышал от старика. Ещё никогда не сталкивался он с человеком, радующимся своему поражению. И опять на двери фруктовой лавки увидел чёрную свастику. В этот раз она была намалёвана поверх шестиконечной еврейской звезды Давида. А ещё через квартал на гофрированных воротах гаража заметил все три знака. Перечёркивая друг друга, свастика, серп и молот и шестиконечная звезда вели между собой беспощадную войну…

Он вышел на небольшую круглую площадь со сквером посередине. Толстые ветви каштанов на фоне голубого неба были напряжены, казалось, готовы вот–вот брызнуть листвой, хоть утро стояло прохладное.

На углу, повторяя полукруг площади, слепило отражённым от стеклянных стен солнечным светом большое кафе. Артур шагнул внутрь, нашёл свободный столик, заказал чашку «кофе эллинико». До возвращения в отель, куда Лючия должна была приехать с новостями из Пирея, оставалось около двух часов.

Может быть, сейчас, в эти минуты, решалась его судьба, а он, Артур Крамер, безучастно сидел здесь среди множества пожилых людей, видимо, пенсионеров, наслаждающихся утром ранней весны. В кафе было тепло, пахло то кофе, то горячим шоколадом. Официанты пробегали между столиков с чёрными подносами, уставленными дымящимися белыми чашками.

Артур расстегнул кнопки на куртке. Отпил кофе из чашки. После двух суток, прошедших с момента прибытия в Афины, он был рад этой паузе, точке покоя.

… В первый день, когда выяснилось, что продлить визу не так просто, что нужно дожидаться главного начальника и что Лючии ещё предстоит развод, они, возвращаясь на «тойоте» из Пирея в Афины, подъехали к Акрополю.

Сейчас, будучи наедине с собой, Артур мог отдать себе отчёт в том, что штурмуемый полчищами туристов Парфенон произвёл на него меньшее впечатление, чем отдельно стоящая небольшая скала на полпути к вершине Акрополя. На прикреплённой к ней доске была какая‑то надпись, которую по его просьбе перевела Лючия.

Оказалось, здесь, на этом месте был отравлен Сократ, а несколькими столетиями позже здесь же, с этой самой скалы обращался с проповедью к афинянам апостол Павел, вскоре обезглавленный в Риме.

Для чего Бог попустил, чтобы именно Земной шар был отдан во власть дьявола, «князя мира сего», Артур Крамер, конечно, не знал. Это — тайна, недоступная уму человеческому. Лучшие к позору человечества гибнут от рук себе подобных. Так отравили умницу Сократа, так вслед за Христом убили Его учеников, призывавших людей любить друг друга, как самих себя; распяли вниз головой апостола Петра. А теперь ударом топора по затылку прервали жизнь духовного отца, друга, лучшего человека, какого Артур встретил на своём пути.

Позавчера после Пирея, после посещения Акрополя, после того, как вечером Манолис в честь Артура устроил целый приём, было решено, что Лючия на следующий день должна срочно встретиться с юристом и с какой‑то Дафной — своей знакомой, женой члена греческого парламента. Артура же, чтоб не скучал, отправят в однодневную поездку чуть не через всю Грецию — посмотреть Дельфы.

Наутро Манолис подвёз его к отелю «Британия», возле которого уже ждал комфортабельный экскурсионный автобус марки «мерседес» с американскими и французскими туристами.

Природа Греции и здесь, на материке, была такой же мягкой, как и на острове. Отлогие склоны холмов, покрытые рощами оливковых и фисташковых деревьев, виноградниками; стада овец и коз, белеющие на красноватых, видимо, богатых глинозёмом равнинах, синева моря, то и дело открывающаяся справа… Однажды Артур заметил вдали заснеженный конус горы на острове Эвиа — тот самый, что увидел с другой стороны, когда плыл с Лючией под парусами.

К середине дня пошёл дождь. А когда автобус, проехав у подножья суровой горы Геликон и Олимпа, стал взбираться по крутизне шоссе к перевалу на Парнасе, повалил густой снег. Все вокруг стало молочно–белым — небо, скалы, дорога, сам воздух.

Сейчас, сидя в пронизанном солнечными лучами кафе, хорошо было вспоминать об этой вчерашней метели, о том, как вместе с обвешанными фото— и кинокамерами туристами поднимался от остановившегося на шоссе автобуса сначала по одной лестнице, затем, пройдя скользкой, обледенелой дорожкой, — по другой, пока не вышел к остаткам колоннады, к развалинам Дельфийского храма, под которым в подземелье когда‑то сидели пифии, вещали для истолкования жрецам свои предсказания.

Ещё с Геликона Артур ощущал левой ладонью, всем телом мощную пульсацию энергии, бьющую в этих краях. В Дельфах она усилилась. Артуру осталось только сожалеть, что рядом под густо падающими хлопьями толпятся замёрзшие туристы с экскурсоводами, что он лишён возможности вытянуть ладонь, попробовать отыскать источник…

Потом всех повели в находящийся поблизости музей. И вот тут, в одном из его залов, Артур испытал подлинное потрясение.

Приставленная явно к чужому торсу, на него чуть искоса смотрела мраморная головка несказанной красоты. Эту красоту не с чем было сравнить, не было аналогов ни в живописи за все века её существования, ни в жизни… И хотя на табличке у подножья было почему‑то написано, что это Дионис, Артур видел: перед ним лицо молодой женщины, исполненное такой духовной чистоты, что он надолго замер.

Ни царство животных с его бабочками и птицами, ни царство растений с его цветами, ни геология с её драгоценными камнями и металлами, ни даже все разнообразие человеческих рас — ничто ни в отдельности, ни вместе не содержало даже намёка на то, что на земле может возникнуть такая красота. Глядя на эту голову, чей нос с одной стороны был безжалостно отбит, невозможно было не поверить в существование Бога.

Теперь, когда чудом встретились он, Артур Крамер, и эти глаза, не пустые, как у многих древнегреческих статуй, а с внимательными, спокойными зрачками, он как бы получил сигнал со своей настоящей духовной родины. Весть о том, что она реально существует.

Сейчас, допивая кофе, он с улыбкой вспомнил, как несколько испугался, когда обнаружил, что американцы и французы куда‑то делись, ушли из залов музея. И у выхода их уже не было. Сквозь усилившуюся метель пробился он к первой лестнице, сбежал по обледенелым ступеням. Пошёл по дорожке направо, чтобы найти вторую. «Вот будет история, если автобус уйдёт без меня», — подумал Артур. Он шагал и шагал, а второй лестницы все не было. Сквозь белую мглу далеко внизу под крутизной заросшего кустарником склона виднелось заметённое снегом шоссе. Пытаясь придерживаться за ветви кустов, он решился спуститься к нему напрямую. В ладонь вонзился острый шип. Артур инстинктивно разжал руку и сломя голову покатился по крутосклону. Вот тогда‑то и вырвалась кнопка.

Экскурсионный «мерседес», набитый туристами, ждал за изгибом шоссе.

«А ведь во время падения вовсе не было страшно. Только любопытство: что будет сразу после того, как умру? И ощущение чьего‑то присутствия…»

Артур расплатился, вышел на площадь. Не хотелось возвращаться в отель прежней дорогой. Весенний февральский день разгорался в Афинах. Наверное, такой же, как и во времена Сократа. Вовсю ворковали горлицы. Кружным путём шагал Артур Крамер мимо бесконечных верениц припаркованных к тротуарам японских и американских автомобилей, мимо монументальных зданий банков, мимо мраморных подъездов, по бокам которых сверкали медные таблички с выгравированными фамилиями адвокатов, нотариусов. Кое–где под стенами домов сидели нищие. А на стенах, то полустёртые, то начертанные свежей краской, все вели между собой войну три знака.

«Если бы Сократ и апостол Павел шли сейчас вместе со мной, что бы они сказали обо всём этом? Что сказало бы божественное создание, чью голову я видел вчера?» В ушах Артура вновь звучал голос Лючии: «Всемирная катастрофа, что вы испортили, что вам не удался великий эксперимент. Ты ещё не знаешь, как это отвратительно — капитализм. Здесь у нас на Западе нет надежды. Совсем нет. А может быть, там, в России, осталась такая надежда? Чтобы не для денег, а просто из любви люди помогали друг другу?»

Опять вспомнил он эти слова, когда, войдя в гулкий, полный народа вестибюль отеля «Президент», вдруг услышал русскую речь. Сперва обрадовался, как живой воде. Это оказались участники большого шоп–тура из Москвы. Чуть не поголовно одетые в кожаные пальто и кроссовки «Adidas» нувориши и нуворишки, переругиваясь, толклись с чемоданами и сумками у стойки администратора, заполняли бланки.

Артур вошёл в кабину лифта вместе с двумя женщинами — пожилой и долговязой девицей в мелких кудряшках, с лицом, похожим на палитру сумасшедшего художника — так много на этом вульгарном лице было грима.

— Сволочь он, паскуда, — сказала пожилая. — Содрал себе в карман с каждого по десять долларов. Якобы за проезд от аэропорта. Ну, я машинистка, старуха, меня из милости взяли. А ты‑то почему молчишь?

Долговязая показала глазами на Артура — Да он иностранец, не понимает. Нет скажи, почему все смолчали? Ведь проезд до гостиницы входит в оплату, об этом ещё в Москве на собрании говорили.

Они вышли на седьмом этаже.

Доехав до своего восемнадцатого, Артур подумал, что нужно было спросить внизу ключ у портье. Но Лючия оказалась в номере. И не одна.

— Будь знаком. Это — подруга Дафна, что ездила со мной по твоему делу в Пирей, — представила она полную, невысокую женщину. — У неё приступ вот тут, где горло, как это называют?

— Щитовидка, — сказал Артур, взглянув на то, с каким трудом дышит Дафна, на её славные, извиняющиеся глаза.

Он сбросил куртку, быстро вымыл руки в ванной, потом вернулся в гостиную, распахнул балконную дверь, поставил пациентку в полутора метрах от себя. Он знал: непосредственно на щитовидной железе работать нельзя, опасно для больного.

Поэтому Артур издали поднял левую ладонь, повёл ею на уровне горла, убедился в верности диагноза, потом поднял и вторую руку. Как бы вывел всю щитовидку наружу, ближе к себе. И только теперь стал лечить.

Хмуро и недоверчиво посматривала Лючия на его манипуляции.

Не прошло и пяти минут, Дафна вздохнула так свободно, так счастливо улыбнулась — лучшей награды для Артура быть не могло. В конце лечения окутал пациентку защитной аурой, перекрестил.

— Thank you very much! May I kiss you?[142] — она поцеловала его в лоб, открыла сумочку, достала оттуда пачку долларов.

Артур беззащитно взглянул на Лючию. Та засмеялась, стала что‑то втолковывать ей по–гречески.

Не впервые Артур наблюдал то, что происходит с людьми, когда выясняется, что помощь оказана бесплатно. С ними происходил шок. Вот и теперь уже немолодая, уверенная в себе женщина, жена парламентария, на миг как бы потеряла ориентиры, сбилась со всей системы жизненных координат.

— Она спрашивает, кто ты по гороскопу, — сказала Лючия.

— Телец. Давай‑ка спустимся в ресторан. Хочу есть.

— Да, конечно, — Лючия взглянула на часы. — Едем с визитом к Дафне. Там для нас обед. Это близко от Плаки — старых Афин, где жил Байрон. Ты там сегодня был?

— Не знаю, — Артур устал, ему не хотелось никуда ехать.

Но пришлось, чтоб не обидеть Дафну. Ехали на её «пежо», то и дело попадая в транспортные пробки.

— Traffic jam[143], — извинялась сидящая за рулём Дафна, вновь и вновь заводила она речь об астрологии.

Артур давно заметил: многие люди боятся смиренно предстать перед тайной мироздания, перед Богом. Всячески стараются заслониться любой частностью, которая, по их мнению, могла бы хоть что‑то объяснить, сделать понятной эту тайну их маленькому разуму. В гордыне своей они не могут допустить, что есть нечто недоступное логике ума человеческого.

Он попросил Лючию возможно более точно перевести для Дафны то, что он думает об астрологии. Да, энергетика, исходящая от планет Солнечной системы, влияет на человека. Несомненно, очень слабо по сравнению с энергией Земли и Солнца. Учесть эти тонкие влияния крайне сложно. Большинство так называемых астрологов создаёт для людей иллюзию духовной жизни, то есть попросту морочит им головы.

Сколько заметил Артур, Дафна обиделась. Но это не помешало ей, когда они приехали в особняк, расположенный в глубине небольшого парка, представив взрослого сына Такиса с невесткой Элефтерией и мужа, специально прибывшего со службы, попросить продиагностировать и по возможности полечить каждого из них. Она предложила сделать это после обеда.

Артур предпочёл заняться делом сразу. Все трое оказались хроническими больными. Сын Дафны, несмотря на молодость, был гипертоник, его жена страдала от гастрита, а члена парламента — лысого, симпатичного весельчака — периодически терзали мигрени.

Когда Артур кончил работать с пациентами, Лючия, ассистировавшая ему в качестве переводчика, сокрушённо покачала головой:

— Так от тебя мне ничего не останется. Посмотри на зеркало.

По дороге в зал, где стол был уже накрыт, Артур глянул в настенное зеркало. Ничего неожиданного он не увидел — бледное, измождённое лицо. Вспомнилась юная продавщица островного магазина «Souvenirs», её яркие каштановые глаза…

— Имя Элефтерия что‑нибудь означает?

— Означает «свобода», — ответила Лючия.

За обедом, поразившим Артура обилием и роскошью, тем, что для омовения рук возле каждого служанка поставила на скатерть по хрустальной вазе с водой, где плавали нарезанные кружочками лимоны, за этим длинным греческим обедом с тушёным осьминогом, омаром, жареными барабульками, салатами, фруктами и винами, Артуру удалось отдохнуть, как бы отойти в сторону. Все говорили на греческом. Единственное, что смог он понять, это то, что Лючию и здесь искренне любят, уважают и всячески хотели бы помочь решить проблему продления визы для Артура, чтобы она могла, пока он находится в Греции, выйти за него замуж.

— Так видели вы этого полицейского начальника в Пирее? — спросил Артур. — Где мой паспорт?

Лючия объяснила, что видели. Что и Манолис снова подъезжал. Высокий чин тоже обратил внимание на давно просроченную визу, и эта подробность усугубила ситуацию. Поэтому они втроём — Лючия, Манолис и Дафна — приняли решение: Лючия с Артуром завтра утром спокойно улетают обратно, на остров, паспорт остаётся у Манолиса. Все хлопоты перемещаются сюда, в Афины. К делу обещал подключиться муж Дафны.

Артур почувствовал себя игрушкой в руках судьбы. «Будь что будет, — подумал он. — Будь что будет».

Потом, когда Лючия повела его знакомиться со старинным районом города — Плакой, когда в лучах заходящего солнца Артур увидел на горе развалины Ареопага, он все думал о том, что здесь родилась демократия, шумели философские споры, тут существовал духовный центр мира, тут человеческая мысль билась, пыталась разгадать тайну бытия. Теперь же много столетий в Греции ни крупных философов, ни писателей… Милые, симпатичные люди вели, в сущности обывательскую жизнь, даже книг не читали, и у Фанасиса на острове не было книг. Всюду, где побывал Артур за границей, в домах начисто отсутствовали библиотеки, пусть маленькие, пусть скромные. «С другой стороны, — думал он, — в России сейчас тоже нет философов. Из крупных писателей разве что один Солженицын…»

Темнело. Старик с жаровней стоял на углу недалеко от отеля «Байрон», продавал жареные каштаны. Артур купил кулёк, протянул Лючии.

— Холодно, — сказала она. — Хочешь, пойдём, тут где‑то имеется знаменитая старая таверна. Ты устал. Грустный. Но с твоими документами будет хорошо.

— Все в руках Божиих, — отозвался Артур.

Было уже совсем темно, когда они отыскали в путанице тихих улочек освещённый фонарями вход в таверну.

Степенный метрдотель провёл через большой зал со сценой, подсадил к одному из длинных столов, за которым, как выяснилось, сидели туристы. Справа от Артура с Лючией оказались пожилые индусы — муж и жена, смуглые, сдержанные люди, одетые по–европейски. Слева — пять миниатюрных, косоглазых, чрезвычайно общительных девушек. Артур подумал, что это кореянки, но через некоторое время, заинтригованные красотой Лючии, они сообщили ей, что прибыли из Сингапура, работают там в авиакомпании.

Напротив буйствовала пёстрая группа американцев. Явным лидером её был самодовольный здоровяк, широкоплечий, коротко стриженный, то и дело поправлявший на переносице сползающие очки в толстой оправе. Американцы много пили, громко говорили. Но даже они не могли заглушить того, что творилось на сцене.

Солисты греческого ансамбля в ярких национальных костюмах отплясывали сиртаки, пели якобы народные песни — бузуки, выдавали весь набор местной экзотики для туристов. Хоть они и старались — все это было псевдоискусство.

— Извини меня, — шепнула Лючия.