Помоги проекту - поделись книгой:
— Интеллигенция ему не удавалась, — говорил он. — В «Логах» как дойдет до интеллигента, так и провал. Полагал, что интеллигент обязательно должен говорить книжным языком… А оказалось, что все эти Столяровы и Маевские — бумажные фигуры… Ну, и случай с разводом Добрушина тоже мне кажется ненужным. К чему эта тема семейного разлада. В свое время, конечно, можно было показывать, как муж «перерос» жену или жена — мужа, а сейчас это просто не нужно, потому что нежизненно…
Память у П. П. Бажова была на редкость цепкая. Однажды зашла речь о дореволюционной поэзии. Павел Петрович был в ударе и, к искреннему удивлению присутствовавших, процитировал наизусть несколько стихотворений поэтов 900-х годов. Он мог свободно называть даты, имена, название журналов и газет пятидесятилетней давности.
Как-то вспомнил он об одном дореволюционном журналисте.
— Виноградов его фамилия. Одного толка с Буйницким. Тот писал: «Я распятый», а этот веселее — про крылатого Эроса… «Весна веет ароматами, манит в луга и рощи Эрос крылатый…» Декадентщина, словом… В 1923 году приехал я в Свердловск. Вижу в редакциях старых знакомцев. Большая часть — дореволюционной формации. Стали появляться в «Уральском рабочем» корреспонденции с Ленинской фабрики. Все за подписью ткачихи тети Маши. И так ловко эта «тетя Маша» писала, что просто удивительно. Ну, потом-то уж обнаружилось, что это все тот же Виноградов. С крылатого Эроса на производственную тематику переключился… Чертополох, — с сердцем заключил Павел Петрович.
О поэзии Павел Петрович говорил иногда полушутя, полусерьезно.
— Много ли у нас после Маяковского написали равного Маяковскому. Совсем мало… Вот у Льва Ошанина есть стихотворение о путях-дорогах. Стихотворение-то так себе, а одна строчка золотая: «Нам дороги эти позабыть нельзя…» Хорошо… Это навечно, это запомнится.
Когда вышла в свет книга Подсосова «Новый Гольфстрим», Павел Петрович сказал:
— Трудно писать фантастические романы. В будущее-то надо глядеть марксистским глазом. Раньше в толстых журналах печатали переводные романы, вроде послесловия, в конце книги. Вот такой роман с продолжением в конце 70-х годов был напечатан в «Русском вестнике». Какого-то француза… «Железная рабыня» назывался… Так вот француз этот писал о том, что через пятьдесят лет даст электричество. И не нашел ничего лучше, как применить электричество для очистки Сены. До чего же убогая фантазия. Посмотрел бы этот француз, как у нас электричество работает. Надо бы разыскать этот роман да сопоставить с нашей электрификацией…
Неоднократно напоминал Павел Петрович о писательской «вышке», о необходимости для советского литератора смотреть на жизнь марксистским глазом. Но наряду с этим постоянно говорил о значении литературного мастерства. Говоря о значении детали в художественном произведении, он привел однажды такой пример.
— Как-то к знаменитому скульптору Родэну ученик принес сделанную им статую фавна. Статуя была выполнена безупречно. И все же как будто чего-то нехватало. Родэн взял молоток, подошел к фавну и вышиб у него один зуб. И что же, — статуя сразу ожила. Вот чего, оказывается, нехватало — жизненности… То же ведь и в литературе. Еще, кажется, Шаляпин сказал, что в искусстве «чуть-чуть» много значит…
На одном литературном «четверге» Павел Петрович прямо заявил:
— Надо, чтобы на наши «четверги» ходили люди и не литературные. Из самой гущи жизни. Почему мы пишем слабо? От бедности впечатлений. Отсюда и неизбежное самоповторение. У Мамина тоже встречается самоповторение, но все-таки «Горное гнездо» и «Хлеб» — это два разных романа. Почему нужно обязательно ехать куда-то. Разве для того только, чтобы вставить пейзаж… Белая березка и прочее… Правда, здесь в городе, пожалуй, не найдется пейзажа с березкой. Зато здесь есть труд и люди труда. А, значит, и поэзия труда. Идите на любой завод, понаблюдайте там жизнь несколько недель — и перед вами откроется такой мир, такая масса творческого материала, что вы поразитесь. Да что завод. В какой-нибудь мастерской вы найдете и тему и образы. Мы не должны замыкаться в четырех стенах. Если мы будем сидеть с вами в этой комнате, мы ничего не увидим и ничего не напишем…
Никогда не забывал Павел Петрович звать писателей учиться у жизни, вторгаться в жизнь. О себе он говорил, обращаясь к молодым писателям:
— Про старое пишу потому, что знаю, чего вы не знаете, а про новое вам надо писать…
И все-таки писал и про старое и про новое. Противопоставление нового старому проходит как основная тема в сказах последних лет.
Особенно любовно П. П. Бажов относился к очерку. Этот жанр всегда его занимал. Ведь и сам он был превосходным очеркистом. Достаточно вспомнить «Уральские были» — прекрасную книгу о быте дореволюционного горнозаводского Урала, где острая публицистичность сочетается с яркой художественностью.
Когда обсуждался вопрос о создании книг по географии современного Урала, Павел Петрович с жаром отстаивал необходимость работы над такими книгами. Не случайно же он принял участие в сборнике «Свердловск».
— Это дело коллективное, — говорил он. — Одному тут не справиться. А надо, товарищи.
Ему хотелось воплотить в живых чертах, в художественных образах, в статьях и очерках весь Урал. Он считал необходимым для всех литераторов «писать летопись современности». Приводил в качестве примера очерки Мамина-Сибиряка и Немировича-Данченко об Урале.
— Все-таки у нас еще недооценивают труд очеркистов. А ведь это, товарищи, — большое дело. Хотя бы и в очерковой форме, а запечатлеть черты времени — необходимо.
Зато всякое отступление от исторической и жизненной правды возмущало его до глубины души. Он требовал точности, будет ли это художественное произведение, или публицистическая статья.
Два автора, написавшие пьесу, читали ее в присутствии Павла Петровича. Он сидел в своей обычной позе, опустив голову. Кончилось чтение, и Павел Петрович сказал свое слово:
— Вот у вас герой пьесы падает в шурф и сразу же произносит монолог. А представляете вы глубину шурфа?.. Пишете вы о том, что за полярным кругом создают оранжереи, целые «зеленые цеха», и выдаете это за новинку, а знаете ли вы, что еще сто лет назад русские ученые занимались проблемой озеленения Севера.
В произведении одного молодого писателя, талантливом и интересном, рассказывалось между прочим, как председатель колхоза разрешил юным туристам взять бревна для сооружения плота. Павел Петрович с возмущением говорил об этом эпизоде.
— Если и был где-нибудь такой председатель, так он или дурак, или преступник, которого надо судить за расхищение колхозной собственности. Вот к чему приводит незнание действительности…
Обсуждали книгу очерков «Карпинск». Автор нагромоздил кучу сырого материала, очень небрежно обработал его и сразу же вызвал резко отрицательную реакцию со стороны участников обсуждения. Но в горячих выступлениях критиков этой вещи трудно было отыскать главное, что бы помогло автору найти кратчайший путь к исправлению ошибок. Этот путь указал Павел Петрович.
— Надо ведь и о читателе думать, — сказал он. — Очерк-то ведь художественная литература… Вот я спрашивал об историческом прошлом. У другого города двести лет история, а сказать нечего. Карпинск — особь статья. Почему, например, когда в России было всего-навсего сто горных инженеров, один из них, Карпинский, попал в Богословск. Значит, чем-то отличался Богословск от других заводов. Неспроста это. Вот это и надо раскрыть. А сборник, что ж… Сборник весь надо перелопатить.
С чувством настоящей гордости говорил П. П. Бажов об успехах социалистического строительства, о культурном росте советских людей.
— Был у меня один знакомый — бывший комиссар финансов… В районном масштабе. Казалось бы, интеллигентный человек. Так он в 1918 году приехал в свое село, пошел в церковь, надел на себя ризу и сплясал в алтаре. Вот ведь какая психология. И люди были неплохие. Чистые сердцем, преданные делу революции. Культура была другая. Теперь не то. Если раньше поколение измерялось десятилетиями, так теперь оно измеряется пятилетками. Да что пятилетками. Каждый год приходят сотни тысяч высокообразованных молодых людей. А что будет через пять, через десять лет, — мы даже представить не можем… Недавно был я в Москве. Сижу в издательстве, смотрю — заходят два молодых человека. Начинают разговаривать между собой по-английски. Оказывается, наши советские студенты. Я уверен, — с каким-то вдохновением заключил Павел Петрович, — скоро у нас каждый кончающий вуз будет владеть тремя иностранными языками…
Не один раз приходилось слышать от Павла Петровича высказывания его о советской женщине — матери и работнице, полные глубокого уважения к ней.
— Читаю журнал «Советская женщина»… Хорошо… Правильно пишут. Пишут о докторах химии, о лауреатах, о героинях социалистического труда. Хорошо. А вот вижу однажды фотографию — звено Макаровых. Восемь женщин и все Макаровы, заметь. Стало быть, одна семья. Воспитала же эта самая Макарова-мать своих восемь дочерей. Ведь дело это государственное… А то вот еще приходил ко мне недавно бывший партизан. Сейчас ему пятьдесят четыре года. Так он успел побывать и на этой войне. Шестерых сыновей на войне потерял, сам получил ранение. Теперь осталась одна дочь. Она — врач и тоже военная. С парашютом прыгала к партизанам. Геройская семья. Я вот думаю, что мало мы пишем о женщине-матери, о ее роли в жизни. А ведь она и почетная, и тяжелая, и, в конце концов, самая главная. Обидно иной раз бывает, когда видишь, что иногда некоторые женщины забывают о своих материнских обязанностях, пренебрегают ими. Другая, смотришь, живет сама по себе, на холостом положении, семьи у нее нет. Неправильно это.
П. П. Бажов был человек внимательный, чуткий. Многие чувствовали на себе его заботу, его ласку. Припоминается мне такой случай. Пришла рецензия из Москвы на мою рукопись. В ней, между прочим, содержался такой упрек автору:
«В некоторых случаях в работе даются малоупотребительные и малопонятные слова, которые следовало бы сопроводить объяснениями или же заменить другими, более известными. Таковы, например, слова: «Речка гудит в вешняках». Кстати, по Далю «вешняком» называется окольная дорога, пролагаемая в весенний разлив».
Такое определение слова «вешняк» меня, признаться, обескуражило. Я решил обратиться за разъяснением к Павлу Петровичу, потому что кто-кто, а он-то уж превосходно разбирается в значении этого слова на Урале. При первой же встрече я прочитал ему выдержку из рецензии. Павел Петрович ответил, что он не знает такого толкования слова «вешняк» и не думает, чтобы именно так толковал его Даль. Разговор наш был прерван. Прошло некоторое время, я уже забыл о «вешняке». Но вот на очередном литературном «четверге» Павел Петрович сует мне в руки какую-то бумажку.
— Что это, Павел Петрович.
— Прочитай.
Я прочел следующее, написанное неровным старческим почерком:
«Константин Васильевич!
Тут, видимо, просто недосмотр в рецензии. У Даля в числе прочих значений вешняка указано: «Запор, творило, ворота с подземным заслоном в плотинах и запрудах для спуска лишней весенней воды».
Это, как видите, совершенно точно передает значение слова вешняк, бытующее по всем уральским заводам.
К этому у Даля добавлено: «Иначе говоря. Ве́ршняк или вышняк, что может быть правильно, когда есть ни́жняк, т. е. верхн. и нижн. плотина с творилом».
Мне не случалось слышать на Урале слов с такими ударениями, но иногда вешняки заменяются словом вершняки (почему-то всегда в множественном числе).
В словаре Ушакова дано 5 значений слова вешняк, но этого нет. Обычный недуг этого словаря: в нем нигде не найдешь того, что особенно нужно.
1.VII—49 г.
Страстный жизнелюбец, мужественный и стойкий в испытаниях, Павел Петрович не любил говорить о смерти. Уже будучи смертельно больным, он чуть ли не в юмористических тонах говорил о смерти людей, которых он знал.
— Доменщик Соколов хорошо умер. Накануне его с восьмидесятилетием поздравляли, с наградой и прочее. А на следующий день еще один посетитель явился с поздравлением. Соколов и говорит: «Что-то я устал, не могу». Прилег отдохнуть и помер… А вот академик один во время конференции умер… Доклад кто-то делал. А он сидит и как-то все на правый бок валится. Поглядели, а он уже не дышит…
Удивительна была способность П. П. Бажова оттенять природу вещей, выделять в явлении самый главный его признак, повернуть предмет самой яркой гранью.
— Старик один самоубийством кончал, — рассказывал Павел Петрович. — Было это зимой в Ирбитском районе. Вот, значит, этот старик подошел к колодцу, снял полушубок, снял валенки и сиганул в колодец. Вот она, психология «хозяйственного мужика». В смертный час и то подумал: зачем добру пропадать…
Павел Петрович всегда резко возражал против бесполезного труда, не приносящего никому никакой пользы.
— Жил вот старик один, — говорил писатель, — каждую ночь у него огонь горел. Видели в окно: сидит старик над книгой. И пошла про него молва: ученый. Умер старик. Стали искать плоды его труда. И что же оказалось. Он подсчитывал, сколько букв в библии… Вот тебе и ученый.
П. П. Бажов был певцом труда и подлинно прекрасным в его глазах был только человек труда, творчества, вдохновенного труда на пользу народа.
«Работа — она штука долговекая. Человек умрет, а дело его останется».
Эти слова начертаны на цоколе временного памятника П. П. Бажову. Они были лейтмотивом всего его творчества, всей его жизни. Бессмертным в памяти народа осталось имя его — имя творца «Малахитовой шкатулки», одного из крупнейших писателей сталинской эпохи.
Тот, кто слушал неторопливую глуховатую речь П. П. Бажова, не забудет его очарования. Это почти всегда был увлекательный по форме, глубокий по содержанию рассказ, основанный на внимательном изучении жизни, на широкой эрудиции. Язык его поражал богатством и своеобразием. Исконное уральское «о» и иностранное «эталон», острая народная шутка и латинская поговорка — все это соединялось в какой-то неповторимый сплав. Так мог говорить только Бажов.
Художник большой силы чувствовался в каждом его выступлении. Помню, например, что свой доклад на конференции, посвященной истории Екатеринбурга — Свердловска, он начал с известного чеховского рассказа о старухе и дьячке, который перепутал в своем синодике живых и умерших.
— Вот и вы, товарищи, в моем докладе разберите сами, что к чему. Может, я тоже вроде чеховского дьячка напутал…
Это было, конечно, лишь выражением исключительной скромности этого человека.
Не собраны еще выступления П. П. Бажова — его речи и доклады, сверкавшие блеском мысли и художественного таланта. Это богатый материал. Выступления П. П. Бажова были всегда полны незабываемых образов, по-бажовски самобытных и народных. Политические понятия он умел выражать образно, ярко. Например, речь перед избирателями в г. Красноуфимске в феврале 1946 года Павел Петрович заключил так:
— Недавно мне был задан вопрос: что такое советская демократия. Вместо ответа я привел один пример из практики уральских гранильщиков. При огранке изумруда самым лучшим образцом у старых гранильщиков считается камень, имеющий так называемую «теплую грань». Мастер должен добиться, чтобы каждая грань была на строго одинаковом расстоянии от так называемого «куста» — узла преломления света. Этот пример, мне кажется, глубоко символичен. Как в драгоценном изумруде, в нашей стране солнце Сталинской Конституции находится на одинаковом расстоянии от каждого советского человека, одинаково тепло и ярко светит каждому из нас. Если тебе действительно дороги интересы Родины, своего народа, — трудись честно, развивай свои способности, а Родина, народ не забудут твоего труда…
П. П. Бажов, как и герой его чудесного сказа «Каменный цветок» мастер Данило, всегда был с людьми и назначение своей жизни видел в служении народу. С первых же дней войны он, давно уже будучи пенсионером, пришел в издательство и заявил, что хочет работать. В грозные для Родины дни писатель-патриот работал с напряжением всех своих сил.
Народ облек его своим доверием, избрав депутатом Верховного Совета СССР. Павел Петрович полностью оправдал это доверие. Исключительно пунктуально выполнял он свои обязанности. Свердловчане видели знакомую сутулую фигуру Бажова, медленной стариковской походкой подходившего к зданию облисполкома. Здесь в нижнем этаже находилась его комната депутата. Отсюда он не выходил, не приняв всех посетителей, не выслушав всех, кто обращался к нему за советом и помощью.
— Со всякими вопросами приходят: о квартире, о покосных участках и прочее, — рассказывал он однажды, — на первый взгляд, кажется, мелочи, а если подумать, так совсем не мелочи.
Многим оказал он помощь, и многие долго будут вспоминать его не только как писателя, но и как государственного деятеля, показывавшего пример большевистского отношения к своим обязанностям. Трудно себе представить Бажова вне этих обязанностей. Обычным было видеть его беседующим с людьми самых разнообразных профессий. Обычно было видеть его в президиуме собраний, на трибуне. Он немыслим был вне коллектива, в отрыве от большой жизни нашей страны. До конца дней своих он активно вторгался, входил в эту жизнь.
На углу улиц Чапаева и Большакова — одноэтажный домик с крыльцом. В долгие зимние ночи, когда уже давно погасли в соседних домах огни и лишь изредка промчится авто, освещая фарами примятый снег, только в этом домике ярко светится квадрат окна. За столом среди книг и рукописей сидит пожилой человек. У него широкий и выпуклый лоб — лоб мыслителя, седая борода ложится на грудь. Он — русский всем своим обликом. Он красив той благородной старческой красотой, которую дает людям большая, честно прожитая жизнь.
Это наш Бажов, наш Павел Петрович.
Таким мы знали его живого. Можно было зайти в этот дом на углу Чапаева и Большакова, и хозяин, даже будучи больным, всегда принимает гостя радушно.
Кабинет его пополнился книгами, подарками, в нем становилось тесно. Кто-то из художников нарисовал портрет, кто-то написал картину, уральский пейзаж. Лучшее дарили певцу Урала — залог глубокой любви к нему, глубокого уважения.
На нижних полках «Малахитовая шкатулка» в переводах на языки народов СССР, на языки народов мира. По всему свету гремит крылатое слово уральского рассказчика.
Павел Петрович берет тегеранское издание, показывает рисунок: ящерица с женской головой нарисована очень искусно.
— Традиция чувствуется, — замечает он. — Видимо, в иранской мифологии эта фигура часто встречается…
В одно из последних посещений зашла у нас речь об издании ранних его произведений.
— Хотелось бы, Павел Петрович, собрать статьи еще периода гражданской войны.
Павел Петрович задумался.
— Надо бы, да я, пожалуй, и сам сейчас не узнаю, которая из них моя. Без подписи ведь шло.
С живейшим интересом подхватил он мысль об издании ранних произведений и немедленно принялся за собирание материалов. Первым книгам его суждено было составить его последнюю книгу.
Теперь, когда П. П. Бажова нет с нами, хочется запечатлеть черты его. Последние встречи, последние впечатления о большом человеке нашего времени, с которым нам выпало счастье вместе жить и работать.
Осень 1948 года. Павел Петрович сидит, покуривает трубку и кашляет. Он недавно вернулся из Сухуми. Настроение у него превосходное. Рассказывает о Новом Афоне, о природе Юга.
— Хороши кипарисовые аллеи. По-моему, кипарис для аллей самое подходящее дерево… Видел я обезьяний питомник. Любопытно. У них, у обезьян-то, все еще патриархат.
Павел Петрович смеется в бороду.
Проходит год. Здоровье слабеет. Плохо с глазами, одышка.
— Что поделаешь — врачи говорят: необратимые процессы…
И все-таки он не сдавался болезни. Ходил на собрания, в товарищеском кругу шутил. Как-то зашла речь о писателе Б.
— Пишет он книгу об Урале… Читал я… Немного не то получается… Вот, например, пишет о купце Севастьянове. Дом его теперешний Дом союзов. Сооружение в ложноготическом стиле… Хорошо… Садился, говорит, Севастьянов на скамейку перед домом полюбоваться на окрестности. И тут же анекдот: когда будто бы захотел Севастьянов посеребрить крышу на доме, родственники объявили его сумасшедшим… А я вот другой анекдот слышал… Будто бы Севастьянов оказался главой хлыстовской общины и был сослан… Не о том надо писать. У меня вот из ума нейдет семидесятипятиметровая стрела, которую я видел на Уралмаше. Шагающий экскаватор — это штука серьезная, товарищи.
Кто-то замечает:
— Б. искал соавторов.
— Знаю. Он к Пермяку обращался. Ну, это совсем неподходящая пара. «В одну телегу впрячь неможно коня и трепетную лань».
— Да он и ко мне обращался.
— Ну, вот бы получилась тройка. Ты в коренниках, Пермяк в пристяжке и тот сбоку бежит…
Павел Петрович смеется от всей души, до кашля, до слез. Видимо, он в воображении ясно представил себе «тройку».
Последняя встреча моя с Павлом Петровичем состоялась ранней осенью 1950 года. Болезнь его прогрессировала. Производил он впечатление страшно утомленного человека, но по-прежнему не пропускал собраний.
После одного из них мы разговорились о рассказах Мамина-Сибиряка, которые предполагало издавать Свердловское издательство.
Павел Петрович отобрал такие, как «Зимовье на Студеной», «Емеля-охотник», особенно похвалил рассказ «В каменном колодце», а о «Легендах» сказал:
— Не надо. Не та философия.
Критерием оценки у Павла Петровича был оптимизм того или иного рассказа.
— Рассказ «Штучка» неплохой, да уж очень мрачный.
Не думалось тогда, что через каких-нибудь три месяца мы, близко знавшие его, будем стоять в почетном карауле у его гроба, пойдем провожать его в последний путь на Ивановское кладбище. Представление о смерти как-то не вязалось с духовным обликом П. П. Бажова. Любил он жизнь, любил людей, любил труд.
Поделиться книгой: