Помоги проекту - поделись книгой:
Народная тема всегда стояла в центре его внимания. Уже ранние произведения — «Уральские были», «За советскую правду», «К расчету!» — посвящены этой теме. Как-то Павел Петрович сказал, что эти произведения являлись лишь незначительной частью всего, что было задумано им в 1925—30 годах.
— Целый список у меня был, больше тридцати тем. Тогда по молодости казалось, что легко справлюсь, а вот не успел. Сейчас уж не напишу.
Среди этих неосуществленных замыслов была трилогия о народном движении на Урале, об освободительной борьбе уральских мастеровых и крестьян. Первым звеном этой трилогии должно было стать повествование об атамане Золотом. Атаман Золотой по просьбе мастеровых Висимо-Шайтанского завода (нынешний Первоуральск) убил свирепого заводчика Ширяева. Имя народного мстителя опоэтизировано в легендах и сказах. Не случайно личность героического атамана привлекла внимание Павла Петровича.
Незаконченным осталось крупное произведение «Через межу» — повесть о женщине-колхознице. Те отрывки, которые написаны, говорят о большой силе таланта художника-реалиста.
К источнику народной поэзии Павел Петрович обращался еще в годы своей работы учителем.
— Ходил по деревням и заводам, записывал всякие побаски. Шесть больших тетрадей записал. Пропали в гражданскую…
Постепенно созревала книга сказов «Малахитовая шкатулка». Появление этой книги было настоящим праздником литературной общественности Урала, большим событием в советской литературе.
Вслед за «Малахитовой шкатулкой» напечатана была первая повесть П. П. Бажова для детей «Зеленая кобылка». С этой повестью произошел курьезный случай. Подписал ее Павел Петрович псевдонимом Е. Колдунков. В газете появилась рецензия, автор которой приветствовал появление в детской литературе «талантливого молодого писателя». Павел Петрович прочел рецензию и, «улыбку пряча в бороде», сказал:
— Насчет талантливости судить не берусь, а что молодой — так это совершенно правильно. Я, действительно, молодой детский писатель. Первые шаги делаю…
Вскоре он сделался любимым писателем нашей детворы. Популярность его у маленького читателя была необыкновенна, буквально ни один школьник не пропускал его, чтобы не поприветствовать.
— Здравствуйте, Павел Петрович!
И Павел Петрович добродушно отвечал:
— Здравствуйте, здравствуйте, ребятки.
Впоследствии он рассказывал:
— Когда на экране вышел «Каменный цветок», ребята за мной гужом ходили.
С детьми он сразу находил нужный язык. Однажды пришлось ему выступать перед большой аудиторией — несколько сот ребят из ремесленных училищ собралось в зале клуба имени Ф. Э. Дзержинского. Публика оказалась довольно шумная, но стоило появиться Павлу Петровичу, как после дружных аплодисментов наступила полная тишина. Можно было подивиться тому контакту, который сразу образовался между ним и ребятами. Говорил Павел Петрович о серьезных вещах, но говорил так ясно и просто, с такой теплотой, что каждый из сидевших чувствовал себя его собеседником. Любимой темой его выступления была беседа о труде народном.
— Вот вы слышали, что я написал сказы, а ведь, строго-то говоря, настоящий их творец — народ. Народ создает все своим трудом. Нет ничего выше народной поэзии. Нужно собирать ее золотые крупицы. Мне молодые фольклористы частенько говорят: «Вам хорошо, Павел Петрович, вам старики все рассказывают, а нам нет». Нет, и мне старики не все рассказывают. А рассказы их собирать нужно. Много в них любопытного. Ведь у нас на Урале коренное-то население заводское. Заводы-то еще при феодалах строились, при первых Демидовых, в XVIII веке, а некоторые и раньше — в XVII веке. Поезжайте в Невьянск — там из одних Поляковых можно конференцию собрать, да Шмелевых столько же. Ведь это же целая история завода. В любой семье вам ответят: это мне дедушка рассказывал, про это бабушка говорила. У нас на Урале фольклор особенный — он не успел отстояться.
Горячо агитировал Павел Петрович за собирание фольклора» считая это чрезвычайно важным делом.
Коренной уралец, П. П. Бажов любил свой край неизменной горячей любовью.
— То, что сказы мои
После поездки в родные места — в Сысерть, в Полевской завод — П. П. Бажов буквально молодел. Поездки эти были для него лучшим отдыхом. Однако, любя свой край, он всегда едко высмеивал тех, кто напирал на уральскую исключительность, пуская в ход такие выражения, как «уральский язык», «уральский словарь».
— Урал, товарищи, — не удельное княжество и никогда им не был. Вот один горе-исследователь насчитал семнадцать коренных уральских слов, а на поверку-то вышло, что все они у Даля имеются.
У него была собрана большая литература об Урале. Глубокое изучение Урала нашло отражение и в сказах «Малахитовой шкатулки». При этом Павел Петрович всегда придерживался научного объяснения. Так, например, он отстаивал версию об уральском происхождении Ермака еще задолго до опубликования своих «Ермаковых лебедей». В связи со сказом «Про великого Полоза» он, например, говорил:
— Откуда взялся полоз на Урале — это интересный факт. Вот и Сабанеев пишет, что был на Урале полоз…
Историю горных заводов он знал прекрасно и мог дать исчерпывающие сведения но этому вопросу. Привлекала его история раскола. Вспоминается несколько случаев, когда Павел Петрович высказывал свой взгляд на роль кержачества в истории горного дела на Урале.
— Недооцениваем мы роли старообрядцев — положительной и отрицательной. А ведь кержаки наш-то город строили. Я считаю, что кержаки и были в первую очередь носителями русского национального начала. Вот уж эти Западу не подражали, ко всему иноземному относились с недоверием. А если и брали, так примеривали и переделывали на свой лад. Положительным свойством была и сплоченность их. Люди были трезвые, трудолюбивые. Правительство видело в старообрядстве дух протеста, оттого и преследовало. Конечно, нельзя переоценивать этот момент. Это уже будет щаповщина. Щапов видел в кержаках чуть ли не революционеров, а не замечал, что в кержацких общинах кто побогаче гнул своих единоверцев в три дуги. Но суть в другом. У правительства-то среди православных был постоянный агент — поп. Не у мужика, так у бабы мог выведать все тайные мысли. А у кержаков нельзя было. Ни мужик, ни баба не идут к попу, живут сами по себе, и кто их знает, о чем они думают…
Зашла речь о пугачевском восстании.
— Это верно, что шли за Пугачевым кержаки. А вот на турчаниновских заводах работали только православные, и здесь пугачевцы не могли ничего сделать. Видимо, правительство использовало религиозную рознь. Занятный факт.
П. П. Бажов был очень скромным человеком.
Рассказывали, что во время выборов в Советы Павлу Петровичу пришлось выступить в качестве агитатора.
Случилось это на избирательном участке. Павел Петрович уже вышел на пенсию по инвалидности и среди прочего «неорганизованного» населения был приглашен прослушать беседу. Как человек дисциплинированный, он явился одним из первых. Большинство присутствующих составляли ребятишки и женщины-домохозяйки. Тема беседы оказалась — старое и новое. Агитатор, молодой паренек, хорошо знал новое, а о старом много сказать не мог. Увидав седую стариковскую бороду Павла Петровича, он сразу же нашел выход.
— Вот ты, дедушка, наверно, давно живешь на свете.
— Подходяще, — отвечал Павел Петрович.
— Ты, конечно, хорошо помнишь, как жилось рабочему человеку при царизме.
— Ну как не помнить — помню.
— Так вот расскажи-ка нам, дедушка, как вам тогда жилось…
— Что ж, это можно…
И Павел Петрович начал рассказывать о том, как скитался отец его по заводам, как обсчитывали сысертские «заправилы» и прочая «шушера», как на спичечной фабрике у Белоносихи сгорали в несколько лет молодые сильные люди, как погиб талантливый импровизатор по прозвищу Мекина. О многом страшном из прошлого рабочего Урала рассказал «дедушка». Лилась и лилась увлекательная беседа. И по мере того как он говорил, у агитатора вытягивалось лицо: уж больно складно и ярко говорил незнакомый старик.
— Кто это? — в смятении спросил он у присутствующих.
— Бажов Павел Петрович — писатель, — ответили ему.
Кончилась беседа. Агитатор сконфуженно благодарил Павла Петровича и извинялся.
— Не знал, что вы Бажов.
— Ну, это пустяки, — сказал Павел Петрович. — История — это мой хлеб.
Любовно и тщательно работал он над словом, как искусный мастер-гранильщик.
Однажды пригласили его в Свердловский коммунистический институт журналистики на встречу со студентами, будущими советскими журналистами. Павел Петрович начал говорить о работе над словом, о бережном к нему отношении, о языковой ответственности журналиста и литератора. Особенно предостерегал от слов, которые первыми легли под перо. Он говорил о том, насколько неточны бывают эти «первые» слова. В качестве примера привел он собственную работу над языком сказов.
— Как-то я десять слов перебрал и все, гляжу, не те слова. А вот слово «удумает» так и вошло в фразу потому, что оно единственное и было в ней нужным.
Сердился, когда слышал искажения.
— Читают, например, «поперечный», а надо «поперешный». Или еще хуже в «Приказчиковых подошвах» вместо «душной козел» — «душный козел». Слова-то ведь уже различные по смыслу. А вот этого не понимают даже мастера художественного чтения.
Выслушав юмористический рассказ Горбунова, Павел Петрович заметил:
— Не люблю я его. Это с его легкой руки пошли Ваньки — Таньки. Просто неприятно, когда слышишь, когда большие артисты читают «бонба», «оттедова». Высмеивают фонетические неправильности: вон, мол, как они говорят, сиволапые… А кого высмеивают. Народ высмеивают.
Сам он умел доносить простоту и мудрость народного слова, его меткость и образность. Помню его выступление в Свердловском пехотном училище. Сотни курсантов слушали его, затаив дыхание. А он, сказав несколько приветственных слов, вдруг начал:
— В наших-то правителях дураков все-таки многонько было. Иной удумает, так сразу голова заболит. А хуже всего с немцами приходилось. Другого хоть урезонить можно, а немца никак. Свое твердит: «О, я ошень понималь».
Это было начало сказа «Тараканье мыло», неторопливый сказ про то, как немец пробовал свои порядки заводить и какой конфуз из этого получился. Каждое слово доходило до сердца, поражая своей безыскусственностью. Как будто это сам дедушка Слышко возле караулки на горе Думной рассказывал у ночного костра свои чудесные истории из прошлой жизни.
Доклады Павла Петровича нельзя было назвать докладами в общепринятом смысле слова. Это была задушевная беседа, увлекательная по остроте и богатству мысли, оригинальная по форме, сверкающая народным лукавым юмором, неожиданными и меткими сравнениями. Не доклад, а вдохновенная импровизация. На это Павел Петрович был большой мастер. Как-то про одного поэта он сказал: «Крылышки хоть у него и маленькие, да свои». О другом товарище, которого рекомендовали на руководящую заботу, отозвался:
«Всем хорош парень, да только с зайцем в голове».
До глубины души волновали П. П. Бажова вопросы и истории родного края. Об одном писателе — авторе нескольких произведений, посвященных прошлому Урала, — Павел Петрович отзывался с негодованием:
— Нельзя же так обращаться с историей. А как о женщине пишет. Это даже не натурализм, а прямая похабщина. И между прочим, ведь человек способный. Только способность-то не туда направлена.
В своих сказах он не раз полемизировал с этим писателем. В рассказе «Шелковая горка» есть такое место:
«Всякий, кому понадобится рассказывать о заводской старине, непременно с нашего завода начинает. Случалось мне, читывал. Не одна книжка про это написана. Одно плохо — говорят больше о хозяевах, о Демидовых то-есть. Сперва побасенку расскажут, как Никита Демидов царю Петру пистолет починил и за это будто в подарок казенный завод получил, а потом и начнут расписывать про демидовскую жизнь…
На деле не так было. Все-таки не сами Демидовы руду искали, не сами плавили да до дела доводили. Много зорких глаз, умелых рук, большой смекалки да выдумки приложено, чтоб демидовское железо по всему государству на славу вышло и за границу поехало. Знаменитые мастера были, да в запись не попали…»
Сам он только частично осуществил свою заветную мечту — написать историю Урала, как историю труда, историю «знаменитых мастеров».
— Профессор Смирнов сказал насчет Ивана Калиты: от лемеха пошла Москва. Я думаю, что в этом есть рациональное зерно… Или так: в летописи записано: «Пришел атаман с пятидесятые товарищами и покорил Камчатку». Шутка ли. Значит, не в оружии дело-то было, а в том, что новое, лучшее несли русские люди. Колонизация наша совсем не похожа на американскую. То же ведь было и на Урале. Пришел монах Долмат и основал монастырь. Это по летописи, а ведь дело-то, конечно, было в другом. Ключевский добросовестно исследовал прошлое, но он был человеком другой эпохи, другого класса. То же и в отношении Чупина: не всему нужно верить у него. Он тоже другими глазами видел. Я вот думаю, что уральские-то заводы строили нижегородские да павловские мастера, а немцы тут ни при чем.
Сам правдивый изобразитель жизни прошлого, он со строгим критерием подходил ко всему, что писалось на историческую тему, было ли это научное исследование, или роман.
— Историческая-то тема, можно сказать, только еще начинается. Возьмем, например, Костылева «Иван Грозный». Ну, к чему все эти канаусовые рубахи, аксамит и прочее. Ведь деталь только тогда хороша, когда она помогает раскрыть и понять образ. С историческими деталями надо уметь обращаться. Есть там такая сцена, когда Темрюковна в штанах скачет на аргамаке, а Иван ее снимает с коня. Разве так могло быть. Ведь это польский обычай, а совсем не московский. Никогда московский царь и московская царица не могли этого себе позволить.
Что касается исторического образа, так он у нас часто пишется по рецепту: столько-то того-то.
Вон как у Костылева Иван Грозный. Надо ему добавить жестокости, пожалуйста, — Иван велит кого-нибудь высечь. Надо прибавить ума — посадить Ивана читать византийские изографы. А человека-то и не получается…
Можно было удивляться необычайной широте кругозора П. П. Бажова — этого большого писателя и большого человека, — богатству его знаний, их энциклопедичности. С ним можно было посоветоваться по любому вопросу. Он прекрасно знал экономику Урала, а его историю в особенности. Историкам он завещал непочатый край работы — написать историю труда уральских мастеровых, историю борьбы рабочих Урала за свое освобождение. Еще в начале 30-х годов Горький говорил:
«Основным героем наших книг мы должны избрать труд, т. е. человека, организуемого процессами труда».
Эта горьковская мысль лежала в основе взглядов Бажова и на историю и на устное народное творчество. Павлу Петровичу принадлежит почетная роль открывателя устного рабочего творчества. Еще в 30-х годах не раз он говорил:
— Читаю я труды наших фольклористов и вижу: обегают они заводы. Думают, что устное творчество создает только деревня. А ведь это неверно. На заводах-то свой фольклор создавался. Я-то знаю…
Стоял горячий июльский полдень. Плавился асфальт тротуаров. Около Дома печати увидел я маленькую коренастую фигуру в сером пиджаке.
— Павел Петрович.
— Вот что, Константин Васильевич, у меня к тебе дело есть. Зайди-ко в Лестехиздат.
Павел Петрович работал в это время в Свердловском отделении Гослестехиздата в должности редактора. Как я узнал впоследствии, по его инициативе было предпринято издание отдельных произведений Мамина-Сибиряка. Произведениями, выбранными по указанию Павла Петровича, оказались следующие: «Бойцы», «Горное гнездо», «Три конца», «Охонины брови». Это были любимые его произведения. Он тщательно отбирал иллюстрации к ним. Например, шел спор о рисунке для обложки романа «Горное гнездо». Из нескольких представленных вариантов Павел Петрович остановился на том, где была изображена туча в виде протянутой над заводским поселком руки.
— Это подходяще, — сказал он. — Это по Мамину. Идею отражает точно.
В самом деле, рисунок вполне соответствовал описанию летней ночи в «Горном гнезде».
«Летняя короткая ночь любовно окутала мягким сумраком далекие горы, лес, пруд и ряды заводских домишек. По глубокому северному небу, точно затканному искрившимся серебром, медленно ползла громадная разветвленная туча. Как будто из-за горизонта протягивалась гигантская рука, гасившая звезды и вот-вот готовая схватить самую землю. Домики Кукарского завода на этой руке сделались бы не больше тех пылинок, которые остаются у нас на пальцах от крыльев моли, а вместе с ними погибли бы и обитатели этих жалких лачуг…»
В связи с этим вообще следует сказать об отношении Павла Петровича к литературному наследству Урала. Он очень уважал Решетникова за то, что он первый в русской литературе поднял тему рабочего человека, за его суровый реализм, глубокое и точное знание изображаемой действительности.
— Нет, — говорил он, — Решетникова нельзя отодвигать на задний план по сравнению с Маминым-Сибиряком.
К последнему отношение у Бажова было сложное. Он дал этому писателю яркое определение еще в первой своей статье — в первом своем литературном выступлении. Он отмечал как выдающееся качество писателя его оптимистическое мироощущение, бодрость духа, жизнерадостность.
«Какие бы темные стороны жизни не изображал Мамин, в его рассказах чуется яркое солнце, вольная ширь, радость бытия, бодрость, вера в силы человека и его будущее».
Кроме этого гуманистического начала, Бажов отмечал у Мамина-Сибиряка черты, наиболее родственные ему самому: «редкую изобразительность» и «богатейший лексикон народного языка, полный метких слов».
Впоследствии он очень образно определил сложность творчества Мамина-Сибиряка:
«Такие писатели, как Дмитрий Наркисович Мамин, похожи на большую реку в половодье. Она тащит на себе все: и огромный пароход, и арбузную корку, и отбросы нефти».
Так он думал о писателе, которого очень высоко ценил. Любопытно, что лучшими из его произведений он считал роман «Три конца» и повесть «Охонины брови».
Вспоминается выступление Павла Петровича на Маминской конференции в 1940 году, когда он выступил с речью и со статьей, посвященной памяти «певца Урала».
За что же он любил его? За то, что он нарисовал правдивую картину пореформенного Урала, за его искренний демократизм, за его чуткость к общественным проблемам. Однако неизменно добавлял:
— А рабочего-то он знал плохо.
И вот здесь он обычно приводил в качестве наиболее яркого, примера творчество А. П. Бондина. Алексей Петрович Бондин: был всего на три года моложе Павла Петровича. Но не то, что они являлись людьми одного поколения, определяло их близость, а само отношение к литературе, общность идейных позиций. Почти в одно время начали они литературную работу, стали печататься. Он встречался с ним на собраниях литературного кружка «Мартен», еще в 1923 году. Он стал первым редактором романа «Лога».
С негодованием говорил он о параллелях, которые иные критики проводили между Бондиным и Маминым-Сибиряком. Павел Петрович называл Бондина большим художником, у которого нужно учиться изображению рабочего быта, языку рабочих.
— Смерть еще далеко не конец для Алексея Петровича, — говорил он. — Он долго будет жить в своих произведениях. По-настоящему его еще не оценили. Слава еще придет к нему.
Теплое предисловие написал он к книжке «Избранные рассказы» Бондина, вышедшей в библиотеке «Огонек» в 1949 году.
Вот что, между прочим, писал он в этом предисловии:
«Бондин — слесарь, токарь, рабочий-изобретатель. Большую часть своей жизни он был связан с уральскими предприятиями, но случалось ему работать и в Сормове и в Ленинграде. Свое скудное образование в городском училище Алексей Петрович старался восполнить чтением книг, но мешала работа из-за куска хлеба. В силу этого по литературной вооруженности А. П. Бондин неизбежно отставал от Мамина-Сибиряка и других своих уральских предшественников. Зато у него было другое преимущество: жизнь рабочего на производстве и в семье Бондин знал не «понаслышке», не с «чужих слов», не «на основе более или менее длительных наблюдений», а как непосредственный участник этой жизни, известной ему во всех тонкостях. Не случайно А. М. Горький поставил биографическую повесть Бондина в один ряд с самыми блестящими воспоминаниями о детстве. Производственные навыки и кровная связь с рабочим коллективом позволили А. П. Бондину в одном из его произведений подняться до технического предвидения. Роман «Ольга Ермолаева», героиня которого борется за организацию многостаночного обслуживания, был написан в то время, когда еще в печати не было и разговора о многостаночниках».
Роман «Ольга Ермолаева» Павел Петрович считал лучшим произведением Бондина. Вероятно, еще и поэтому, что здесь не фигурировали интеллигенты.
Поделиться книгой: