Помоги проекту - поделись книгой:
Навсегда запомнится эта ночь. В уснувшем вагоне под ритмичный перестук колес картина за картиной всплывали в памяти ставшие вдруг особенно значительными и незабываемыми воспоминания о П. П. Бажове — чудесном, самобытном таланте и обаятельном человеке.
1929 год. Я училась в то время в 5 классе Свердловской школы имени Ленина. Со мною вместе учился Алеша Бажов, черноволосый задумчивый мальчик с выразительными глазами. Он, Боря Долинов, Миша Шубин и я очень дружили. Все мы, за исключением Шубина, писали стихи, — и это скрепляло нашу дружбу. После уроков, собравшись в пионерской комнате, мы устраивали «литературные вечера», читали друг другу стихи, а еще чаще затевали интересные игры, овеянные романтикой гражданской войны. Все мы жили в одном районе. Мне запомнилось, как однажды, идя на пионерский сбор, мы — целая ватага одноклассников — зашли за Алешей Бажовым.
Была весна, окна домика, в котором жил Алеша, широко распахнуты. В одном из них я увидела удивительное лицо сказочного старика. Впрочем глаза у него были молодые, горячие, с лукавинкой, а стариком он мне показался потому, что лицо его пряталось в широкой волнистой бороде, какой я ни разу ни у кого не видела.
Остановившись у окна, мы с нескрываемым удивлением уставились на обладателя удивительной бороды.
— Ну что, ребята, хорошая борода? — спросил нас старик и, добродушно рассмеявшись, спросил: — Наверно, Алешины товарищи?..
В это время появился Алеша, и когда он стал у окна, я сразу догадалась, что это и есть Алешин отец — Павел Петрович Бажов. Так были похожи друг на друга отец и сын. По рассказам Алеши, нам было известно, что его отец — журналист. В моем детском представлении журналисты непременно должны быть важными, неприступными, ходить в необыкновенных клетчатых костюмах и носить внушительные роговые очки. Облик же Павла Петровича совершенно не соответствовал этому представлению.
Впоследствии, проходя мимо уютного домика Бажовых на тихой улице Чапаева, я не раз видела Павла Петровича, склонившегося над письменным столом.
Когда на улице затевались веселые детские игры, он иногда прерывал работу и с доброй, ласковой усмешкой смотрел на ребят.
Детей Павел Петрович очень любил. Разговаривал с ними солидно, не спеша, словно перед ним были равные ему собеседники. Умел терпеливо выслушивать, дорожил мнением детей: «А ты как думаешь?» или «Как бы ты посоветовал?» — спросит он, бывало, своего юного собеседника и взглянет по-отечески в глаза, да так, что сразу все, что на душе есть, увидит.
Ярким выражением этой большой любви к детям служат сказы П. П. Бажова. Детские образы, созданные им, волнуют и запоминаются на всю жизнь. Такова Васенка из сказа «Ключ земли», Таютка из произведения «Таюткино зеркальце», Иванко из сказа «Иванко-Крылатко» и многие, многие другие…
…Ночью, на одной небольшой станции, в вагон вошли новые пассажиры. В вагоне все места были заняты. Вошедшие направились в купе, где разместилась челябинская делегация. Увидев венки и узнав, что здесь едет челябинская делегация на похороны П. П. Бажова, пассажиры в скорбном молчании обнажили головы. Имя и произведения Павла Петровича им были хорошо известны. Один товарищ, присев на край скамьи, грустно сказал:
— Подумайте, какое горе. Душевный был человек, а ума какого! Знал его, поговорить однажды посчастливилось. Как живой перед глазами стоит…
Как живой!.. Не хочется верить, что он уже умер, что его уже нет. В ушах еще звучит его голос, неторопливый, окающий говорок. Любовью к жизни, заботой о людях лучатся его мудрые глаза. И снова в памяти оживают встречи, беседы с Павлом Петровичем Бажовым — человеком редкостной душевной красоты.
Не забудется его приезд в Челябинск весной 1945 года на областную писательскую конференцию. Я помню, как мы обрадовались, узнав, что Павел Петрович примет участие в нашей работе. Все очень ждали его выступления, и когда он поднялся на трибуну, установилась глубокая тишина. Слушатели жадно ловили каждое слово П. П. Бажова. Он говорил о великой теме труда, призывал молодых писателей глубже вникать в трудовую жизнь родного Урала. Не в тиши кабинетов, а среди народа, в самой гуще жизни советовал он искать темы и поэтические, образы произведений. Необходимо проникать глубоко в жизнь. Отсутствие связей с жизнью, незнание ее приводит к тому, что создаются пустые, поверхностные произведения, не оказывающие никакого воздействия на чувства читателей.
П. П. Бажов принял активное участие в обсуждении произведений молодых писателей и поэтов. Внимательно выслушав стихи одного челябинского поэта, который громко декламировал о своей любви к Уралу, Павел Петрович легонько усмехнулся, помолчал, словно мысленно взвешивая что-то, а потом произнес:
— Очень уж крику много в этих стихах — уши слышали, а до сердца не дошло…
Участники конференции осаждали Павла Петровича и в перерывах между заседаниями и в гостинице, куда он возвращался лишь в поздний час, просьбами прочитать их произведения, дать совет, консультацию.
Павел Петрович всегда стремился оказать помощь молодым писателям в их первых творческих поисках. Он никогда не отказывался принять молодого автора и побеседовать с ним. Для него было всегда характерно хорошее русское гостеприимство и то отеческое внимание, которое делало общение с ним особенно радостным и приятным. Он никогда не лукавил и всегда говорил то, что думал, как бы ни горька была правда. Был он страстным противником фальши, вычурности, словесной расхлябанности, смысловой неточности.
Однажды П. П. Бажов обратил внимание на следующие строчки одного моего стихотворения:
Прочитав эти строки, он посмотрел на меня исподлобья и спросил:
— А вы знаете, что это за птица желна?
Я ответила, что это что-то вроде кукушки.
— То-то и есть, — пожурил Бажов, — что вроде. А желна-то совсем не кукушка, а дятел. Об этом еще у старика Даля написано…
Два начинающих автора обратились к нему с жалобой на местные организации, которые не создают якобы молодым писателям условий для профессиональной работы.
Павел Петрович в упор спросил:
— Хорошо. О чем же писать вы будете?
Молодые люди запальчиво ответили:
— Разумеется, о жизни…
— Вот что, ребята, — прервал их Бажов. — Не надо торопиться стать писателями-профессионалами. Надо работать на заводе, в газете, в колхозе, в школе и писать только о том, что хорошо знаешь, что любишь всей душой…
Когда наша конференция закончилась, Павел Петрович изъявил желание ехать в Свердловск на автомашине. Было начало июня, погода стояла теплая, деревья буйно зеленели.
— Хорошая поездочка предвидится… — мечтательно говорил П. П. Бажов: — Дорога мне сызмальства знакома, редкостные места, глаз не оторвешь, а сердцем я к ним давно прирос…
Мы вызвались проводить Павла Петровича до Свердловска. Поездка в самом деле оказалась изумительной, хотя в дороге нас застал дождь. Павел Петрович, видимо, опасаясь, что мы останемся недовольны путешествием, всю дорогу был необыкновенно словоохотлив. Он рассказывал удивительные истории, и я никогда себе не прощу, что не догадалась их записать.
…И вот снова дорога в Свердловск. Но как она непохожа на ту, которая была пять лет тому назад!
Челябинская делегация приехала в Свердловск ранним морозным утром. У вокзала нас встретила легковая машина. Громадные венки пришлось перевозить по одному, прикрепив на крыше автомобиля. С вокзала мы направились к зданию филармонии, где был установлен гроб с телом Павла Петровича Бажова. Несмотря на раннее утро, здесь было многолюдно. Каждую минуту в вестибюль филармонии вносили все новые и новые венки. А возле здания уже скапливалась очередь свердловчан, пришедших проститься с Павлом Петровичем Бажовым.
Пожилая женщина, с заплаканным лицом, принесла бережно укутанные живые цветы — несколько яркокрасных домашних роз. Она просила, чтобы их положили на гроб Павла Петровича.
…В зал вливался поток людей, пришедших отдать последний долг своему любимому писателю. Шли дети, юноши, старики — посланцы школ, институтов, заводов, колхозов. Они вносили в зал пахнущие морозной хвоей венки с развевающимися траурными лентами.
Наступил час похорон. Медленно падая, кружился крупный, узорчатый снег. Траурная процессия растянулась по всей улице Ленина. Вначале несли венки. Их было много. Целый поток живых цветов лился по улице, запорошенной снегом. За гробом Павла Петровича шли десятки тысяч людей. Это были друзья и знакомые писателя, читатели его произведений, те, которым дорого простое имя Бажова. Из переулков, как ручейки в могучую реку, вливаются все новые потоки провожающих. Если бы не торжественные звуки шопеновского марша, не траур на знаменах, не скорбно сомкнутые уста людей, медленно идущих по мостовой, можно было бы подумать, что идет демонстрация. Так могуче было это народное шествие. Урал провожал в последний путь своего певца, своего замечательного сына.
Навсегда и нашему и всем грядущим поколениям оставил Павел Петрович свою «Малахитовую шкатулку». Открой ее и увидишь, как заискрится и засверкает гранями не умирающий бажовский талант, почувствуешь, как вольно и молодо бьется его щедрое к людям сердце.
На вершине большого холма, в окружении сосен, под просторным свердловским небом мирно покоится писатель Павел Петрович Бажов.
Он любил и эти сосны, и это небо, и могучий индустриальный город, что виден с вершины холма. Но больше всего он любил русского человека, его умелые золотые руки и свободолюбивую душу.
Советский народ бережно, с любовью будет хранить память о прекрасном писателе-большевике Павле Петровиче Бажове.
НАШ БАЖОВ
(Воспоминания)
Еще остра горечь утраты. Вспоминаются горькие минуты прощания. Поток венков впереди автомашины с гробом Павла Петровича. Как странно, как страшно произносить слово «покойный» по отношению к нему, всегда живому, деятельному, активному участнику нашей великой стройки. А теперь на лицо его падают и не тают редкие снежинки и в прорези облаков глядит студеное декабрьское небо — небо его родины, которую он любил такой горячей, такой беззаветной любовью.
Весь Свердловск провожал в последний путь своего славного земляка. Горячей любовью дышали прощальные речи. Поэтесса Елена Хоринская прочитала волнующее стихотворение, посвященное умершему учителю и другу:
Больно и тяжело было хоронить такого человека — писателя необыкновенной духовной красоты, большой силы таланта. Особенно тяжело нам, уральцам. Ведь вся жизнь Павла Петровича была связана с Уралом, да и сам он был коренным уральцем. Слава его была славой нашей Родины и в первую очередь нашего Сталинского Урала. Мы говорили «Бажов» и видели перед собою Урал во всем величии его богатырских дел.
Как любили его!
Накануне похорон толпы уральцев стояли перед зданием областной филармонии. Людской поток беспрерывно лился в зал, где, утопая в живых цветах, стоял гроб с телом покойного и почетный караул отдавал последнюю честь певцу Урала. Скорбно звучала мелодия…
Теперь, когда уже нет в живых нашего Бажова, хочется сохранить в памяти его дорогие черты, хочется вспомнить многочисленные встречи с ним, замечательным писателем и человеком, хочется поделиться этими воспоминаниями с огромным кругом тех, кто любил и уважал творца «Малахитовой шкатулки», большого народного писателя, гордость и славу нашей советской Отчизны.
Встретились мы впервые больше двадцати лет назад.
Это было зимой 1928 года. Свердловское областное издательство ютилось тогда в низеньких комнатах одноэтажного дома на Пушкинской улице, недалеко от книжного магазина. Штат был небольшой — человек пять.
Как-то один из редакторов — грузный мужчина с львиной гривой, носивший романтический псевдоним «Изгнанник», — указал в окно.
— Вон наш дед идет.
Я тогда не знал, что «Дед» было чем-то вроде клички. Впоследствии Павел Петрович вспоминал, что «Дедом» прозвали его за бороду, которую он, кстати сказать, брил только в 1919 году, когда вел подпольную работу в колчаковском тылу в Сибири.
Действительно, взглянув в окно, я увидел «деда». В шубе, в шапке, с широкой окладистой бородой — это был природный русак, настоящий уральский мужик. С клубами морозного пара вошел он в комнату и сразу внес какую-то особую атмосферу простоты и добродушия. Протянул руку.
— Б а ж о в.
Я ощутил твердое пожатие его большой рабочей руки. Первое впечатление было вполне определенным: я думал, что передо мной один из знатных селькоров нашей области, откуда-нибудь из-под Камышлова или Ирбита. Сама фамилия еще ничего не говорила. Павел Петрович в те годы был в стороне от литературных организаций.
Редактор предложил гостю папиросу, но Павел Петрович вынул из кармана кисет и ловко скрутил цыгарку.
— Деревенский табачок, а фабричному не уступит…
— Кому что нравится… Вы опять из командировки? «В народ ходили»?
— А как же. У меня в Байкалове, в Туринске, в Манчаже — везде почтовые станции, везде знакомцы. Любопытные эти наши уральские места… Послушайте-ко, расскажу, как я с ямской старухой ездил…
И Павел Петрович повел рассказ о том, как он ездил по деревням, с кем встречался. Все это пересыпалось острыми шутками, а «любопытные места» вставали такими, как будто он прожил в них всю жизнь.
Всех увлек этот рассказ. Когда ушел Бажов, я спросил, кто он, где работает.
— Да это наш старый уралец. Он написал несколько брошюр. Читали его «Уральские были», «За советскую правду», «К расчету»? В «Крестьянской газете» работает, в отделе писем…
Это первое впечатление осталось в памяти навсегда. Именно таким — исконным уральцем, глубоко народным, простым и скромным человеком — вошел он в сознание с первой встречи.
Большую часть своей жизни провел Павел Петрович в Свердловске.
Хорошо он знал старый дореволюционный Екатеринбург — город миллионеров Злоказовых, Макаровых, Агафуровых, город рабочей и ремесленной бедноты, ютившейся в подслеповатых избенках на бесконечных Опалихах. В этом городе был фешенебельный ресторан «Пале-Рояль», полдюжины церквей и даже монастырь, целые кварталы публичных домов на Водочной улице, зато не было ни одного высшего учебного заведения, не было городской бани и мощеных улиц. Но здесь сплачивал боевые революционные дружины «товарищ Андрей» — Я. М. Свердлов в 1905 году. На весь мир гремела слава екатеринбургских мастеров-гранильщиков.
Павел Петрович любил свой родной город. Впоследствии в повести «Дальнее — близкое» он дал яркую картину старого Екатеринбурга, «железного города».
Здесь чуть не каждый дом вызывал у него воспоминания. Однажды шли мы по улице Розы Люксембург. Возле цирка свернули направо. Рядом — громоздкое кубообразное здание большой рязановской церкви, ниже, у самого берега Исети, белели колонны рязановского особняка.
— Рязановых-то я хорошо помню, — говорил Павел Петрович. — Чудили в свое время… Вот ведь единственная единоверческая церковь была в старом Екатеринбурге. Даже такой столп, как Рязанов, качнулся в единоверие. Конечно, это был компромисс. Все царские чиновники старались. В Кыштыме, например, управитель (заметь, поляк!) ретиво обращал кержаков в единоверие… А у рязанского попа вышла ссора с другим екатеринбургским тузом — Толстиковым. Поп-то что делал! Как только ектения, возглашал: «Мир всем, кроме Яши Толстикова…» Тот терпел, терпел, да и выстроил свою церковь. Это на теперешней улице Степана Разина… Были и другие чудаки. Вот помню барыньку одну, генеральшу Тиме. Она завела двенадцать собачек и прогуливалась с ними по главной улице. Чем не маминский тип?.. Все это чертополох…
О «чертополохе» Павел Петрович всегда говорил с саркастической усмешкой. Зато увлекательно рассказывал о «мужицких заводах» на Исети и Пышме, о старинном мастерстве «искровищиц», о строителях старого Екатеринбурга.
Как-то, идя по плотине, он размышлял вслух:
— А ведь сооружение-то прочное. Долго держится. Больше двухсот лет миновало. А кто строил? Простой человек, демидовский мастер Леонтий Злобин. Знаменитый был мастер. Да и плотинное-то дело — исконное русское. Генин вон хвастает своим заграничным. Немец так немец и есть. По его словам выходит так, что без немцев мы бы на Урале и заводов не построили. Враки! Как дошел он в своей истории заводского устройства до плотинного дела, так и пошли русские наименования: вешняк, вешняный прорез, ряжи, водяные лари, понурный мост. Ни одного слова немецкого!..
Прошло несколько лет. В Уральском государственном университете открылась научная конференция, посвященная 225-летию Екатеринбурга — Свердловска. Вступительное слово произносил старейший свердловчанин — Павел Петрович Бажов. Это было одно из самых ярких его выступлений.
— Выставляя себя на первый план, — говорил он, — Генин старательно замалчивал всех других. Даже в таком разделе, как «Плотинное дело», Генин ухитрялся не отметить главного. В одном месте даже написал: «А плотины, завод и мануфактуры строю крестьянами, которые приписаны к заводам»… Выходит, строил он, Генин. В действительности же известно, что место для екатеринбургской плотины выбирал Татищев, а строил ее и верхисетскую плотинный мастер Злобин, посланный Демидовым… О первых строителях таких плотин, об истоках их знания и опыта, о их ближайших сотрудниках хотелось бы знать гораздо больше, чем мы знаем сейчас. Историкам надо направить свои усилия в сторону изучения творческой деятельности тех простых людей — уральцев, которые мало или вовсе не показаны в материалах генералов-строителей…
У П. П. Бажова был свой подход к изучению истории Екатеринбурга. Он, например, критически относился к историческим трудам Чупина и Мамина-Сибиряка. Ему хотелось видеть в этих трудах основную фигуру истории — рабочего и его труд. О тружениках Урала Павел Петрович не забывал никогда. Он всегда ориентировал специалистов на изучение истории труда, его своеобразных форм и особенностей в условиях Урала.
«Были знаменитые мастера, да только в запись не попали» — эти слова Павла Петровича звучат, как завет его будущим певцам Урала. Сам человек труда, он хотел, чтобы люди труда стали основными героями как историко-научных, так и литературно-художественных произведений.
Вспоминается встреча с П. П. Бажовым в 1936 году в издательстве. Павел Петрович крепко тогда пожурил меня и Ладейщикова за неудачные статьи о Мамине-Сибиряке.
— Вы все на социологию напираете — народник или не народник. А ведь Мамин-то художник, да еще какой. Вот о художнике-то и надо говорить…
Спросил я его, над чем он работает. Павел Петрович хитро улыбнулся.
— Над словом работаю… Работа у меня ювелирная…
Тогда я не знал, что Бажов написал свои первые три сказа — «Дорогое имячко», «Про великого Полоза», «Медной горы хозяйка». Вскоре эти сказы появились в книге «Дореволюционный фольклор на Урале».
Непонятно было только, почему они печатались как сказы Хмелинина. П. П. Бажову — замечательному уральскому сказочнику было отказано в праве назвать своими собственные произведения.
Некоторые свои вещи в этот период Павел Петрович подписывал псевдонимом Колдунков. Я удивлялся, почему он избрал такой псевдоним. Узнал я об этом значительно позже, когда однажды зашла у нас речь о значении различных фамилий.
— Есть у нас в Сысерти Чепуштановы, их еще называют «береговики». Почему так? Оказывается, у Даля чепуштан — это береговой лес для сплава. А то есть еще Темировы. Эта фамилия татарского происхождения. По-татарски, темир — железо. Жил, наверно, на заводе татарин, какой-нибудь Темирко. Вот от него и пошли Темировы. Да взять хотя бы мою фамилию — Бажов. Ведь она от слова «бажить», что значит колдовать. Отсюда слово «набажил» — наговорил, напророчил то-есть.
«Эге, вот откуда появился Колдунков», — подумал я.
Впрочем, псевдонимов у Павла Петровича было много: Осинцев, Старозаводский и даже Чипонев, что означало: читатель поневоле.
Псевдонимом «Чипонев» Павел Петрович подписывал свои рецензии, как правило, резко обличительные. Гневно выступал он против «коммерции» в литературе, против бездушного ремесленничества. Но еще суровее становились его рецензии, когда тот или иной автор, прикрываясь званием советского писателя, протаскивал в литературу враждебную идеологию. Когда однажды С. Шмаков напечатал рассказ «Чужие записки», Павел Петрович выступил с рецензией под заголовком «Чужие записки или записки чужака».
Эта сторона деятельности П. П. Бажова почти неизвестна широкому кругу читателей. Между тем публицистические выступления Павла Петровича предшествовали его литературно-художественной деятельности. Для многих, знавших Павла Петровича в 20—30-е годы, он был прежде всего автором историко-революционных брошюр, критических статей и рецензий, корреспондентом «Крестьянской газеты», очеркистом.
Сам писатель впоследствии указывал на огромное значение для него работы в газете.
— Газета пробудила во мне любовь к очерку. Я стал еще сильнее присматриваться к особенностям народного языка, изучать быт народа.
В 30-х годах П. П. Бажов стал близок к литературной организации Свердловска, но почти не принимал участия в литературных спорах. Уже в то время он пользовался популярностью как исключительный знаток Урала, как историк и краевед, никогда не замыкавшийся в узкие рамки своей специальности. Его очерки о деревне Любиной захватывали острым чувством современности, жизненной правды, глубоким знанием крестьянского быта. С страстной заинтересованностью писатель отмечал ростки нового, следил за каждым шагом по пути строительства новой жизни. Самый старый из уральских литераторов, он являлся самым молодым в смысле активного отношения к действительности. «Живое чувство современности», чувство нового никогда не изменяло ему.
Поделиться книгой: