Скрытые лики войны. Документы, воспоминания, дневники

После недолгой паузы, как бы раздумывая, он, опустив глаза, тихо сказал:

— В партизанах научился.

Чтобы не спрашивать дальше о партизанах и не потерять уже возникшего между нами контакта, я попросил его рассказать о родителях и о том, как он попал в детский дом.

— Мы с семьей до войны жили в городе Ярцево Смоленской области. Я и сестра Раиса учились в школе, где я закончил 5 классов, а мама Марфа Ивановна, ее сестра Анастасия и дедушка Иван работали. Отец через год после моего рождения развелся с мамой и от нас ушел.

В июле 1941 года во время страшных боев за город Ярцево, во время бомбежки, я в суматохе потерял маму и сестру и остался один со своим дедушкой. Потом мы ушли в деревню Хотынь и, побираясь милостыней, ходили по разным деревням. В ноябре 1941 года вернулись в Ярцево. Дом наш сгорел, а мама с сестрой, как нам сказали соседи, отступили с Красной Армией. Чтобы не умереть с голоду, я снова стал побираться по деревням. В деревне Ельцы я встретил партизан из отряда старшего лейтенанта Григория Юрченко, который по моей просьбе взял меня к себе бойцом.

В отряде я воевал всю зиму и весну. В июне 1942 года, уходя от карателей, отряд с боями отступил в густые леса, в районе Соловьевой переправы.

Когда кончились все продукты, командир отряда, чтобы я не умер от голода, отправил меня в деревню Шостаково Кардымовского района — там проживала моя тетя Елена Воронова. У тети я прожил несколько дней, потом меня арестовала полиция и как партизана отвела в немецкую комендатуру города Кардымова, а оттуда — в тюрьму Смоленска.

Неделю там меня допрашивали, били, но, ничего не добившись, отправили в детский дом имени Волкова, а оттуда мобилизовали к вам.

— Ребята, которые бросились защищать вас от Шимика, это ваши друзья?

— Там был мой друг Москва, Партизан и другие. Вообще у нас в детдоме все были дружные, иначе не выживешь.

— Москва и Партизан — это такие клички?

— Да это прозвища, все ребята их имеют. Москва — это Володя Пучков, родом он из Москвы, а Партизан — тоже, как и я, был в партизанах, фамилия его Мухамедов Роберт, татарин из Сибири.

Отпустив Комальдина, я решил познакомиться со своим земляком Владимиром Пучковым. Он оказался невысоким, худеньким подростком. Помню, я обратил внимание на его аккуратно зачесанные набок русые волосы. Мы познакомились. Я сказал, что рад видеть земляка. Пожимая ладошку Володи, я обратил внимание на татуировки на его руках: на одной был выколот портрет моряка, на пальцах другой руки — его имя: Вова.

Паренек слегка смутился и пояснил, что наколки — это память о партизанском отряде, там между боями все «кололись» для опознания, если убьют.

Я попросил Володю рассказать о себе, как он попал из Москвы на Смоленщину. И тут я услышал знакомый московский говорок и бесхитростный рассказ о безрадостной жизни российского мальчика.

— Я, — начал мой собеседник, — Пучков Владимир Николаевич. Родился в 1928 году в Москве. Отец, Николай Григорьевич, участник Гражданской войны, член партии с 1920 года, работал на автозаводе, в 1938 году арестован, не знаю за что. Мать, Мария Петровна, работала на фабрике и содержала троих детей: меня, брата Бориса шести лет и сестру Нину пяти лет. Жили трудно, питались впроголодь.

Когда я окончил четвертый класс, мама после разговора со мной решила ходатайствовать о направлении меня в детский дом. Правда, она тогда сказала: «Сынок, будет материально полегче, и я тебя заберу назад». Так в 1940 году я оказался в детском доме города Духовщина Смоленской области. Началась война, наш детдом не успели эвакуировать. И когда город захватили немцы и детдом разграбили, всех воспитанников распустили. Директор Гаврилин собрал детей и объявил: «Идите, куда можете: к родственникам, знакомым или просто добрым русским людям». Вдвоем со своим другом Робертом Мухамедовым мы стали ходить по деревням, подрабатывали на уборке картофеля и капусты, пилили дрова, а когда работы не было, просто просили подаяния.

В деревне Залужье встретили партизан. Мы упросили командира принять нас в отряд Соколова, в котором провоевали до июня 1942 года. В основном нас посылали в разведку по селам выявлять немецкие гарнизоны. В конце мая, находясь в разведке в деревне Глинки, я, Мухамедов и местный партизан из села Туринкино, пятнадцатилетний Володя Захаренков, были задержаны карателями. Немецкий офицер допрашивал нас целый день, а на ночь отправил в холодный амбар. Перед рассветом, когда часовой уснул, мы через крышу вылезли и бежали в отряд. Второй раз немцы поймали нас в деревне Локтево и отвезли в тюрьму города Духовщина, где полмесяца под пытками продержали. Нас спасло то, что мы заявляли: не партизаны мы, а детдомовцы из распущенного детдома города Духовщина. Немцы проверили и, убедившись, что это так, отправили нас в Смоленск в детдом имени Волкова, а оттуда к вам, в лагерь МТС.

Искренний рассказ Владимира Николаевича Пучкова не мог оставить меня равнодушным, и я сочувственно сказал:

— Да, земляк, досталось тебе, несладко было и в партизанах!

— Всяко бывало, — отрешенно ответил Володя. — Да я не один такой. Большинство ребят из детдома и окрестных деревень, которых мобилизовали к вам воспитанниками в Русскую освободительную армию, были партизанами или помогали им, проживая в деревнях Карюзино, Мосолово, Туринкино и других. — В конце беседы Володя осторожно спросил: — Юрий Васильевич, можно у вас узнать, а то ребята интересуются. Правда, как говорит Фролов, что нас повезут в Германию на экскурсию и там будут учить военному делу?

— Да, правда, Володя. Через неделю и поедем. Так и передай ребятам. А военное дело начнем изучать уже здесь, в лагере.

Знакомство с подростками из детдома, их рассказы и горемычные судьбы не оставили меня равнодушным. Но больше всего меня встревожило плохое физическое состояние ребят, их истощенность. Да и чего можно было ждать от такого рациона питания, о котором поведал Пучков: триста граммов хлеба из отрубей и миска постной похлебки в день. Без усиленного питания ничего хорошего ждать не приходилось. И хотя мы поставили всех ребят на довольствие взрослых добровольцев, а Больц по моему совету дал указание выделить им дополнительный паек, я решил проверить, как питаются мои подопечные.

Утром вместе с унтером Германом, отвечающим за снабжение, я отправился в столовую на завтрак. За отдельным столом сидели детдомовцы и молча поглощали гречневую кашу с маслом и хлебом. Перед каждым сидящим лежали на блюдечке два куриных яичка, кубик сливочного масла и несколько кружочков колбасы. Братья Бойко разносили бачки с кофе, расставляли банки со сгущенкой и раскладывали пачки печенья.

Чтобы не мешать, я с Германом молча прошел на кухню, поговорил с поварихами и вернулся в зал столовой, где ребята допивали кофе.

И тут один из детдомовцев, встав из-за стола, обратился ко мне с просьбой:

— Господин обер-лейтенант, разрешите мне часа на два отлучиться в увольнение.

Я прервал его и сказал:

— Называйте меня по имени и отчеству — Юрий Васильевич. А вас как величать?

— Я — Вихорев Валерий Иванович.

Он был лет пятнадцати, с веснушками на лице и тусклыми карими глазами. Перед ним на столе лежали несколько пачек печенья, банка тушенки, два яичка и кружочки колбасы. Я сел напротив Вихорева и сказал:

— Ну, вот и познакомились. А теперь расскажите о себе: куда вы хотите уволиться?

— В детдоме я был с пятилетней сестренкой, — начал он извинительно, — эвакуирован немцами из Ржева. Когда наши в сентябре прошлого года наступали на город, все гражданское население немцы стали выселять из Ржева в Смоленск, в том числе меня, бабушку и сестру. Отец в начале войны был машинистом, водил бронепоезд, уехал с ним в Москву. Мама не могла ходить, она лежала тяжело раненная, и немцы пристрелили ее при нас. На кровати. Нас пригнали в Смоленск. Бабушку отправили в дом престарелых. А меня и сестру поместили в детский дом имени Волкова, а оттуда забрали к вам. В детдоме осталась сестра. Она болеет, пухнет от голода и плакала, когда я уходил от нее. Вот ребята собрали ей гостинцы и посоветовали обратиться к вам с просьбой навестить, успокоить и подкормить ее.

Выслушав Валеру, я вызвал доктора, Герману приказал со склада добавить к собранным гостинцам коробку конфет, две банки сгущенки и батон колбасы. Доктора я попросил:

— Возьмите мою машину — и с Валерием Ивановичем съездите в детдом, это полтора километра отсюда. Осмотрите его больную сестру, дайте ей необходимое лекарство. Вернетесь — доложите мне. Валерий Иванович, вам хватит увольнения до обеда? После обеда зайдете ко мне. При встрече с сестрой не перекормите ее, пусть кушает помаленьку.

Глядя на меня влажными глазами, Валера прошептал:

— Спасибо, Юрий Васильевич!

На прощание я посоветовал ему:

— Валерий Иванович, дня через два вы получите положенные вам тридцать марок. Это плата за службу у нас. Я прошу вас тратить эти деньги на покупку продуктов для сестрички. А у друзей берите поменьше гостинцев, да и себя не обделяйте. Вам всем надо подкрепляться.

Эта встреча с ребятами и с Вихоревым в столовой растрогала меня до глубины души — поражала взаимная забота о товарище и его больной сестричке. Я почувствовал глубокую спаянность и взаимную поддержку в этом голодающем детдомовском коллективе и невольно проникся уважением к воспитателям, несущим свой тяжелый крест в это смутное, голодное время.

Еще не успели угаснуть впечатления от встречи в столовой, как через день у меня состоялась еще одна необычная встреча.

После обеда, к вечеру, я и Фролов находились в канцелярии, просматривая анкеты, заполненные на новых ребят, набранных по приказу немецкого командования из окрестных деревень. Неожиданно позвонили из проходной и попросили прийти офицеру встретиться с тремя женщинами. Я послал Фролова, чтобы узнать, чего они хотят. Через полчаса Фролов привел и представил мне трех работниц детдома: Марию Ивановну Парфенову — воспитательницу, Татьяну Федоровну Осипову — портниху и Ирину Филимоновну Мазурову — уборщицу.

— Господин офицер… — смиренно обратились они ко мне.

Я прервал их и попросил называть меня по имени и отчеству — Юрий Васильевич. Моя просьба, сказанная по-русски, несколько сняла напряжение и скованность женщин.

— Уважаемый Юрий Васильевич, — заговорили они бодрее, — наших сыночков мобилизовали и в спешке увели. Мы даже не успели напутствовать их. Вы, как видно, русский человек, и поймете наши материнские сердца и нашу тревогу за судьбу сыновей. Разрешите нам попрощаться с ними и напутствовать. Чтобы наши дети были наставлены родительской духовной верой и не заглушали голоса собственной совести.

А портниха Татьяна Федоровна, как бы обосновывая общую просьбу, добавила:

— В тяжелую годину войны человеку без хлеба насущного не обойтись, а без веры, без хлеба духовного, человек погибает.

Выслушав просьбу матерей, я приказал Фролову привести их сыновей. Вскоре в кабинет вошли трое подростков, одетых в слишком просторную, не по росту, красноармейскую форму. Все были примерно одного роста и возраста, но различались цветом волос. У Мазурова из-под пилотки торчали длинные светлые волосы, у Парфенова — черные вьющиеся, а у Осипова — рыжие. Поздоровавшись, они приблизились к матерям и молча стали обнимать их. Затем Мария Ивановна, на правах старшей, развязала сумочку и выложила оттуда дары детдомовского огорода: редиску, лук, клубнику.

— Поешьте, небось, голодные — сказала она.

Ребята дружно хором отвечали:

— Нет, нас здесь кормят на убой, много и сытно. А овощи мы возьмем с собой, других угостить. Вы лучше расскажите, какие новости в детдоме? — попросили ребята.

И тут пошел чисто семейный диалог. Чтобы не мешать и не смущать гостей, мы с Фроловым на время вышли из кабинета.

Через полчаса мы возвратились и застали семейный спор. Матери упрашивали сыновей повесить на шею принесенные ими нательные крестики и взять письменные молитвы «На сохранение жизни воина». Ребята отказывались. Уговаривая их, матери ссылались на извечно народные обычаи.

— Вспомните, — говорили они, — когда ваши отцы уходили на войну, они обязательно надевали крестики. Сынки, вы же крещеные люди, как же на войне без Христа и без креста будете беречь себя и свою честь? Возьмите, наденьте, и мы здесь покойнее себя почувствуем.

Слушая этот семейный разговор, я пожалел матерей и решил хоть немного успокоить их. Расстегнув ворот мундира, я достал свой нательный крестик и, обращаясь к ребятам, сказал:

— Этот крестик и такую же молитву мне вручила моя мать. С ними я переживаю уже третью войну. И жив, здоров, потому что бережно ношу и храню их как память о матери и как веру в сохранение своей жизни. — Уставившись на меня вопросительно-недоуменными глазами, ребята молча стояли, пораженные моими словами. — Вы уже не маленькие дети и можете сами решать, но я бы на вашем месте уважил просьбу матерей, если они дороги для вас, — добавил я, застегивая мундир.

Ребята зашевелились и, расстегнув гимнастерки, сняли пионерские галстуки и передали их в руки матерей. Затем, взяв у них листочки с молитвами положили их в карманы, а крестики бережно повесили себе на шею.

Матери оживились, стали благодарить меня и, прощаясь, просили передать Валере Вихореву, что его сестренка стала поправляться. Словом, матери и ребята, как и я с Фроловым, ушли успокоенные.

Проводив гостей, мы с Фроловым направились к Больцу попрощаться, поскольку, согласно плану, он уезжал на родину, в Кассель, где должен был подготовить в своем охотничьем поместье под Гемфуртом общежитие и классы для размещения и обучения подростков. Больц уже был готов к отъезду и в оставшееся время предложил осмотреть новое место размещения ребят — отдельную большую армейскую палатку, где обустраивались на ночлег все тридцать подростков, набранных в детском доме и в окрестных деревнях. Все делалось по приказу штаба абверкоманды, чтобы изолировать подростков от взрослых добровольцев и их «негативного идеологического влияния».

Под руководством Шимика ребята работали дружно и сноровисто, расставляя солдатские койки и застилая их постельными принадлежностями. Глядя на них, Больц заметил, что подростки явно из крестьянских семей — выглядят физически покрепче и упитаннее детдомовских ребят.

— Значит, я не ошибся в отборе, — довольно заметил Больц. — Но ничего, теперь мы их хорошо подкормим и начнем дрессировку, а продолжать ее будем в Гемфурте, где я приготовлю все необходимое.

Если Больц видел в подростках лишь материал для дрессировки будущих диверсантов, то у меня возникали иные, щемящие сердце мысли. Все это были мои соотечественники, нуждающиеся прежде всего в воспитании, в обучении души, чтобы со временем стать воинами, мужьями, отцами. Пока же они находились в детстве, хотя неведомо для себя уже перешагнули эту счастливую пору. Вобрав в себя все горе и нужду военной жизни, они неожиданно для себя повзрослели. Да, я видел перед собой разные лица, разные прически, непохожие характеры, но было что-то такое, что их уже объединяло, роднило и делало похожими друг на друга. Социально их всех объединяло, как мне казалось, одно: тот излом возраста, при котором рождается личность, человек, стремящийся стать взрослым. Но в отличие от нормального, мирного времени этот излом происходил в условиях военного страха, голода и рабского унижения. Но, несмотря на все это, в них уже угадывалась несгибаемость воли и высокое чувство верности Родине.

Я старался устраниться от мысли, что все это обман и что конечной целью «Буссарда» было лишь одно — использовать подростков в диверсионных операциях. Теперь меня волновала другая мысль: как, тонко маскируя свои взгляды, сохранить и укрепить в этих подростках духовную несгибаемость и в то же время сделать пребывание ребят в лагере не горестно-тягостным, а разнообразно-интересным и даже полезным. А делать это было непросто. Трудность заключалась в том, что даже при всей своей возрастной общности и одинаковом восприятии ужасов войны все тридцать подростков, искусственно собранных в команду, по интеллекту, уровню развития, характеру и поведению были совершенно разными людьми. Среди них были мальчишки открытые — душа нараспашку — и замкнутые, внушаемые, импульсивные и уже не верящие никому, очерствевшие и ранимые, жестокие и милосердные, нежные и грубые, мудрые и легкомысленные, мужественно-храбрые и робко-трусливые, ленивые и энергичные.

Оставшись после отъезда Больца за главного, я обязан был теперь как-то уравнять, совместить этих разных ребят в однородную компанию и наладить их жизнь, организовать, занять каким-то общим интересом, отвлекая от негативных поступков, дурного влияния и разложения. Припоминая свой скудный опыт воспитателя и извлекая из него кое-какие уроки, я решил, что в данной ситуации можно на этот короткий срок общения применить к ребятам принцип военизации. Этот принцип, введенный двести лет назад в российских кадетских корпусах, в которых готовились несовершеннолетние граждане России к профессиональному служению Отечеству, я внедрял в обучении бойскаутов. Военизация, если она не превращается в муштру, воспитывает дисциплинированность, требовательность, прививает навыки ориентировки, координации движений, помогает управлять телом. Наконец, говорить, быть ответственным и внимательно-вежливым. Она формирует грацию, элегантность — основу будущей «военной косточки», присущей российскому офицерству. По существу же она представляет собой своеобразную форму коллективной игры с элементом соревнования, пробуждает интерес, бодрость и при разумной организации создает мажорный тон общения участников этой игры.

Первое, с чего я начал: установил распорядок дня — четкий режим организации всей жизни ребят. Вопреки мнению Фролова, я дал им возможность продлить утренний сон на полтора часа, чтобы они быстрее крепли и восстанавливали силы. Распорядок дня отпечатали на машинке и вместе с будильником поместили в палатке. Он был довольно щадящий и, как я убедился, не перегружал ребят:

1. Подъем по будильнику — 7.30.

2. Туалет — 7.30–8.00.

3. Физзарядка — 8.00–8.15.

4. Завтрак — 8.15–9.00.

5. Занятия — 9.30–13.00.

6. Обед — 13.00–14.00.

7. Отдых — 14.00–15.00.

8. Занятия или работа в лагере — 16.00–18.30.

9. Ужин — 19.00–20.00.

10. Свободное время — 20.00–22.00.

11. Отбой — 22.30.

Распределив ребят по трем отделениям, я назначил командирами в первом отделении Фролова, во втором Таболина, в третьем Василия Бойко. Проинструктировав их и поставив им задачу, я приказал начать занятия с отработки индивидуальных и групповых приемов и команд. Я предупредил командиров отделений, чтобы они не превращали строевые занятия и физзарядку в изнурительную муштру. Фролову я поручил знакомить ребят с основами военной топографии. А Таболину приказал начать обучение ребят стрелковому делу, материальной части винтовки, автомата, пистолета и практической стрельбе из них в тире лагеря.

Строевые занятия и стрелковое дело ребятам понравились, поскольку я объявил им, что они будут сдавать по окончании зачеты и те, кто покажет лучшие результаты, будут поощрены. В качестве поощрения — месячный оклад в марках, увольнение в отпуск, награждение грамотой с фотографией лучшего бойца-воспитанника.

Я не требовал от ребят слепого, беспрекословного подчинения своей воле — это сковывало бы их самостоятельность, самоуважение и инициативу. Я старался также сохранить в них здоровое зерно эгоизма как заботу о себе, собственной безопасности и внутренней нравственной силе, способной сопротивляться и преодолевать трудности. Нельзя было допустить, чтобы в угоду немецким лозунгам и порядкам, наводимым Шимиком, Гансом и Фроловым, были сломлены и подавлены взгляды, привычки и убеждения моих воспитанников, что могло привести их к духовному опустошению, угодливости или ожесточению.

Своеобразие возраста моих подопечных вынуждало меня заботиться о том, чтобы их пребывание в команде «Гемфурт» не становилось тягостным и не угнетало их психику. Требовалось поддерживать постоянный оптимизм и интерес, чтобы завтрашний день им казался разнообразнее и любопытнее прожитого сегодня, чтобы они ощущали какую-то приятную и желанную ближайшую и последующую перспективы. Я чередовал занятия с поощрениями, следил за разнообразием питания в столовой, чтобы блюда и деликатесы менялись ежедневно. А в качестве дальней перспективы была обещана поездка на экскурсию в Германию.

Жизнь и обучение ребят в лагере наладились, и все шло размеренным порядком. В этом я убеждался, наблюдая ребят при посещении занятий. Особенно довольны они были доброжелательным отношением к ним Ивана Таболина, его умелыми и, как я видел, занимательными, интересными занятиями. В отличие от него Фролов, Бойко и Шимик допускали грубость, ругань и даже побои. Я вынужден был строго сказать им: «Если не прекратите грубо обращаться с ребятами, я добьюсь, чтобы вас отправили на фронт». Угроза подействовала, и они стали добрее относиться к воспитанникам. Как-то вечером ко мне на квартиру напросился Таболин. Он пришел с виноватым выражением лица, извинился и попросил меня выйти на улицу прогуляться и поговорить. На улице он заговорил:

— Юрий Васильевич, я не хотел говорить у вас на квартире, так как подозреваю, что вас прослушивает контрразведка. А я должен доложить вам, что большинство ребят воевали в партизанах и до прихода сюда, в лагерь, поддерживали с ними связь. После занятий по стрельбе в тире ребята сгрудились в кружок, довольные и радостные. А я отлучился в лес по нужде. Вдруг слышу, они приглушенно поют на мотив песни «Раскинулось море широко», но слова другие. Подкрался поближе и услышал:

Раскинулся лагерь бригады В Смоленском лесу фронтовом, Дрожите, фашистские гады, — За Родину мстить мы идем!

Тут я сдрейфил, думаю: вдруг кто еще услышит? Подошел ближе, ребята замолчали. А я вида не подал. На занятиях по стрелковому делу выяснилось, что они хорошо владеют и нашим, и немецким оружием. А стреляют так ловко, умело и метко, что позавидовать можно. Почему я докладываю вам об этом? Я боюсь, что при антинемецком настрое ребята здесь откормятся и смоются к партизанам, и тогда нам с вами не сносить головы, да и они могут погибнуть. Надо побыстрее их увозить отсюда.

— Ваня, почему вы решили поделиться этим со мной?

Таболин смутился и после заминки заговорил:

— Потому, что меня заверили, когда направляли в Смоленск, что если я встречу вас, то вам можно доверять и передать привет от Анки, которая ждет вас.

Эти слова привета от Натальи Васильевны, дошедшие через линию фронта, точно током пронзили меня, сердце учащенно забилось. Онемев, я не знал, как реагировать. Преодолев волнение и собравшись с мыслями, я спросил:

— А вы знаете Анку, встречались с ней?

— Нет, я ее не знаю и не встречался. Мне только назвали ее имя и просили при встрече с вами передать привет и сказать, что она ждет. Вот и все, что я хотел вам сказать. А что касается меня, то у меня другое задание, — закончил Таболин.

— Спасибо, Ваня, за откровенность, за привет от Анки. Но я вам советую быть осторожным, помалкивать и забыть наш разговор. А ребят через неделю увезем на экскурсию в Германию.

— Юрий Васильевич, вы тоже будьте осторожны, немцы через Шимика держат вас на прицеле, — заметил Таболин.

Оставшись один, я стал размышлять, анализируя разговор с Таболиным. Мне стало ясно, что Иван заслан советской контрразведкой в «Буссард» с конкретным заданием, видимо, склонять забрасываемых в тыл Красной Армии агентов к явке с повинной. Но это его дело, его задание. А я стал вспоминать, как Таболин попал в «Буссард», ко мне, в школу подростков. Я припомнил, что его взял к себе Больц из числа завербованных в Смоленском лагере вербовщиками абверкоманды. Я вспомнил слова Больца, что этот парень, как молодой человек, быстрее нас, стариков, найдет взаимопонимание с подростками. Узнав Таболина ближе, я считал, что Больц не ошибся в нем. Таболин неглуп, наблюдателен, разбирается в людях, знает, но скрывает, что знает немецкий язык. Быстро нашел себя в общении и контакте с ребятами, а также со взрослыми агентами-добровольцами. Ведет себя скрытно, быстро раскусил Шимика как внутреннего осведомителя немецкой контрразведки.

В душе я благодарил Таболина за привет от Натальи Васильевны и слова о том, что она ждет меня. Значит, любит и верит. И, видимо, старается не только передать весточку, но и помочь мне избавиться от немецких оков. Только как? Ни мне, ни ей пока не видится реального пути. Так что придется выполнять свои обязанности — взять на себя заботу о детях, хоть как-то выполнить свой долг перед Россией.

Назавтра утром я уехал в Смоленск, в главную железнодорожную дирекцию группы армий «Центр», дабы проверить, как выполняется наш заказ на пассажирский вагон с сорока посадочными местами по маршруту Смоленск — Кассель, который должен отправиться в путь 15 июля. Меня принял уполномоченный по воинским перевозкам подполковник Логеман. Он быстро нашел заказ и сказал, что в расписание движения поездов заказ включен, вагон имеется. И если не будет налета русской авиации, то посадка пройдет точно в срок. «Но я вам советую посадку закончить рано утром в 6 часов, так как в 6.30 эшелон будет отправлен. Мы это делаем для того, чтобы в дневное время эшелон проскочил опасные участки, где ночью хозяйничают партизаны. Они уничтожают охрану, подрывают рельсы и эшелоны. Это наше бедствие, — сокрушался Логеман. — Если в июне у нас было 262 диверсии, то за десять дней июля уже 300».

Я посочувствовал ему и, поблагодарив за четкую информацию, отправился в штаб абверкоманды. Там, в этом мышином гнезде, всегда мельтешили и суетились чины в мундирах. Сегодня было тихо, офицеры сидели в кабинетах молчаливые и подавленные. В ответ на мой доклад и вопросы реагировали холодно, с чисто тевтонской сдержанностью: «Идите в канцелярию, познакомьтесь с приказом. Там и узнаете новости».

В канцелярии мне дали приказ по абверу, подписанный самим адмиралом Канарисом. В нем вскрывались причины плохой работы фронтовых абверкоманд 203 и 303, в результате чего ста двадцати завербованным агентам и двум солдатам вермахта удалось бежать к партизанам. В приказе я прочитал: «За проявленную беспечность и утрату бдительности приказываю:

1. Отстранить от должности начальника абверкоманды 203 подполковника Готцеля и назначить на эту должность подполковника Арнольда Георга.

2. Начальника 209-й абвергруппы («Буссард») капитана Больца понизить в воинском звании на одну ступень до обер-лейтенанта.

3. Коменданта «Особого лагеря МТС» зондерфюрера Мильке разжаловать и отправить на фронт рядовым.