Ученик чернокнижника

– Я так и думал, – усмехнулся старик, глядя в горящие глаза мальчишки. – Что ж, риск – благородное дело. К тому же он совсем небольшой. А готовность умереть за прогресс похвальна. – Он хрипло и заразительно рассмеялся. – Но надеюсь, до этого не дойдет! – Максим рассмеялся вслед за ним, но ему от таких слов, пусть и сказанных в шутку, стало немного не по себе.

В эти дни произошли странные метаморфозы в отношении Афанасия Семеновича к Максиму. И раньше старик был с мальчиком отменно вежлив; чувствовалось, что юный ассистент ему симпатичен. Но теперь это переросло в какую-то чрезмерную заботливость, предупредительность, почти нежность. Так порой относятся бабушки и дедушки к своим любимым внучатам. Но что естественно для обыкновенных старичков по отношению к родным, то казалось весьма странным по отношению к постороннему мальчику со стороны столь сурового и холодного человека, каким был Афанасий Семенович. Максим думал сначала, что старик просто очень одинок; ведь он, за исключением случая с аптекарем, когда вынужден был все прояснить, никогда не говорил ни слова о своих близких, как будто ему очень тяжело было об этом вспоминать.

Нельзя сказать, чтобы Максиму не нравилось такое поведение Афанасия Семеновича, но иногда на душе оставался какой-то неприятный осадок. Создавалось впечатление, что старик в чем-то виноват перед ним, а теперь хочет его задобрить. Это было тем более странно, что ничего плохого с его стороны Максим никогда не испытывал, и оправдываться соседу вроде бы не было никакой причины.

Но все эти мелочи ничуть не портили Максиму ощущение надвигающегося праздника. Он ждал загадочного опыта с таким нетерпением, с каким совсем маленьким ожидал Нового года и подарка от Деда Мороза. Старик, отнюдь не похожий на новогоднего деда, играл для мальчишки сейчас схожую роль. Он создавал ту же атмосферу таинственности и ожидания волшебства.

Самое интересное, что Афанасий Семенович ждал назначенного дня с таким же нетерпением. Он старался держаться с обычной солидностью и церемонностью, но это у него получалось неважно. Старик словно помолодел лет на двадцать. Он целыми днями ходил взбудораженный, говорил больше обычного, жестикулировал – словом, вел себя беспокойно. В нем одновременно ощущались радость и непонятная тревога. Максим, глядя на него, предполагал, что Афанасий Семенович завершает какую-то свою большую работу, которую должен венчать намеченный эксперимент, но при этом нервничает и немного опасается неудачи.

Глава X

«Бойся черного человека!»

Максима так и подмывало рассказать кому-нибудь о предстоящем опыте, но он понимал, что делать этого ни в коем случае нельзя. Витька замучает расспросами и станет напрашиваться с ним, а родители могут просто запереть под замок: опасно ведь. Но тайна так и распирала его изнутри, а потому, чтобы не проболтаться, он стал очень молчалив. Максиму казалось, что он ведет себя очень естественно, но на самом деле вид у него стал настолько скрытный, можно сказать, хитроватый, что окружающие догадывались о какой-то тайне. Естественно, истолкования были самые разные.

Мама решила, что у сына какие-то проблемы в школе, и устроила ему по этому поводу самый настоящий допрос. Она так до конца и не поверила его горячим заверениям, что все в порядке, и даже собиралась пойти поговорить с его классной. Но, по счастью, у нее было много работы, приходилось задерживаться по вечерам, и до школы она так и не дошла. Правда, однажды Наталья Сергеевна фактически попала в точку, заявив, что все проблемы Максима начались с того момента, как он познакомился «с этим чернокнижником», но тут неожиданно помог папа. Он возразил, что теперь сын стал значительно лучше знать физику и химию («я сам проверял») и что мама просто предвзято относится к старику.

Сам же он придерживался того взгляда (о котором Максиму, правда, не говорил), что ни школа, ни сосед тут ни при чем, а просто сын… влюбился. Он поделился своими догадками с мамой, чем немного ее успокоил. Конечно, если бы Максим узнал об этой гипотезе, он был бы страшно изумлен и смущен. Ведь ничего похожего у него не было и в мыслях. Он вообще считал, что с девчонками общаться неинтересно, так как они очень много болтают о пустяках. И народ они ненадежный; никакого секрета доверить нельзя, враз проболтаются.

Больше всего возросшая таинственность пришлась не по вкусу Витьке. Он настолько привык к тому, что между друзьями не было никаких тайн, что теперь был неприятно удивлен неожиданным «зазнайством» Максима. Несколько раз он прямо спрашивал друга, в чем тут дело, но Максим в ответ только мямлил нечто нечленораздельное или пытался отвечать настолько уклончиво, что Витька только плевался и досадливо махал рукой. Несколько раз Максим пытался придумать какое-нибудь правдоподобное вранье, но быстро оставил эту затею. Лгать или даже просто скрывать свои мысли от близких людей у него всегда получалось плохо. Уж лучше рассказать часть правды, кое-что утаив, чем настаивать на полностью выдуманной истории.

Наконец, Афанасий Семенович однажды вечером, после очередной серии репетиций предстоящего эксперимента, торжественно объявил, что Максим достиг нужного уровня мастерства и теперь все готово к проведению опыта.

– Молодой человек! – высокопарно начал он. Это обращение он всегда использовал в официальных случаях. – Вы научились многому, и в ближайший выходной вам станет ясно ваше высокое предназначение. – Произнося эти слова, старик встал, вытянувшись в струнку, словно военный перед старшим по званию. При этом голос его дрожал от волнения, руки, обычно такие уверенные, тоже подрагивали, а на глазах выступили слезы.

Максим не мог понять, что случилось с соседом, всегда таким спокойным и сдержанным. Он даже слегка испугался за старика: как бы от переживаний ему не стало плохо. Наверное, предстоящий эксперимент действительно значил для него очень много. Сейчас Максиму хотелось задать кучу вопросов, но он сумел сдержать любопытство, пусть все останется тайной до субботы; подождать-то осталось всего какие-то сутки. Зачем заранее раскрывать секреты? Чем больше потерпишь, тем интереснее будет потом. Максим любил сюрпризы.

– Так, значит, в субботу, Афанасий Семенович? – спросил мальчик и сам удивился тому, что его голос тоже дрожит; ему даже пришлось прокашляться. Торжественность момента, показавшаяся сначала театральной и искусственно нагнетаемой стариком, повлияла и на него.

– В субботу, – кивнул сосед. – В полдень. – Он проводил Максима до двери и на прощание пожал ему руку. Рукопожатие оказалось сухим и крепким, довольно приятным. Это тоже было чем-то новым, особенным, ведь обычно старик, что называется, соблюдал дистанцию. Максим терялся в догадках, чем же вызвана столь внезапная перемена. Ведь он вроде бы ничего особенного не сделал, ничего не достиг. Когда дверь закрылась, мальчик недоуменно пожал плечами, но одновременно расплылся в улыбке. Такое уважительное отношение явно пришлось ему по душе.

– Ну что сияешь как самовар? – окликнул его Витька, который в этот момент как раз спускался по лестнице. Максим, поглощенный своими мыслями, его не сразу заметил, и тот был немного уязвлен. – Тебе старикан рубль подарил или чаем напоил? – Витька, который никогда за словом в карман не лез, заговорил в рифму.

– Да нет, просто настроение хорошее, – довольно кисло ответил Максим, настроение которого как раз начало портиться. Витькин язык иногда здорово его раздражал. Конечно, тот болтал безо всякого злого умысла, но легче от этого не становилось.

– Знаю, знаю. Военная тайна! – Витька махнул рукой. – Кстати, твой дед, часом, не шпион? – Лицо у Максима вытянулось: уж больно неожиданной оказалась для него эта версия, пусть и шуточная. – А что? – Развивал тем временем свою мысль Витька. – Выглядит не по-нашему. Ни с кем не разговаривает. Смотри, не заметишь, как тебя завербует.

– И какие же я знаю секреты? – Максим попытался пустить в ход иронию, но на Витьку такое оружие не действовало.

– Не сейчас, на будущее, – не моргнув глазом продолжил друг. – Ведь ты наверняка станешь ученым.

– Ну, на будущее… – Максим действительно мечтал о научной карьере, хотя и не любил об этом распространяться. И, помолчав, неожиданно даже для самого себя добавил: – Знаешь что, потерпи до воскресенья, а тогда я тебе все расскажу.

Если бы он знал, какое значение для грядущих событий будет иметь эта фраза! Максим произнес эти слова, чтобы успокоить Витьку, хоть как-то отвязаться от друга, не обижая его. А уж потом, после опыта, все рассказать, объяснить. Ведь сейчас он и сам знал слишком мало. Но Максим плохо понимал Витькину психологию. Тот прямо так и взвился.

– Значит, сейчас ты мне не доверяешь, а в воскресенье будет можно? – Витька аж покраснел от обиды.

– Нет, что ты, не в этом дело. – Максим понял, что свалял дурака, но взять слова назад было уже невозможно. Ему вдруг вспомнился довольно-таки подходящий к ситуации юмористический афоризм: «Легко выдавить зубную пасту из тюбика, но очень трудно загнать ее обратно». – Просто я дал слово никому не рассказывать до поры до времени. Но тебе, когда будет можно, расскажу все первому. – Он надеялся смягчить неприятное впечатление, но Витьку уже было не остановить. Тот напоминал тяжелую машину, которая долго разгоняется, но потом так же долго тормозит. Сейчас Корольков несся на полном ходу.

– Нет, ты скажи прямо: доверяешь мне или нет? – На слове «нет» его голос, довольно низкий для мальчишки, неожиданно перешел в фальцет. Это выдавало сильное волнение.

– Конечно, доверяю. – Максим покраснел еще сильнее, чем Витька. – Но я же дал слово…

– Если ты мне доверяешь, тогда говори, в чем дело. – Витька интуитивно почувствовал слабину и теперь «дожимал» приятеля. – Какие могут быть тайны между друзьями!

Максим оказался перед сложнейшим выбором. Он всегда очень дорожил данным обещанием и гордился тем, что слова не нарушал никогда. К тому же, зная Афанасия Семеновича, Максим понимал, что тот не стал бы настаивать на соблюдении тайны без причины. Но, с другой стороны, так не хотелось обижать друга! Да, ситуация… Максим стоял как вкопанный, не зная что ответить. Решил за него Витька, истолковавший молчание по-своему.

– Ну, не хочешь – как хочешь! Твое дело. А еще друг! – Витька смачно сплюнул и побежал вниз по лестнице. – Пока, Максик! – гулко донеслось снизу.

У Максима от досады едва не брызнули слезы. Еще бы: из-за такой ерунды поссориться с единственным другом! Конечно, Витька сам виноват. Сам Максим не слишком огорчился бы из-за двухдневной задержки и уж, конечно, не стал бы скандалить по этому поводу. Ведь не стал же он приставать с расспросами к Афанасию Семеновичу! И вообще, раз сказано нельзя, значит, нельзя. Все это, конечно, было так, но все-таки на душе оставался неприятный осадок. «И кто меня за язык тянул?! Зачем я сказал про воскресенье? – ругал Максим себя. – Хотел как лучше, а получилось…»

В этот же день случилось еще одно неприятное происшествие. Вечером Максим вышел в магазин за хлебом и возле дома встретил старушку из соседнего подъезда. Все соседи считали, и не без оснований, что у Пелагеи Ильиничны «не все дома». Эта одинокая бабушка жила совершенно одна, ходила едва ли не в лохмотьях и редко разговаривала с людьми, хотя и всегда улыбалась при встрече с каждым. Зато обожала животных. Едва она выходила во двор, как ее сбегались приветствовать все окрестные бездомные собаки и кошки, которые, как ни странно, вели себя в ее присутствии очень мирно, едва ли не дружно. Почти всю свою небольшую пенсию она тратила на них, вечно всех подкармливая. Старушка покупала и зерно для птиц, слетавшихся к ней целыми стаями. Поговаривали, помимо прочего, что Пелагея Ильинична ясновидящая. Но, в отличие от Афанасия Семеновича, ее в общем-то любили. Разве что ворчали иногда, что развела во дворе зверинец. Безвредную бабушку никто не боялся; к ней скорее относились снисходительно и при упоминании о чудной старушке улыбались, как и она сама.

Не улыбалась она лишь при встрече с Афанасием Семеновичем. Как-то раз, несколько недель назад, Максим наблюдал их встречу. Они стояли друг напротив друга не меньше минуты, элегантный старик и почти что нищенка, глядя глаза в глаза, и напряжение, возникшее между ними, ощущалось даже на приличном расстоянии. Наконец, к ним подбежал один из псов и стал угрожающе рычать на старика. Тот предостерегающе поднял трость, но поспешил ретироваться, что-то бормоча вполголоса на иностранном языке. Старушка же после этой молчаливой встречи казалась очень расстроенной и долго качала головой, тоже что-то тихо приговаривая.

Но в этот раз Пелагея Ильинична, шедшая куда-то в окружении нескольких кошек, в ответ на приветствие Максима не улыбнулась. Она вдруг вся побледнела и задрожала так, что мальчик испугался, как бы бабке не стало плохо.

– Черный человек! Бойся черного человека! – вдруг пронзительно закричала старуха, глядя на Максима округлившимися от ужаса глазами и указывая на него дрожащим пальцем. – У тебя за спиной смерть! Ты следующий!

Максим обернулся назад, но там никого не было. Тогда он, внезапно поддавшись панике, скорее побежал подальше от безумной старухи, которая продолжала что-то выкрикивать. Одним духом взлетел он по лестнице и немного успокоился, только закрыв за собой дверь. Когда Максим выглянул в окно, старушка как ни в чем не бывало совершенно спокойно шла по своим делам, видимо уже забыв о том, что делала минуту назад. Мальчик понимал, что глупо обращать внимание на какую-то сумасшедшую бабку, но на душе после этой истории стало как-то нехорошо. Уж очень Афанасий Семенович подходил под эти загадочные слова – «черный человек». В голову лезли тревожные мысли о том, что опасный эксперимент может плохо закончиться.

Глава XI

Один дома

Субботы Максим ждал с нетерпением. Весь вечер пятницы он расхаживал по комнате из угла в угол, буквально не находя себе места. Он пытался отвлечься чтением или телевизором, но ни книга, ни футбол с участием любимого «Спартака» не могли надолго приковать к себе его внимание. Мальчик смотрел в книгу или на экран, но мысли витали далеко. Максим все пытался представить, что за эксперимент ожидает его завтра. Если бы он знал, что действительность превзойдет самые смелые и экстравагантные предположения! За ужином ему совсем не хотелось есть, и мама даже забеспокоилась: не заболел ли он? Так что пришлось через силу налегать на еду.

Перед сном Максим долго ворочался в постели. Усталость сморила его уже поздно, после полуночи. Он все представлял себя крупным ученым, получающим Нобелевскую премию, читающим лекции. Он уже ясно видел свои памятники в городах и портреты в школьных учебниках. Так что засыпал он полный радужных надежд.

А вот сон подкачал. Он почти что повторял тот кошмар, который привиделся после дедушкиного рассказа об исчезнувшем мальчике. Только помещение в этот раз выглядело более современно, напоминая скорее небольшую лабораторию при хорошей школе или университете. Старик казался элегантным профессором из девятнадцатого века, но вот намерения у него оставались прежними. Максим, ощущавший себя таким беспомощным, был обречен. А потом, в тот момент, когда должно было произойти самое страшное, этот сон вдруг прервался, и уже в полудреме перед Максимом прошла череда всех тех лиц, которые обращались к нему со стариковской двери. И каждый из мальчишек повторил: «Я тоже ходил к нему в гости!» Проснувшись, Максим с раздражением обнаружил, что шепчет те же самые слова. Какие-то смутные опасения и волнения последних дней нагнали этот кошмар, от которого даже наяву трудно было отделаться.

Вскочил с кровати Максим очень рано для выходного дня, даже раньше, чем приходилось подниматься в будни. И это при том, что он был «совой» и очень любил поспать! Его так и подмывало сразу отправиться к соседу, но они договорились встретиться не раньше полудня. Так что предстояло еще несколько часов томительного ожидания. Родители еще не вставали, и от нечего делать Максим даже занялся гимнастикой. Он знал, что при его склонности к полноте гимнастика очень полезна, хотя заставить себя заниматься этим неприятным делом получалось нечасто. Но ведь нынешний день должен стать особенным: ожидающееся событие, такое важное, очень подходит для того, чтобы начать новую жизнь.

В этот выходной с утра все пошло наперекосяк. Максим лихорадочно соображал, под каким бы предлогом отпроситься у родителей на целый день: ведь правды он сказать не мог, не нарушив просьбы Афанасия Семеновича. Но этого не потребовалось. В дверь неожиданно позвонили, и на пороге появился почтальон с телеграммой. Мама открыла дверь, расписалась в получении и, прочитав текст, вдруг резко побледнела. Она молча протянула листок подошедшему папе, который тоже сразу помрачнел.

– Что случилось? – Максим заволновался. Если мама могла расстроиться и из-за какой-нибудь ерунды, то невозмутимого отца неприятно удивить было трудно. – Что это за телеграмма?

– Дедушке опять плохо, – объяснил отец, не отдавая листка, а, наоборот, пряча его в карман. – Мы с мамой должны к нему съездить.

– Я с вами! – решительно заявил Максим. Все мысли о намеченном опыте моментально вылетели из головы.

Дедушка, оправившись от болезни, уехал к себе домой, казалось бы, совершенно здоровым. Врачи, конечно, говорили ему о том, что нужно беречься, избегать больших нагрузок, соблюдать строгую диету, но Сергей Федорович только весело махал рукой. Он чувствовал себя отлично, а случившийся приступ считал чем-то вроде досадного недоразумения. И вот с ним опять случилась беда. Максима очень обеспокоило то, что телеграмму не показали ему. Он испугался: не умер ли дед? Хотя такое от него вряд ли стали бы скрывать, но тем не менее…

– Видишь ли, Максим… – отец замялся и даже потупил взгляд; вступление выходило каким-то неискренним. Максим ненавидел, когда с ним говорили таким покровительственным тоном. А тут еще отец, видимо, для большей убедительности, положил ему руку на плечо. – Сейчас не стоит вваливаться к нему всем скопом. Сначала съездим мы с мамой, а потом, если потребуется, я обязательно за тобой приеду.

– Да, так будет проще, – поддержала его мама. – А то придется ухаживать еще и за тобой…

Максим вспыхнул так, что щеки сделались похожими на два помидора. Он, конечно, не отличался большой самостоятельностью; домашних обязанностей у него практически не было. Но не настолько же он беспомощен? Максим хотел было еще что-то возразить, но передумал. Во-первых, отец решений никогда не менял, а значит, препираться бессмысленно. А во-вторых, должна же быть у человека какая-то гордость? Максим терпеть не мог чего-нибудь просить. Сейчас он пересилил себя и просто ушел в свою комнату, хлопнув дверью. В другое время за это, скорее всего, последовал бы выговор, но сейчас родителям было не до того. К тому же они чувствовали, что сын в общем-то прав, но обстоятельства не позволяли всего ему сказать.

Началась обычная предотъездная суета. Папа отправился за машиной, а мама стала собирать в дорогу самое необходимое. Эта процедура всегда занимала у нее немало времени, уж слишком много всего могло пригодиться в пути, но на этот раз она действовала на удивление быстро и вещей взяла по минимуму. Это лишний раз доказывало, что ситуация была серьезной и не прощала промедления. Да и отец вернулся из гаража очень рано.

Максим сидел у себя в комнате и обиженно прислушивался к происходящему. Ему хотелось выйти из добровольного заточения и все-таки расспросить о подробностях, но гордость этого сделать не позволяла. «Не хотят ничего говорить, считают меня маленьким, – ну и ладно, – думал он. – Еще пожалеют!» О чем должны пожалеть родители, он не очень-то хорошо представлял, но так думать было приятно. К тому же у него была своя тайна, о которой они не знали, что также слегка поднимало настроение. Конечно, Максим переживал за дедушку, но был уверен, что, случись что-то действительно страшное, его непременно взяли бы с собой.

Когда родители окончательно собрались, мама вытащила-таки сына из комнаты и стала давать наставления, которые следовало соблюдать, находясь в квартире одному. Она долго что-то объясняла про еду в холодильнике и предостерегала от неосторожного пользования газом и от непрошеных гостей. «Почти как коза семерым козлятам», – пошутил про себя Максим. Мама даже вознамерилась попросить соседку присмотреть за ребенком, но Максим этому решительно воспротивился, и она сдалась. К тому же ей и самой не хотелось сейчас тратить время на объяснения с любопытной и словоохотливой Мариной Васильевной. Максим с облегчением вздохнул: он хорошо представлял, как эта пожилая дама носилась бы с ним как с семилетним несмышленышем. Наконец, мама закончила давать советы, и родители, пообещав вернуться в воскресенье вечером, а при первой возможности позвонить, закрыли за собой дверь.

Вообще-то Максим любил оставаться дома один. В такие моменты он чувствовал себя свободным человеком, избавленным от опеки, которая у мамы часто получалась чрезмерной. Но в этот раз особой радости не было; напротив, снедало какое-то беспокойство, от которого никак не получалось отделаться. Сейчас в доме казалось пусто и тоскливо. «Что же все-таки в действительности случилось с дедушкой? – недоумевал Максим. И почему я не должен об этом знать?» Но ничего путного в голову не приходило.

Глава XII

Напиток друидов

По радио запикали сигналы точного времени. «В Москве двенадцать часов», – объявил диктор. Потом начали передавать новости, но Максим их не слушал. Пора было идти к Афанасию Семеновичу. После сегодняшних событий энтузиазм Максима словно испарился. С одной стороны, трудно было сосредоточиться на чем-нибудь, кроме дедушкиной болезни. Но с другой, он так ждал этого загадочного опыта. К тому же прекрасно известно, что активная, всепоглощающая деятельность – лучший способ отвлечься от тяжелых переживаний и волнений.

И все-таки к соседу следовало зайти в любом случае. Если уж не затем, чтобы поучаствовать в эксперименте, то хотя бы для того, чтоб извиниться. Максим медленно, нерешительно спускался по лестнице вниз, еще не зная, что следует предпринять, не лучше ли отказаться от опыта. Конечно, такое поведение не сделает ему чести (обещания, Максим был в этом уверен, следует выполнять в любом случае), но старик должен его понять.

Еле передвигая ноги, Максим подошел к двери Афанасия Семеновича и остолбенел от изумления. В этот раз видение показалось до визита к старику. Это был мальчишка в пионерском галстуке. Его лицо почему-то сразу заставило Максима вспомнить о дедушкином друге. «Я тоже ходил к нему в гости!» – грустно прозвучала уже ставшая привычной фраза. Но дальше последовало продолжение, столь же загадочное: «Ты следующий за мной! – шептал мальчик. – Это в последний раз!» Максим застыл на месте. Он так и не понял смысла этой речи, но ощущение тревоги стало прямо-таки зашкаливать. Максим готов был повернуться и побежать к себе домой. Но чувство ответственности и долга все-таки пересилило. «Как ты можешь уйти! – ругал он себя. – Испугался какой-то галлюцинации! Старик ждет. Надо его хотя бы предупредить!» И Максим решительно потянулся к звонку, дав себе обещание хоть на этот раз расспросить о видениях своего странного, но столько знающего соседа. Быть может, Афанасий Семенович все разъяснит, и выяснится, что и волноваться было не из-за чего.

Едва Максим прикоснулся к кнопке звонка, дверь тотчас же отворилась. Создалось впечатление, будто Афанасий Семенович ожидал прихода помощника, стоя перед дверью, хотя на него, такого выдержанного, это было совсем не похоже. Старик в этот день выглядел еще аккуратнее и подтянутее, чем обычно, хотя казалось бы, куда уж дальше. Идеально вычищенный и выглаженный черный костюм с ослепительно белой рубашкой смотрелся как на показе мод. Остатки волос на голове и борода были тщательно расчесаны и уложены, словно их обладатель только что вышел из парикмахерской. Даже глаза блестели как-то особенно ярко и возбужденно. Ясно было, что старик основательно готовился к этому знаменательному дню и что намеченный эксперимент значил для него очень много. Максим рядом с ним в повседневных, потертых джинсах и видавшем виды зеленом свитере, слегка растрепанный (обычно перед выходом его внешний вид контролировала мама), смотрелся странно и слегка комично, словно нахохлившаяся небольшая птичка возле орла.

– Что же вы стоите, молодой человек? – весело и слегка иронично обратился Афанасий Семенович к застывшему на пороге гостю, который вдруг до того растерялся, что даже забыл поздороваться. – Прошу! – И он слегка театральным жестом пригласил его пройти в квартиру.

На какое-то мгновение Максим застыл перед дверным проемом. Словно что-то его удерживало и не давало войти; он даже ощутил во всем теле странную слабость. (Нечто подобное иногда происходило перед визитом к зубному врачу.) Но тут наверху хлопнула дверь и по лестнице застучали быстрые Витькины шаги. Опасаясь, как бы Корольков, забыв обиду, не стал все-таки напрашиваться, Максим торопливо шагнул вперед и закрыл за собой дверь.

– Ну-с, молодой человек! Готовы? – Афанасий Семенович возбужденно и радостно потирал руки. Казалось, что у него нет сил потерпеть даже несколько минут. Но при виде озабоченной физиономии Максима он словно застыл на месте и участливо спросил: – Что-нибудь случилось?

Максим рассказал ему про неприятную телеграмму и неожиданный отъезд родителей. Афанасий Семенович слушал внимательно, хмурясь и слегка закусывая тонкую, бледную верхнюю губу. Попросить перенести или вовсе отменить эксперимент напрямую Максим пока не решился, но в его словах это подразумевалось.

– Я знаю, что тебе тяжело, – сказал наконец старик расстроенным, тихим голосом. – И ты, конечно, можешь отказаться, но… – Он замолчал, будто с трудом подбирал нужные слова. – Мне бы очень этого не хотелось. Видишь ли, – поспешно, как бы оправдываясь, продолжил он, – некоторые препараты я готовил неделями, а то и месяцами. И даже промедление всего лишь в сутки может оказаться для них решающим, и мне все придется начинать сначала. А недель и месяцев, – старик грустно улыбнулся, – мне, возможно, осталось не так уж много.

– Афанасий Семенович! Тогда я, конечно… – Максиму стало очень неудобно за свою слабость. Сорвать сложнейший эксперимент из-за каких-то личных событий (даже, собственно, не событий, а только опасений) ему очень не хотелось. Он открыл уже рот, чтобы немедленно объявить о своей готовности, но старик тут же замахал руками.

– Нет-нет! Никаких поспешных решений из чувства долга! – резко сказал Афанасий Семенович. – Тебе лучше знать собственное душевное состояние. Гораздо хуже будет, если ты из-за плохой формы сделаешь что-нибудь не так!

– Но я готов! – запротестовал мальчик. Его покоробило такое недоверие к его силам.

– Тогда мы поступим вот как, – безапелляционно подытожил старик. – Сейчас у нас все равно еще есть несколько часов. Кое-какие реактивы пока что не дошли до кондиции. А по прошествии этого времени мы решим, как быть. Быть может, к вечеру станет ясно, как там Сергей Федорович. А пока что тебе нужно успокоиться. – С этими словами Афанасий Семенович вышел на кухню и через минуту вернулся со стаканом в руках. В нем плескалась какая-то зеленоватая жидкость с душистым запахом трав. – Выпей это! Тебе не повредит, – сказал старик и протянул напиток Максиму. – Он очень полезен, должен придать тебе сил. Только вот слегка горчит, лучше закусить конфеткой. – И с этими словами старик снова отправился на кухню.

Максим поднес стакан к лицу. Пахла жидкость очень приятно, ее так хотелось попробовать. И тут внезапно за окном рванула какая-то хлопушка. Мальчик от неожиданности вздрогнул и пролил на брюки примерно треть стакана. Тут как раз из кухни вернулся Афанасий Семенович с коробкой ассорти.

– А, ты уже попробовал! – весело сказал он. – Бодрит, но лучше добавить сладкого.

Максим не стал разубеждать старика и только согласно кивнул. Он не спеша стал прихлебывать напиток, оказавшийся действительно горьковатым, но в то же время на редкость приятным. Трудно было даже сказать, в чем секрет его привлекательности. Старик в это время аж замер, напряженно вглядываясь в то, как мальчик поглощает питье, и расслабился лишь тогда, когда тот допил последнюю каплю.

– Это древний напиток друидов, секрет жрецов! – гордо провозгласил Афанасий Семенович. – Его дозволялось пробовать только избранным. Быть может, я когда-нибудь расскажу тебе о нем подробнее. В нем сотни трав. В больших дозах он даже опасен, но в маленьких иногда незаменим.

Максим, собиравшийся было попросить добавки, сразу передумал. Он хотел спросить у Афанасия Семеновича о том, как тот сам узнал секрет, но язык его вдруг стал заплетаться, голова закружилась, а окружающий мир начал расплываться в причудливой дымке, слегка покачиваясь из стороны в сторону. Как ни странно, резкой оставалась только фигура старика, который внимательно и, казалось, удовлетворенно взирал на него.

Глава XIII

Готовность номер один

– Что за ерунда?! Как мог отец такое совершить?! – в сотый раз спрашивала Максимова мама у крутившего баранку мужа. Она вся изнервничалась: не могла спокойно сидеть и все время ерзала. (Максим бы при виде такого восторжествовал, потому что ему за подобное поведение обязательно досталось от мамы на орехи.) Наталье Сергеевне постоянно казалось, что автомобиль тащится слишком медленно, хотя Егоров-старший и выжимал из старенького «Москвича» все, что можно. А когда машина остановилась перед шлагбаумом, женщина даже выскочила из нее, купила в киоске первые попавшиеся сигареты и нервно закурила, чего не делала со студенческих времен: мало того, она и мужа-то частенько распекала за его пристрастие к трубке.

– Наверняка случайно, – в сотый раз отвечал Егоров-старший, обгоняя очередной автомобиль с никуда не спешащими дачниками. – Хотел, к примеру, припугнуть хулигана и немного не рассчитал. Ты же знаешь его силищу!

– Но ведь отец никогда и мухи не обидел! – вскрикнула мама, бросая в окно недокуренную сигарету и тут же зажигая новую.

– Чего гадать? – пожимал отец плечами в ответ. Егоров-старший по опыту знал, что лучше всего волнение жены гасит полное спокойствие. – Скоро приедем и все узнаем на месте.

Причиной внезапного отъезда родителей Максима послужила не болезнь деда, как сказали ему. Содержание телеграммы было настолько неожиданным, что они не знали, что и думать. Она гласила: «Арестован обвинению убийстве ТЧК Срочно приезжайте ТЧК Не говорите Максиму ТЧК Отец ТЧК». Представить себе Сергея Федоровича, столь доброго и миролюбивого, за решеткой, да еще по такому серьезному обвинению никак не получалось. Странным, по зрелом размышлении, казался и сам факт телеграммы вместо звонка, но в первые минуты было не до этого, а в дороге выяснить причину не было никакой возможности. Оставалось только гнать машину, ждать развязки, переживать за старика и радоваться, что сыну пока ничего не известно. А там, кто знает, может быть, все и обойдется.

Витька на этот раз обиделся на Максима всерьез. В глубине души он понимал, что не следовало расспрашивать его так настойчиво, а можно было бы немножко подождать. Но ждать Витька никогда не умел и даже не хотел этому учиться. К тому же он привык к уступчивости Максима, старавшегося никогда не доводить дело до ссоры. И вот – на тебе! Помимо прочего ему становилось как-то даже завидно: ведь у него самого не было такой тайны, которую следовало бы ото всех скрывать.

Витька рассчитывал, что Максим сделает шаг к примирению, но этого, как ни странно, не происходило. Несколько раз он сам порывался заговорить с другом, зайти к нему, хотя бы позвонить, но гордость удерживала от этого. К тому же Витька считал, что это друг обидел его недоверием, а следовательно, и инициатива должна исходить от него. Но Максим держался, и Витьке ничего другого не оставалось, как ждать обещанного рассказа в воскресенье.

Изрядно поломав себе голову над тем, что за секрет скрывает Максим, Витька, конечно, догадался, что тут не обошлось без участия странного старика. Но что у того могут быть за тайны? Разве что какой-нибудь опасный, может, даже запрещенный опыт. Но неужели Максим мог подумать, что он не сможет держать язык за зубами или струсит? Такое обидно было даже предположить. В результате Витька так ни до чего и не додумался, а его любопытство к субботе достигло крайних пределов. Он даже плохо спал ночью, чего с ним почти никогда не случалось. Это же надо: всю жизнь мечтать о каком-нибудь настоящем, захватывающем приключении, а когда нечто подобное намечается, оказаться в стороне! Витька ворочался с боку на бок, собираясь на следующий день поговорить с Максимом всерьез.

Он хотел приступить к исполнению своего намерения с самого утра, выждав лишь время, необходимое для подъема и завтрака, но в планы вмешалась мама. Она припомнила обещание, данное Витькой сгоряча, и ему пришлось принимать деятельное участие в уборке квартиры. Все попытки перенести работу на завтра или даже просто на несколько часов позже не увенчались успехом. Мама умела быть непреклонной, особенно когда ей начинало казаться, что сын отбивается от рук. Так что Витька понял, что лучше смириться и активнее взяться за дело. К своему удивлению, он настолько вошел в азарт, что домашняя работа, обычно столь неприятная, стала даже доставлять некоторое удовольствие. Витька так старался и развил такой хороший темп, что управился уже к полудню.

Едва он выскочил на лестничную площадку, как внизу ему послышались шаги, которые, скорее всего, принадлежали Максиму. Витька понесся вниз, перепрыгивая через несколько ступенек. Но тут шаги стихли и раздался резкий, слегка приглушенный голос, который, несмотря на то что слова разобрать не удавалось, трудно было не узнать. Когда Витька спустился до нужной площадки, он увидел только закрывающуюся дверь квартиры Афанасия Семеновича. «Так и есть, он пошел туда! – с досадой подумал Витька. – Эх! Совсем чуть-чуть опоздал!» Сгоряча он даже хотел позвонить в дверь, но передумал и, обиженно сопя, уже никуда не торопясь, пошел на улицу.

Пробуждение оказалось на редкость приятным и случилось мгновенно, без обычной полудремы. Максим не мог даже припомнить, когда он чувствовал себя таким свежим и отдохнувшим. Мышцы, не слишком тренированные, буквально пели, рвались в бой. Ему казалось, будто он стал раза в два сильнее. Сознание было таким ясным и внимание до того обострилось, что мозг фиксировал буквально каждую мелочь. Комната как бы наполнилась новыми деталями, до этого момента ускользавшими от восприятия. Максим даже стал различать неуловимые раньше запахи, наполнявшие квартиру старика. Но вместе с тем мыслей не было никаких. Мозг только отображал, накапливал, но практически не обрабатывал информацию, поступающую в него потоком.

Уже вечерело. Родители должны были к этому времени добраться до дедушкиного городка и могли позвонить в любую минуту, но сейчас это его не волновало, как и состояние дедушки. Максим был наполнен олимпийским, почти сверхъестественным спокойствием. Он был готов следовать за своим учителем, выполняя любые его указания. Афанасий Семенович являлся для него сейчас средоточием мудрости, почти что божеством. Преклонению перед стариком не мешали даже те мелкие детали, которые стали ему заметны только теперь, в этом состоянии: запах пота, который не смог до конца отбить крепкий дезодорант, крошки в бороде, криво повязанный галстук, крохотное пятнышко на рукаве… Если бы даже сосед сделал вдруг что-то очень глупое или неприличное, и это было бы воспринято как должное, с подобающим пиететом.

– Ну-с, молодой человек! – Афанасий Семенович радостно потер руки, и это банальное движение обдало Максима волной новых впечатлений; трудно было даже представить, что за ним скрывается столько звуков, неслышимых в обычном состоянии. – Как самочувствие?

– Прекрасно, Афанасий Семенович! – четко, почти по-военному ответил Максим и даже не узнал собственного голоса, настолько уверенно, громко, но в то же время как-то монотонно, без выражения, он звучал. Словно у попа, которому до смерти надоела церковная служба, но ничего не поделаешь, волей-неволей приходится доводить ее до конца хорошо поставленным в семинарии басом.

– Ну что ж, отвар подействовал! – Старик был явно возбужден. При каждом восклицании изо рта у него вылетали капельки слюны. – Тогда можно приступать. Главный участник готов!

В другое время Максим был бы польщен, назови его Афанасий Семенович главным участником загадочного эксперимента и, наверное, из скромности стал бы отнекиваться. Но сейчас он почему-то воспринял такую свою роль как должное. Словно он что-то знал о будущем, но не вспоминал, не думал о нем. В таком состоянии мальчик походил на фаталиста самого крайнего толка, убежденного, что все, что должно случиться, непременно случится, а повлиять на события никак нельзя.

Афанасий Семенович медленно прошел в лабораторию, и Максим послушно, но на некотором почтительном отдалении последовал за ним. Просто удивительно, как в ней все изменилось за какие-то сутки, что Максим здесь не был! Все было на месте, но многочисленные, надраенные до блеска приборы располагались совершенно по-другому. Они словно сгруппировывались вокруг одной точки в центре комнаты, как зрители перед сценой, а те, участие которых в предстоящем действе не требовалось, не имевшие билета на представление, скромно столпились в сторонке. Небрежно задвинутые по углам, частью прикрытые темными чехлами, они смотрелись довольно-таки жалко и сиротливо. В лаборатории появились и такие инструменты, которые Максим раньше не видел. Они напоминали прожектора, что еще больше усиливало сходство с театром или цирком.

В центре же комнаты стояло нечто совсем уж загадочное. Массивное кресло казалось гостем из прошлого века, но расположенные перед ним инструменты делали его похожим на место пилота или диспетчера каких-то сложных процессов. Сверху был прилажен полупрозрачный купол, отдаленно напоминающий скафандр, но в то же время смахивающий на кабинку таксофона. Вполне вероятно, что она и послужила исходным материалом. Трудно было без смеха представить солидного старика, крадущего эту кабинку, словно заправский хулиган и, озираясь по сторонам, несущего ее домой.

Плотные, черные шторы были наглухо задвинуты, и в комнату не проникал ни один посторонний луч света. Но в природном свете и не было никакой необходимости, ибо многочисленные небольшие, но очень яркие лампочки ослепительно сияли, так что входивший невольно зажмуривался. Всюду были расставлены старинные песочные часы всех размеров: от совсем крошечных, как наперстки, до огромных, с арбуз величиной. Стояла поразительная тишина; и это при том, что окна выходили на большой двор, где по выходным всегда бывало многолюдно и шумно. Ничто не должно было отвлекать участников ответственного эксперимента!

В другое время Максим, конечно же, не удержался бы от того, чтобы засыпать старика вопросами. Уж больно все было необычным и таинственным. Но сейчас он воспринимал окружающее как нечто привычное, словно лаборатория находилась в таком виде, в каком он и предполагал. Где-то с краю сознания ютилась мысль, что Витьке здесь было бы делать нечего. Максим откуда-то заранее знал, что место в центре предназначено для него, но не садился туда, ожидая команды Афанасия Семеновича. В таком состоянии он был очень терпелив и совершенно не любопытен. Время для него не имело значения; он мог бы с одинаковым спокойствием ждать и несколько секунд, и несколько часов.

– Проходите, проходите, молодой человек! Усаживайтесь! Вот ваше место! – Против обыкновения Афанасий Семенович вдруг стал суетлив и многословен. Это настолько не вязалось с привычным обликом старика, обычно слегка отстраненного и высокомерного, что его трудно было узнать. Сейчас он даже не пытался скрыть волнения. – Это великий день! – разглагольствовал он.

Максим уселся в кресло. Оно оказалось настолько огромным, рассчитанным на высокого и толстого человека, что мальчик буквально утонул в нем, но в то же время таким удобным, что с него не хотелось вставать. Правда, приборы, нацеленные на него, выглядели отнюдь не дружелюбно; человек находился под ними, словно под дулами орудий. Впрочем, и для начинающего артиста бьющие в лицо рампы выглядят не лучше, а Максим сейчас находился в положении именно такого новичка. Хорошо еще, что зрителей не было, а присутствовал только режиссер, Афанасий Семенович. Чудодейственный отвар пришелся как нельзя более кстати, ибо даже сквозь толстую пелену спокойствия Максим ощущал торжественность наступающего момента. Нетрудно представить, какое волнение он бы сейчас испытывал, если даже всегда хладнокровный старик так мандражировал!

– Минуточку, молодой человек! – хлопотал Афанасий Семенович. – Последние приготовления и маленькие предосторожности! – С этими словами он обошел кресло и встал сзади. – Айн! Цвайн! Драй! – Похоже, старик сейчас ощущал себя кем-то вроде иллюзиониста.

Тело Максима обвили тонкие, крепкие ремешки, так что свободными остались только руки. Теперь он не мог пошевелиться, но, по правде говоря, и не делал таких попыток. Он просто ждал дальнейших указаний, хотя где-то в душе начало зарождаться смутное, неопределенное беспокойство. Максим знал, опять неизвестно откуда, что максимальная фиксация участника необходима для успешности опыта, но неподвижность, беспомощность немного угнетали. Он чувствовал себя запеленатым младенцем. Сверху бесшумно опустилась полукабина-полушлем, и комната для мальчика тут же покрылась полумраком; лампы больше не били в глаза, а расплывались в неясные пятна, как луна в облаках или солнце в тумане. Отчетливо Максим мог видеть только небольшой участок перед собой, внизу. Голова тоже оказалась зафиксированной, а некоторые ее участки ощутили на себе холод металлических электродов. По нескольким экранчикам, примостившимся сбоку, тут же побежали зеленые кривые; как догадался мальчик, они отражали работу его органов, в первую очередь мозга.

– Прекрасно! Прекрасно! Все готово! – Афанасий Семенович едва не хлопал в ладоши от радости. – Теперь можно приступать! – Он пододвинул к Максиму столик на колесиках, на котором стояли те реактивы и приборы, с которыми ему столько пришлось репетировать. Стол был подобран так, чтобы мальчику было удобно дотягиваться до любой из разложенных вещей. Руки Максима напряглись в ожидании команды.

Глава XIV

Ну и шуточки!