Ученик чернокнижника

Оставшуюся часть пути по затихшему, погружавшемуся в сон городку оба сосредоточенно молчали. Каждый строил свои догадки о произошедшем, но вслух их не высказывал. Зачем зря болтать, если не знаешь, что на самом деле случилось. Только резвившемуся Шарику все было нипочем. Он то забегал далеко вперед, то отставал, обнюхивая какое-нибудь дерево, то начинал переругиваться с другими собаками, отвечавшими ему из-за заборов. Но по мере приближения к аптеке, жизнерадостность пса исчезала. Он уже никуда не забегал, а шел крадучись, настороженно и все время к чему-то принюхивался. Настороженность животного передалась и людям, и они, сами не отдавая себе отчета почему, стали ступать тихо-тихо, как на охоте.

Одноэтажное, зато довольно длинное здание аптеки было покрашено в темно-зеленый цвет и сейчас, в сумерках, казалось совсем черным. Ни один луч света не проникал сквозь плотно закрытые ставни. Наверное, человеку, только приехавшему в город, показалось бы, что в этом мрачном доме давно никто не живет. Даже крест на вывеске над дверьми аптеки, который должен был символизировать помощь, здесь казался каким-то зловещим и пугающим, будто ночью на кладбище. Около самой аптеки Шарик остановился и угрожающе зарычал. Миролюбивый пес делал это только в самых крайних случаях.

– Вот видишь, собаку не проведешь, – пробормотал словно про себя отец. – Он что-то чует. – И Федор Васильевич решительно подошел к двери. Он подергал за колокольчик и, не дожидаясь ответа, громко и резко постучал.

– Сейчас-сейчас! Уже иду! – раздался из-за двери недовольный и заспанный голос, сопровождаемый шаркающими шагами.

Где-то через минуту, когда Федор Васильевич уже стал терять терпение, дверь, издав противный скрип, полоснувший по нервам, медленно приотворилась, и из-за нее высунулась всклокоченная голова аптекаря с настороженным взглядом. Против обыкновения всегда столь аккуратный старик казался каким-то взъерошенным, да и одет был не в свой неизменный черный костюм, а в какой-то неопрятный халат. Так должен был выглядеть только что проснувшийся человек, и аптекарь явно хотел убедить незваных гостей, что они его разбудили. Но пронзительный, колючий взор никак не вязался с этим заспанным обликом.

– Что вам угодно? – спросил аптекарь резким тоном, но в то же время со старомодной, какой-то дореволюционной вежливостью. – На что жалуетесь? Живот? Голова? Лихорадка?

В этот момент Шарик с громким лаем бросился на хозяина дома. Аптекарь проворно захлопнул дверь, а пес с яростью кинулся на нее, словно пытаясь прорваться сквозь преграду. На него не подействовал даже окрик Федора Васильевича, и только когда тот замахнулся ногой для удара, пес, жалобно скуля, отскочил в сторону, продолжая зло глядеть на дверь, за которой скрылся старик, и издавая глухое ворчание.

– Если вы пришли травить меня собакой, то убирайтесь вон! – Аптекарь был явно напуган и раздражен. – Я найду на вас управу!

– Успокойтесь! Собака больше на вас не кинется! – крикнул отец. И как бы про себя добавил: – Пока я ей не прикажу.

– Тогда что вам нужно? – Старик продолжал разговаривать через закрытую дверь.

– Мы ищем мальчика, который был у вас и исчез. – Федор Васильевич старался говорить как можно спокойнее, хотя внутри него все бурлило.

– Нету у меня никакого мальчика. Я вам это уже объяснял! – все с тем же раздражением крикнул старик. И гораздо мягче добавил: – Если вы говорите о Мише, то я сам волнуюсь, куда он делся. Сегодня он должен был прийти ко мне и не выполнил обещания.

– Мне нужно самому убедиться в этом! – продолжал настаивать отец. – И потом, что-то долго нам никто не открывал.

– Я не позволю устраивать в моем доме обыск из-за нелепых подозрений! – кипятился аптекарь. – И если я крепко спал, то это еще не повод вламываться ко мне посреди ночи.

– Если ты сейчас же не откроешь, – потерял терпение Федор Васильевич и резко перешел на «ты», – то завтра тебе устроят обыск по полной программе! Я тебе это обещаю. НКВД перероет всю эту аптеку, которая, кстати, не твоя, а государственная. И вообще, давно пора разобраться, кто ты есть и откуда ты тут такой взялся. Уж не из белых ли? Больно похож.

Угроза возымела действие. Когда-то Федор Васильевич воевал вместе с теперешним милицейским начальником, и тот очень его уважал. Все в городе знали это и в случае чего обращались за помощью к нему точно так же, как к представителю власти. (Мог ли он тогда знать, что эта дружба в 1937 году обернется для него сибирской ссылкой?) Как бы то ни было, но дверь снова заскрипела и приоткрылась. Оттуда сразу пахнуло какими-то медикаментами и чем-то горелым.

– Войдите! – буркнул старик. – Но без собаки.

Приказав глухо рычащему Шарику сидеть и дожидаться, Федор Васильевич уверенно прошел в дверь. Промедлив секунду, Сергей отправился следом за отцом, рассудив, что если тот не запрещает ему этого, то, значит, можно пройти. Аптекарь недовольно покосился на мальчишку, но ничего не сказал. Сережа даже поразился, насколько отличается теперешняя озлобленность старика от того своеобразного радушия, с которым он принял их с Мишей в прошлый раз.

Внутреннее помещение аптеки поражало своей мрачностью. Казалось, здесь не нашлось места ни для одной светлой краски. Темные стены, тусклый, мерцающий свет керосиновой лампы, лишь слегка разгоняющий тьму, ряды тяжелых книг в черных и темно-коричневых переплетах. Даже приборы, которых оказалось неожиданно много, куда больше, чем в школьном кабинете физики, поблескивали не весело, как там, а как-то зловеще. Сергей невольно поежился: недавно на истории он проходил Средние века, и все эти вещи, эта комната почему-то вызвали у него ассоциацию с застенками инквизиции. Он только поражался: как это Миша мог добровольно приходить в такое место. Но спрятаться здесь действительно было совершенно негде.

– Вы уж извините, что мы так поздно пришли, – раздался робкий голос от двери. Это Мишина мать, ходившая расспрашивать соседей и родителей одноклассников сына, вернулась ни с чем. Старик буркнул было что-то о том, что сюда решили привести весь город, но тут же взял себя в руки.

– Проходите, раз уж такое дело, – со вздохом и почти что участливо произнес он.

– Проходи, проходи, Матрена! – по-хозяйски сказал Федор Васильевич. – Нечего лебезить как перед барином. В своей стране живем. Хотя здесь, похоже, искать нечего. Хоть бы какой-нибудь след!

– По-моему, молодой человек, – обратился аптекарь к Сережиному отцу, хотя тому было уже за сорок, – я вам об этом уже говорил! – К старику вернулся прежний старомодный и в чем-то надменный тон. – Если бы вы слушали старших, то сэкономили бы много времени на настоящие поиски!

– Я сэкономил бы его, если бы ты пустил нас сразу и не ломал комедию! – процедил Федор Васильевич сквозь зубы. Последние слова аптекаря его еще больше разозлили. – А с тобой мы еще поговорим!

Не прощаясь и не оглядываясь, он вышел в ночь, где его ожидал верный Шарик. Сережа, которому очень не хотелось оставаться в этом жутком месте рядом со стариком, поспешил за отцом. К тому же ему не терпелось продолжить поиски друга. А за его спиной Мишина мать, так и не подавившая робость, продолжала извиняться перед аптекарем.

– Матрена! – позвал ее Федор Васильевич. – Ты будешь Мишку искать или всю ночь здесь языком чесать?

Женщина поспешно выбежала из аптеки следом за Сережей. А аптекарь, который никуда не торопился, не спеша подошел к двери и долго смотрел в спину удаляющимся. Если бы кто-то в этот момент разглядел выражение лица старика в призрачном лунном свете, то он с удивлением заметил бы, что на его губах играет улыбка. Наконец, аптекарь задвинул засов, и вскоре дом погрузился в полную темноту.

С утра к поискам подключилось едва ли не все население городка. Была поднята на ноги милиция, к которой позже присоединились солдаты расположенной рядом воинской части. Аптека подверглась тщательному обыску, а старику учинили допрос, но никаких улик найдено не было, а аптекарь держался очень уверенно и ничего нового не сообщил. Он только высказал предположение, что Миша, очень переживавший события в Испании, мог тайно сесть на поезд и отправиться на войну. Но эта версия была отвергнута всеми, кто хорошо знал пропавшего мальчика. Миша был для этого слишком рассудителен; он прекрасно понимал, что такое путешествие ничем хорошим кончиться не может и ни до какой Испании так добраться не получится. К тому же не мог же он уехать без вещей, даже не оставив матери никакой записки.

Старших школьников в этот день освободили от занятий, и они тоже приняли самое активное участие в розысках. Одни группы прочесывали лес, другие баграми проверяли дно озера. Милиция опрашивала всех, кто мог видеть Мишу, и дала запрос на железнодорожные станции. Но все было безуспешно; мальчик будто растворился в воздухе. Сергей с четырьмя товарищами весь день обыскивал развалины старого помещичьего дома, где мальчишки любили играть, но никого, кроме крыс и летучих мышей, там тоже не оказалось.

Так продолжалось несколько дней, но потом жизнь вернулась в обычное русло. Поиски предоставили вести милиции, а горожане занялись своими повседневными делами. Дольше всех не унимались Мишины одноклассники. Но ничего лучше истории про Испанию, так кстати подброшенной стариком, они придумать не могли. Ребята вспоминали, что незадолго до исчезновения, после очередной политинформации о бушующей там гражданской войне, Миша, сжав кулаки, с горящими глазами говорил, что, окажись он в Испании, он бы показал этому фашисту Франко. Все пионеры разделяли его чувства, но никто не думал, что дело может зайти так далеко.

Шарика с того памятного дня будто подменили. Едва пса спускали с цепи, как он мчался к аптеке и терпеливо ждал появления старика. Как только тот показывался на пороге, Шарик то с яростным лаем, то с угрожающим рычанием прыгал вокруг, подыскивая момент для нападения. И Сергей, и отец несколько раз с трудом его оттаскивали, а аптекарь теперь не появлялся на улице без увесистой палки. В конце концов пес однажды вечером убежал и не вернулся. Сережа, очень привязанный к четвероногому другу, придумал даже для себя утешительную легенду, что Шарик напал на след Миши и отправился за ним и что однажды они оба вернутся в город. Мальчик каждый вечер засыпал с этой утешительной фантазией, но дни шли за днями, а никто из пропавших, ни человек, ни животное, так и не объявился.

Недовольство же стариком в городе тем временем все возрастало. Старухи в открытую говорили, что аптекарь – колдун и что он сжил парнишку со света. Волнение было столь велико, что в один прекрасный день они даже, под предводительством отца Тихона, местного попа, отправились к аптеке с намерением освятить ее и, возможно, разобраться с аптекарем, но эта попытка была быстро пресечена милицией. Пионеры тогда тоже встали на защиту столь нелюбимого ими старика.

Но аптекарь, видимо почувствовав атмосферу, решил, что в городе ему больше делать нечего, вышел на пенсию, собрал свои нехитрые пожитки, большую часть которых составляли приборы и книги, и выехал в известном только одному ему направлении. По стечению обстоятельств Сергею довелось в день отъезда загадочного аптекаря оказаться на железнодорожной станции. И он на всю жизнь запомнил пронзительный взгляд черных глаз, от которого его будто обдало холодом. Им одарил его на прощание старик, залезая в вагон отходящего поезда.

Несмотря на то, что Сергей Федорович старался стереть из памяти эту историю, взгляд таинственного аптекаря не давал ему покоя многие годы. И вот сейчас, по прошествии стольких лет, он снова встретился с ним. К старой тайне добавилась новая. Сколько Сергей Федорович ни убеждал себя, что это невозможно, что это всего лишь случайное сходство, беспокойство и странное ощущение от соприкосновения с прошлым не отпускали его и не давали уснуть до самого утра.

Глава VII

Брат-близнец?

АМаксима ночью мучили кошмары. Ему снилось, что он лежит связанный в какой-то аптеке, причем не в обычной, современной, вроде той, что расположена в соседнем доме, а старинной, средневековой. Царил полумрак, его рассеивали только несколько свечей, светивших как-то слишком тускло. Лекарств там, естественно, было немного. На почетном месте стояла касторка и баночки с пиявками. На самом видном месте, над дубовым прилавком, висело распятие; видимо, для того, чтобы хозяина ни в коем случае не заподозрили в чернокнижии. Но все это мальчик лишь смутно видел через полуприкрытую дверь. Сам же он находился во внутреннем помещении аптеки, там, где жил сам хозяин.

В этой, еще более темной комнате по аккуратным полочкам было расставлено полным-полно всяких склянок, пустых и с разноцветными жидкостями, выглядевших очень старыми. Среди цветов явно преобладал красный. Вдоль стен стояли шкафы с книгами, сплошь толстенными фолиантами в темных переплетах. На веревочках висели сушеные змеи, мыши и жабы. А в глубине комнаты виднелись скелеты и просто черепа, ухмыляющиеся мертвым оскалом и аккуратно расставленные по размеру. Афанасий Семенович, а хозяином был именно он, совершенно такой же, как в жизни, но очень возбужденный и со странным, прямо-таки безумным взглядом, ходил, почти бегал взад и вперед в какой-то черной мантии с большим ножом в руках. Старик оживленно жестикулировал, и его здоровенный кинжал в такт движениям то опускался, то поднимался, готовый в любую минуту совершить свою кровавую работу. Сам аптекарь обращался к Максиму резким, каркающим голосом на незнакомом языке, хотя мальчик, как ни странно, его прекрасно понимал. «Ты моя очередная жертва. Я поступлю с тобой, как с Мишей», – выкрикивал аптекарь и хищно улыбался. Как коршун, с каждым кругом приближающийся к беззащитной перед острыми когтями и клювом жертве, старик кружил над мальчишкой. Он уже занес свое смертоносное оружие…

Максим проснулся с криком, весь в поту. Несколько секунд ушло на то, чтобы успокоить себя, что это всего лишь сон. А потом Максиму стало очень стыдно за свой беспричинный страх. «Наслушался на ночь страшных историй, а потом перепугался как маленький ребенок!» – ругал он себя. Но тем не менее перед походом к Афанасию Семеновичу в нем на этот раз постоянно росло какое-то внутреннее напряжение. Рассказ дедушки произвел на него большое впечатление. Сразу вспомнились и галлюцинации. «А ведь Миша мог бы сказать то же самое, что и те ребята! – думал Максим. – Он тоже ходил в гости к старому аптекарю. А я хожу в гости к Афанасию Семеновичу, который так на него похож». На душе у него стало совсем скверно. Когда он подошел к двери соседа, сердце уже бешено колотилось, а рука, нажимавшая на звонок, подрагивала. Кто-нибудь другой, быть может, и отказался бы от своего намерения, но Максим привык не обращать внимания на сны, предчувствия и прочую дребедень. Он бы потом презирал себя, если бы сейчас отступился.

Афанасий Семенович встретил его приветливо, даже радостно, и Максиму стало очень стыдно за свои сомнения и мрачные фантазии. Они с соседом проделали некоторые опыты, но он никак не решался задать вопрос о том аптекаре, боясь обидеть старика. Наконец, уже когда пора было уходить, Максим все-таки собрался с мужеством.

– Афанасий Семенович, – тихо начал он. – Вчера вас видел мой дедушка, и вы ему очень напомнили одного человека, которого он знал очень давно… – Максим осекся. Ему показалось, что и без того бледный старик побледнел еще больше и что он сейчас упадет. Но это продолжалось всего секунду.

– И кого же я ему напомнил? – спросил старик заинтересованным голосом. Он уже был таким, как всегда, и даже слегка улыбнулся. Правда, руки чуть заметно подрагивали.

– Одного аптекаря. – И Максим назвал место и примерное время событий, о которых поведал дедушка. Разумеется, он ничего не сказал о таинственном исчезновении мальчика.

– Это был брат моего деда, близнец, – кивнул Афанасий Семенович. – А я поразительно похож на покойного деда. А дедушка тебе не говорил, почему ему пришлось уехать? Мне рассказывали эту историю.

– А что это за история? – С одной стороны, Максиму не хотелось врать, но, с другой стороны, ему хотелось услышать описание странных событий и в другом изложении, с другой точки зрения. Поэтому-то он не ответил на вопрос прямо. К тому же можно было опасаться, что старик обидится за родственника.

– Он был аптекарем в этом городишке, – начал тем временем Афанасий Семенович. – Его не любили. Люди всегда плохо относятся к тем, кто хоть чем-то выделяется из толпы. – Он скривился словно от зубной боли. – Так вот, в этом городишке случилось несчастье. Пропал мальчик. И что же ты думаешь? В исчезновении ребенка обвиняли дедушкиного брата. Только потому, что тот иногда заходил в аптеку немного помочь. Случись такое лет за сто до того, его могли бы запросто убить всем скопом. Но в то время, к счастью, уже имели некоторое представление о законе. Так что аптекаря не тронули. Но из города пришлось уехать: слишком агрессивно были настроены тупые обыватели! – Афанасий Семенович вложил в этот монолог столько страсти, ненависти и презрения, что можно было подумать, будто речь идет о нем самом, а не о дальнем родственнике, причем события произошли не много лет назад, а совсем недавно.

Максим несколько оторопел от такого напора. Такие резкие отзывы были ему неприятны, тем более что в число «тупых обывателей» попадал и дедушка. Но, с другой стороны, не заслуживали ли они этих слов? Ополчились всем городом на одинокого старика из-за необоснованного подозрения.

– Не обращай внимания! – заметив состояние собеседника, Афанасий Семенович перешел на примирительный тон. – Это моя больная тема. Приходится либо подлаживаться к толпе, либо быть одиноким. «Тэрциум нон датур!» Третьего не дано! Хорошо еще, если не мешают одиночеству!

На прощание Афанасий Семенович просил передать дедушке приглашение зайти к нему вместе с Максимом или отдельно. Он объяснил, что ему хотелось бы побольше узнать о родственнике, который был человеком очень скрытным и почти ничего не рассказывал о своей жизни. «Это у них наследственное!» – мысленно усмехнулся Максим и живо себе представил, до какой же степени нужно быть скрытным, чтобы показаться таковым даже Афанасию Семеновичу. «Наверное, даже имени своего никому не говорил!» – пошутил он про себя, окончательно развеселившись.

Дома Максим поспешил успокоить дедушку, рассказав ему про соседского родственника. Сергей Федорович выслушал его внимательно и даже слегка повеселел, но видно было, что его озабоченность не прошла окончательно, а лишь слегка утихла.

Глава VIII

«Нужно было предупредить…»

– Как ты думаешь, ваш сосед сильно обидится, если я не приду? – с порога спросил внука Сергей Федорович, едва тот вернулся из школы. По-видимому, этот вопрос не давал ему покоя полдня, хотя такое беспокойство о чем бы то ни было, даже о куда более важных вопросах, было для него совсем не характерно.

– Да кто его знает. – Максим пожал плечами. – Он вообще довольно странный человек. Вроде бы и спокойный, но может вспыхнуть, расстроиться из-за какой-нибудь ерунды… А что, тебе не хочется к нему идти?

Некоторое время дед молчал. Он даже стал покусывать бороду, что с ним случалось редко, только в те моменты, когда нужно было принимать трудное решение. Он насупленно смотрел исподлобья и вообще выглядел в эти минуты на редкость мрачно.

– Да сам не знаю, – сказал наконец Сергей Федорович, но как-то виновато, словно оправдываясь. – Вроде бы и неудобно, человек приглашал, и хочется убедиться… И, с другой стороны, вроде и не хочется. Будто что-то отталкивает.

Он словно спрашивал у внука совета, но тот ничего не говорил. Волнение и нерешительность деда были Максиму совершенно непонятны. «Ну, не хочешь – не иди, – думал он. – Хотя что там может отталкивать? Подумаешь, какое дело! Поболтают старички, молодость вспомнят…»

– Ладно, пойдем! – решительно сказал дедушка. Вид у него был при этом как у разведчика, собравшегося на опасное задание во вражеский тыл.

Афанасий Семенович принял их весьма радушно. На этот раз он был менее церемонен, чем обычно и говорил явно проще. Видно было, что старик оценил уровень восприятия, психологию дедушки и старался подладиться под него. Обошелся он и без уже ставших привычными замечаний насчет чьей-нибудь тупости, а также без долгих рассуждений на научные темы. Сергея Федоровича сосед провел не в лабораторию и не в библиотеку (эти двери были прикрыты), а на кухню, где они долго сидели за чаем.

Максим не присутствовал при их беседе, но понял, что все прошло как нельзя лучше. Дедушка остался доволен. Вечером он сказал Максиму, что сосед оказался очень приятным собеседником, только слегка странноватым и что зря он так предвзято к нему отнесся. «Меня ввело в заблуждение нехорошее сходство», – оправдывался он, разводя руками. Максим облегченно вздохнул: теперь дед успокоится и не станет возражать против его увлечения. Нельзя сказать, чтобы мальчика это особенно волновало, но все равно было как-то неприятно. А теперь – совсем другое дело. «Еще бы маму переубедить», – думал он. Максим не любил конфликтов, и ему было бы гораздо комфортнее, если бы в семье сохранялось полное согласие.

А ночью дедушке стало плохо. Приезжала «Скорая», и его увезли в больницу. Было странно видеть, как его, такого большого и сильного, санитары несут на носилках по лестнице, а он лежит весь красный от боли и смущения. Сергей Федорович по праву гордился своим здоровьем: за всю жизнь он попадал в больницу всего один раз, по поводу аппендицита. И вдруг – на тебе! Ведь сердце за всю жизнь ни разу не болело, а тут вдруг такой сильнейший приступ. Бледная, расстроенная мама поехала с ним, а папа с Максимом не спали всю ночь, ожидая известий. К утру мама вернулась и сказала, что кризис миновал, но в больнице полежать придется немало.

Теперь забот у Максима прибавилось. Мама ежедневно ездила в больницу, поэтому ему приходилось самому готовить обед. Иногда он и сам ездил к дедушке. За время болезни тот очень осунулся и постарел. Если раньше ему никто не давал его семидесяти восьми лет, то теперь он выглядел лет на восемьдесят с лишним. Сергей Федорович явно стыдился своей нынешней беспомощности и строил планы на будущее. Он явно рассчитывал на то, что силы и здоровье к нему вернутся.

Афанасий Семенович, узнав о дедушкиной болезни, очень расстроился. Оказывается, они хотели встретиться еще и потолковать поподробнее. Он даже выразил желание навестить его в больнице, но туда, как выяснилось, пускали только близких родственников.

– Мне нужно было его предупредить, а я постеснялся, – сказал сосед, едва Максим сообщил ему о несчастье. – Решил, подумает еще человек невесть что.

– О чем предупредить? – не понял мальчик. – О болезни? Откуда же вы могли об этом знать?

– Видишь ли, – Афанасий Семенович выглядел слегка смущенно, – за свою жизнь я повидал немало больных людей и научился выделять некоторые признаки заболеваний, когда явных симптомов еще не проявилось. Но когда я пытался кого-нибудь предупредить о его скрытой болезни, человек, как правило, поднимал меня на смех или, того хуже, думал, что я просто хочу сказать ему гадость. Так что я с некоторого времени решил помалкивать.

– Дедушка упоминал, что вечером накануне болезни вся еда казалась ему какой-то не такой, с привкусом, – вспомнил Максим.

– Да, это еще один из признаков, – Афанасий Семенович кивнул. – Если бы он мне об этом сказал, то, наверное, я бы все-таки решился его предупредить. Или, в крайнем случае, дал бы ему какой-нибудь травяной настой. Тот самый аптекарь научил меня в них разбираться. А так… Твой дедушка и без того относился ко мне с некоторым недоверием, если не сказать предубеждением.

– Вы работали врачом? – неожиданно спросил Максим. Сосед удивил его новым своим талантом, и мальчик решил, что ситуация подходящая для того, чтобы узнать побольше о прошлом этого загадочного человека.

– Нет, что ты! – замахал руками Афанасий Семенович. – Просто я умею наблюдать и делать выводы. Видят почти все, но наблюдать умеют немногие. Понимаешь разницу?

– Понимаю. Вроде Шерлока Холмса, – закивал Максим. – Мне кажется, что и познания у вас столь же обширные.

– Ну, у меня было много времени для их приобретения, – польщенно и как-то загадочно улыбнулся Афанасий Семенович.

– Но ведь другие-то в вашем возрасте знают куда меньше!

– Как знать, как знать… – Улыбка старика стала еще загадочней. – Может, никто просто не доживает до моего возраста! Ведь за последние триста лет я не встретил ни одного ровесника!

Они расхохотались. Такого чувства юмора Максим за Афанасием Семеновичем еще не замечал. К тому же тот редко смеялся, ограничиваясь, как правило, ироничной улыбкой. А тут вдруг – такой приступ веселья! Об истинном возрасте соседа Максим спрашивать не стал. Это казалось ему не совсем этичным, ведь старые люди не любят напоминаний о своих годах. Да и какая, в конце концов, разница! Семьдесят или семьдесят пять. Важно, что в душе старик дал бы сто очков вперед многим молодым.

Глава IX

В ожидании праздника

– Да, все-таки у твоего старикана куда интересней! – заявил Максиму Витька после очередной скучной лабораторной по химии. Как обычно, половины реактивов не хватало, а у остальных истек срок годности. Результаты были известны заранее, а от хода эксперимента нельзя было отступать ни на шаг. Светлана Ивановна, пожилая химичка, не поощряла инициативы, которую презрительно именовала самодеятельностью. Она не любила даже дополнительных вопросов (как предполагал Максим, из-за того, что не всегда знала на них ответы). К тому же Светлана Ивановна, несмотря на свою профессию, очень боялась, что случится пожар или взрыв. Максим и Витька от этого частенько страдали; первый любил задавать вопросы, а второй иногда без лишних слов пытался смешать вещества, о смесях которых в учебнике не было ни слова. Однажды в результате получилась такая вонючая жидкость, что кабинет пришлось проветривать несколько часов. – Ты как, еще к нему ходишь?

– Конечно! – И Максим с увлечением принялся рассказывать о последних экспериментах.

– Вот бы кого к нам на химию! – вздохнул Витька. – Ты скажи, если будете делать какой-нибудь опыт поинтересней. Я зайду посмотреть.

– Не знаю, как-то неудобно… – начал было Максим.

– Неудобно штаны через голову надевать! – съязвил Витька. – Опять заладил свое. Ведь старикан сам меня в тот раз приглашал. Ну, не хочешь – не надо, Максик! Обойдусь! – И он обиженно отошел в сторону.

– Ты уже многому научился. Ты теперь прекрасный лаборант, – сказал как-то Максиму Афанасий Семенович. – Скоро мы с тобой сможем провести один очень интересный опыт, который требует знаний и сноровки.

Максим расплылся в улыбке от удовольствия. При всем своем обычном внешнем спокойствии и равнодушии к мнению о себе других он был весьма чувствителен к похвалам. Старик же был скуп как на выражение одобрения, так и на проявление недовольства, поэтому такие его слова говорили о многом. И тут мальчик, видя хорошее расположение духа Афанасия Семеновича и вспомнив о Витькиной обиде, решил, что во время интересного эксперимента они помирятся в один момент.

– Мой друг Витька… то есть Виктор, – поправился Максим, вспомнив, что старик не любит уменьшительных имен, а предпочитает обращаться по всей форме. – Ну, с которым я однажды к вам заходил, – начал он объяснять с какой-то робостью, непонятной даже для самого себя. – Он хотел бы зайти еще раз, когда будет что-нибудь интересное. Вот я и подумал, если опыт такой редкий и сложный…

Максим прервался на полуслове, едва лишь взглянул на Афанасия Семеновича. В это мгновение он даже испугался, потому что старик и вправду напомнил ему сказочного злого колдуна. Черты лица заострились и сделались какими-то хищными, даже жестокими. Нос стал похож на клюв, а черные глаза засверкали так, что, казалось, внутри них зажглись мощные лампочки. Это продолжалось всего секунду, после чего Афанасий Семенович вновь стал самим собой, обычным, слегка чудаковатым старичком. Черты лица разгладились, и он даже слегка улыбнулся. Правда, улыбка эта вышла неискренней, натянутой.

– Думаю, присутствие посторонних во время этого опыта нежелательно! – сказал он противным, каркающим голосом, но тут же смягчил тон. Однако переход этот вышел чересчур резким, и продолжение прозвучало неестественно. Так взрослые лгут детям, когда не желают отвечать на какой-то щекотливый вопрос. – Видишь ли, эксперимент требует полной сосредоточенности, и ничто не должно мешать или отвлекать. А твой приятель обязательно начнет приставать, что да как. Словом, человек, не разбирающийся в физике и химии, здесь будет лишним. – И, видя разочарованное и удивленное лицо Максима, старик добавил: – Его мы позовем в другой раз, на что-нибудь обычное, но зрелищное. Это для него подойдет гораздо больше.

Максим кивнул. Он понимал, что Афанасий Семенович прав, но что-то в его речи настораживало. Ему не понравился тон. К тому же не покидало ощущение, что старик чего-то недоговаривает.

– Кстати, почему твой приятель ждет приглашения? – неожиданно весело спросил Афанасий Семенович. – В прошлый его визит мне показалось, что он не обременяет себя условностями. – И сосед хитровато посмотрел на мальчика.

Максим не выдержал и рассмеялся. Старик очень точно подметил Витькину бесцеремонность. Уж прихода без приглашения от него можно было ожидать запросто. Причем никакие намеки тут бы не подействовали. Сказать, что он тут лишний, возможно было только прямо, рискуя нарваться на обиду и непонимание. Корольков был всегда открыт для друзей, но и от них ожидал того же. Эта черта не нравилась воспитанному, деликатному Максиму, но он с ней мирился, ибо у Витьки была масса достоинств, главное из которых – безусловная верность дружбе.

Подготовка к загадочному эксперименту шла полным ходом. Афанасий Семенович и Максим проделывали всяческие манипуляции с физическими приборами и реактивами. Требовалось добиться точности и нужной скорости движений, что было не так-то просто. Зачастую Максим даже не понимал, что они там делают, попытки же узнать это у старика, обычно столь щедрого на объяснения, ни к чему не приводили.

– Это очень тонкий опыт, требующий большой точности, – объяснял Афанасий Семенович, хитровато прищуриваясь. – Со временем ты сам все поймешь. Я хочу сделать тебе сюрприз. Обещаю, что ты будешь очень удивлен!

Была и еще одна странность. Старик попросил Максима о том, чтобы подготовка оставалась их тайной.

– Видишь ли, – доверительно говорил он мальчику, – если ты кому-нибудь проболтаешься, это обязательно вызовет любопытство окружающих. Начнутся расспросы. Кто-нибудь непременно захочет посмотреть, а меня присутствие посторонних, когда нужно делать что-нибудь сложное, выводит из себя.

Максим соглашался. Эти объяснения, произносимые к тому же каким-то оправдывающимся тоном, отнюдь не казались убедительными. Но Максима они, как ни странно, удовлетворяли. Его любопытство было распалено до предела. Он, как, наверное, и любой мальчишка на его месте, радовался этой возбуждающей атмосфере таинственности. Он ощущал себя учеником алхимика или даже чародея, который втайне ото всего мира готовит в своей пещере чудодейственное зелье или еще что-нибудь столь же загадочное. А тут еще вдобавок Афанасий Семенович присовокупил к таинственности пьянящее ощущение опасности.

– Не знаю, стоит ли нам проводить намеченное, – сказал он однажды. – Я должен тебе признаться, что этот эксперимент таит в себе некоторую опасность. Если мы будем недостаточно точны, возможно возгорание или даже небольшой взрыв. Конечно, ничего опасного для жизни нет, но все-таки… Быть может, лучше не рисковать. – И старик испытующе посмотрел на собеседника.

Максим действительно не слишком-то любил рисковать. Но это касалось в основном глупого риска, вроде спуска на велосипеде с крутой горы, или прыжков в воду с большой высоты, или еще чего-нибудь в этом роде. На такие действия его могли подвигнуть только многочисленные насмешки и подзуживания, когда гордость и боязнь потерять престиж перевешивали разумное чувство опасности. Не далее как прошлым летом он, гостя у дедушки, полез на сомнительной крепости дерево и благополучно оттуда свалился из-за подломившейся ветки. Падение, правда, получилось не слишком-то страшным: земля под этой несчастной яблоней была рыхлой, но ощущение оказалось не из приятных. Зато престиж был спасен, и Максим долгое время испытывал даже некоторую гордость за свои синяки и ссадины, правда, разбавленную изрядной долей досады.

Но такой риск – это совсем другое дело. В воображении предстоящий эксперимент представлялся ему уже чем-то вроде научного подвига. Максим даже вспомнил друга Ломоносова, фамилию которого он забыл, погибшего при попытке получить в своей лаборатории шаровую молнию. Умирать, конечно, в его планы не входило, но ощутить себя немного героем было очень приятно. Ему вдруг представилось, как они с Афанасием Семеновичем совершили какое-то очень важное, сенсационное открытие…

– Нет, что вы! Опыт обязательно надо провести! – поспешно сказал он. – Я совсем не боюсь.