Записки Курта Фалькенхорста

Долгий путь к триумфу. "Все для блага нации!"

"…Ныне, когда я пишу эти строки, я более чем когда-либо полон веры в то, что наша окончательная победа безусловно обеспечена, сколько бы препятствий ни воздвигали нашему движению, сколько раз маленькие партийные министры ни лишали бы нас свободы слова, сколько раз на партию ни накладывались бы запреты.

Пройдут года, о нынешнем режиме и его носителях успеют давно уже позабыть, а программа нашей партии станет программой всего государства, и, сама наша партия станет фундаментом его."

Адольф Гитлер

К сожалению, мне так и не представилось возможности услышать от фюрера подробностей борьбы НСДАП за власть в веймарской Германии, но неожиданно меня просветил в этом вопросе Мартин Борман, по некой причине сумевший преодолеть свою неприязнь к моей персоне. Вышло так, что я должен был с ним посоветоваться по поводу эвакуации некоторых культурных ценностей из Берлина, которые могли пострадать в случае боевых действий на улицах города: в том, что битва за Берлин неизбежна, уже никто не сомневался, хотя фюрер считал возможным неожиданным контрнаступлением отбросить русских на Восток и не допустить их прорыва к последней линии обороны. Борман хмуро выслушал меня и неохотно внес некоторые корректировки в предполагаемый план эвакуации. Тогда я, понимая, что самостоятельно организовать порученный Гитлером вывоз ценностей не смогу, решил привлечь к этому делу самого Бормана, тем более что он уже начал мне помогать. Нам вместе пришлось какого-то отчета о состоянии путей наземного сообщения, и пользуясь этим, я спросил его о подробностях борьбы национал-социалистов с политическими оппонентами. Тогда я единственный раз увидел, как Борман улыбается: и в самом деле, только в воспоминаниях о тех годах, когда он был молодым революционером, он мог снова быть счастлив!

— Да, деньки были… веселые, ничего не скажешь. Правда, поначалу, до того, как мы попробовали захватить власть силой, нас не очень-то замечали. Нет, замечали, конечно, но как и любую другую "агрессивную" партию. До коммунистов нам было еще очень далеко — однажды, в 22-м, я на митинге услышал, как две дамы средних лет обсуждают выступающего Гитлера: "Ой, это ведь тот самый Ади, который живет на втором этаже такого-то дома?". Мы были местечковыми знаменитостями — злыми, нетерпимыми к инакомыслию, любящими подраться, но малочисленными и не имеющими особой поддержки в массах. До 23-го года нами активно интересовались только леваки — чуяли, должно быть, кто их главный враг. Эх, видели бы вы, как мы тогда дрались с коммунарами! То мы срывали у них митинг или заседание, то они у нас… Я собрал тогда пятерых головорезов, мало что смысливших в национал-социализме, но зато больше всего в жизни ненавидевших жидовье и красных, и чуть что — мы скидывали пиджаки, хватались за пустые бутылки и дубинки, а потом головами "спартаковцев" разносили в щепки к чертовой матери столы и скамьи в пивных. До 23-го мы были в основном этим и знамениты. Между прочим, коммунисты начали первыми применять в драках ножи, да и объявили нам уличную войну без правил тоже они. Конечно, их было больше, их поддерживали одурманенные рабочие, помогали деньгами русские… Но мы в итоге их уделали, еще до прихода к власти!

Кстати, по поводу Хорста Веселя, хоть это и было позже. Вы, должно быть, слышали коммуняцкие сплетни, что его убили в пьяной поножовщине? Ничего подобного! Его застрелили. Посреди улицы. Те самые коммунары. Представляете? Он, фактически, был занят тем, что вел агитацию в криминальных кругах, возвращал немецкому народу его заблудших сыновей и дочерей. Так вот, я точно знаю, что бандиты, у которых он таким образом уводил "молодую смену", и не думали его убивать — потому что они его уважали. Нет, его убили картавые коммунисты-гуманисты, которые вообще никого, даже себя, не уважают. "Мы наш, мы новый мир построим…" Тьфу!

Кстати, про попытку переворота в 23-м вы тоже, должно быть, не все знаете. Ведь выступления были не только в Мюнхене, но и в других местах. И их тоже подавляли огнем солдат и полиции… Да. Так вот, мы и сам фюрер решились на это только потому, что полицейские власти и государственные чинуши якобы заняли нейтральную позицию в противостоянии национал-социалистов и коммунистов. Они не преследовали участников уличных потасовок, разрешали нам собираться и даже вести сравнительно крупномасштабную агитацию… Поэтому многие надеялись, что они будут на нашей стороне "в случае чего". Ага, как бы не так! Им просто очень нужно было спровоцировать нас на открытое столкновение с полицией, чтобы показать Франции, Англии и доморощенным интеллигентам, что Веймарские политиканы не только не симпатизируют реакционерам, но и активно с ними борются, буквально с оружием в руках. И боролись. Положили шестнадцать наших в одном Мюнхене, ранили Геринга, арестовали через некоторое время активистов во главе с фюрером… Ну, а на суде он стал общегерманской знаменитостью. Дураки-газетчики, пытаясь угодить политиканам, растиражировали образ "реакционера-мракобеса", но оказалось, что народ именно такими и восхищается. Конечно, суд и освещение его в прессе свернули, фюрера отправили в Ландсберг, но дело было сделано: как потом раскупался первый тираж "Моей Борьбы", вы бы видели, Курт! Кстати, мы, кто был на свободе, решили, что железо надо ковать, пока горячо, и наплевали на доход — начали распространять книгу бесплатно.

Мне тогда активно пришлось работать со штурмовиками. Так, как я, ими никто не занимался. Геббельса эти парни видели только на трибунах, а всякие вроде Гиммлера и фон Шираха отбирали себе в свиту кого почище да пообразованнее. Ну я работал с тем, что было. Старые их кадры, времен "Штальхельма", закаленные войной фронтовики — те проблем не составляли, а вот молодняк… Представьте себе, Курт, толпу парней, увлекающихся армейской эстетикой, но не желающих ничего слышать об армейской же дисциплине, любителей подраться и выпить, выросших на улицах. Идеологию их, думаю, вы представляете: все жиды — плохие, коммунисты — это жиды, поэтому они тоже плохие, буржуи грабят народ — и они тоже плохие, а значит — жиды… Мне иногда казалось, что они забыли все ругательства, кроме своих "жидов". Пришлось эту пьяную анархическую толпу организовывать во что-то более-менее стройное, причем — без участия фюрера, ему было не до того. Тут очень помогли амбиции Эрнста Рема. Знаете, это был типичный агрессивный педераст, рвавшийся к власти ради власти, и он умел "строить" штурмовиков. Ближе к 33-му он еще и допился, у него начались какие-то проблемы с головой, так что мы вовремя его остановили.

Но от штурмовиков была огромная польза! Да, фюрер, Геббельс, Гиммлер, Геринг — они что-то там организовывали, устанавливали контакты с предпринимателями, с политиками, с заграницей… Но ведь почему им это удавалось? Потому что за ними была эта сила — парни, дерущиеся на улицах, не боящиеся смерти, живущие в наши дни жизнью какой-нибудь викингской дружины или варварской орды. Они даже рейхсверу тогдашнему были бы серьезными противниками, не то что полиции на местах! Так что вскоре их и в тюрьмы перестали сажать, даже за убитых красных и разгромленные еврейские магазинишки — судьи опасались мести других штурмовиков. Ну и Тиссены с Круппами стали на нас уважительно посматривать: если мы в полуподполье заимели такую силу, то ведь и страной мы будем управлять неплохо, всяко уж лучше веймарцев, которые Англии кланяются!

Ведь что такое тогдашний штурмовик? Это тот, кто не думает над всякими философиями, а просто делает, что захочет. Не нравится ему коммунист — подойдет и разобьет ему морду. Не нравится фамилия хозяина какого-нибудь магазина — разобьет витрину. А если это кому-то тоже не нравится, то пусть они подойдут и скажут ему это в лицо! Вы скажете, Курт, что они были необразованны и знали только лозунги. Да. И они даже гордились этим. Почему? А все просто — это было одним из столпов их свободы. Ведь большая часть сегодняшних знаний нужна человеку именно для того, чтобы исполнять свою роль в обществе. А они просто брали от общества то, что хотели: пиво, женщин, драки, шумные сборища… Они разъезжали по улицам на грузовиках, орали националистические и антисемитские песни, бросали в толпу листовки, а полицейским и коммунистам наглядно показывали, что именно о них думают в СА. Собственно, они и националистами были только потому, что им это нравилось, а не потому, что хотели изменить к лучшему общество или там государство. Да, в сильном национал-социалистическом государстве таким не место, вот почему и случилась та ночь… Но с другой стороны, все так восхищаются всякими викингами и тевтонцами, а чем жизнь этих древних завоевателей отличалась от жизни ремовцев?

Так что, когда в 33-м Гинденбург сдал нам власть, в этом была огромная заслуга штурмовиков. Курт, вы, как военный, должны понимать — никто и никогда не станет уважать человека, за которым не стоит сила. Обычная, грубая, в лице армии или боевых группировок. Даже деньги не спасут, если нет такой силы — как не спасли они аристократию в России во время революции, а уж интеллигентность и хорошая репутация тем более не спасут. Мы это понимали, Муссолини понимал, Хорти в Венгрии тоже… А вот всякие клоуны, которым бы все "марши протеста" да заседания своих партий с громкими названиями устраивать, не понимали. Поэтому-то…

Однако тут нас прервали: меня срочно требовали к телефону. Как выяснилось, Кайтель и Геринг пришли к заключению, что в связи с полным превосходством противника в воздухе разумно будет не жертвовать напрасно людьми, и за счет личного состава эскадрилий сформировать несколько мобильных зенитных батарей, а остатки объединить с десантниками Штудента и Хейдте и использовать как обычные пехотные части. Пехота требовалась для поддержки мобильных противотанковых частей, обычно включавших в себя три-четыре самоходных орудия и один модифицированный "Тигр" или тяжелое орудие "Ягдпантер". Мобильные гаубицы, а также наиболее тяжелые орудия типа "Ягдтигр" пока планировалось держать в резерве, а артиллерийскую поддержку войскам оказывать обычными полевыми гаубицами, транспортируемыми тягачами или конными подводами. Генерал Хайнрици, не исключая возможной битвы за Берлин, все же рассчитывал растянуть оборонительные бои на подступах к городу хотя бы на пару недель, предоставляя возможность фюреру найти средство для разрешения сложившейся на фронтах ситуации. С целью замедлить продвижение русских резервы изымались даже у основных боевых группировок на Западном Фронте — у Моделя в Руре и Кессельринга в Италии, не смотря на протесты последних.

Идея Кайтеля и Геринга показалась мне своевременной, и я поспешил к фюреру, чтобы сообщить ему о ней.

Гитлер включил меня в число людей, которых охранники пропускали к нему в любое время суток, так что я попал на окончание заседания, посвященного оккупированным русскими территориям Германии. Розенберг, "министр восточных территорий", как раз пытался оправдать неорганизованность снабжения и связи с группировками "вервольфов" и "гражданского сопротивления", действующими в тылу Советской Армии. Получалось, что подпольной или партизанской борьбы заметных масштабов немецкий народ не вел, или вел — под прицелом "люггера" какого-нибудь ССовского чина, которому все равно терять было нечего.

Фюрер в этот раз воздержался от каких-либо комментариев. Когда Розенберг закончил свое сумбурное выступление, Гитлер лишь безмолвно покивал своим мыслям и потребовал, чтобы впредь ни одна боевая часть не оставляла русским занимаемые территории до того, как на них будет организована разветвленная система подпольного сопротивления. Отпустив офицеров и Розенберга, фюрер повернулся ко мне:

— Что у вас?

Я изложил суть запроса Кайтеля и Геринга. Фюрер встал из-за стола и навис над картой Восточного Фронта, опираясь руками на спинку стула.

— Пожалуй, они правы. А, хотя… Знаете, Курт, что бы мы сейчас не придумали с военной точки зрения, это нам не поможет. Вы сами слышали, насколько отечественные бюргеры готовы драться за то, что им дал национал-социализм! Вы представляете, их землю захватывает враг, мечтающий отнять у них право называться великим германским народом, а они только и думают, как бы сбежать из фольксштурма… И это при том, что по сравнению с населением других стран, даже европейских, наши обыватели процветали, а выиграй мы эту войну — у каждого из них был бы персональный рай на земле! Даже не за великую мечту о возрождении арийского господства, но во имя этого персонального рая они не хотят драться… Им легче сдохнуть в нищете, в послевоенной разрухе, стократно хуже версальской, чем рискнуть жизнью ради чего-то большего!

Обыватели, выродившиеся аристократики и гнилая интеллигенция — вот кто страшней для нации, чем любые коммунисты! Я хорошо помню, какие начались разговорчики в этой среде, когда мы начали на практике претворять в жизнь национал-социалистические нормы. "Ах, это азиатский тоталитаризм!", "Ох, это недопустимая жестокость!" — стонал какой-нибудь добропорядочный Ганс или Йозеф, но при этом уписывал за обе щеки кашу с колбасой, которую он имел только благодаря национал-социализму, путешествовал с семьей на пароходах по программе "Сила через радость" и водил детишек в оперу. Потому что при национал-социализме все — для блага нации. Много обыватель ходил по операм при веймарских плутократах? Да он тогда работал на одну кашу, а колбасу видел по праздникам. И тогда он, обыватель, был готов поддержать не то что нас или коммунистов — да хоть самого черта, лишь бы жрать каши вдоволь. А вот когда он это "вдоволь" получил, ему сразу стали неинтересны судьбы страны и нации. Обывателя нельзя приучать к сытой жизни, вот в чем дело! Моя ошибка — честно признаю, Курт! — в том, что я верил в возможность сделать из этик жирных обезьян настоящих германцев… Если бы я взамен каши и пароходов с фольксвагенами скормил им сказку о том, что они живут при национал-социализме впроголодь из-за происков американских капиталистов или русских коммунистов, мы бы, скорее всего, давно уже были и в Москве, и в Вашингтоне! Хотя… Возможно, тут дело в народе, в его качестве…

А аристократы с интеллигентами? Да это же была пятая колонна Англии! У любого занюханного фон-барона было родство с английскими фамилиями через старые ганноверские семейства! А образованщина? Для них Англия с Францией были просто светочем цивилизации, "благословенным западом", в счастливое слияние с которым Германия все никак не может придти благодаря своему "варварству". Они хотели бы жить в этакой раннебисмарковской Пруссии, добропорядочной и чистенькой, которая не мыслит категориями больше доминирования в центральной Европе и лижет задницу Англии. Нет, я не люблю шовинизма, всего этого гиммлеровского собирания черепков от тевтонских кувшинов, я ему тогда так и сказал: "Когда германцы лепили эти кувшины, греки строили Пантеон!", но где, кроме Германии, в наши дни доминировал арийский дух, дух белой расы? Те же британцы живут сейчас лишь остатками былой, англо-саксонской доблести и страсти к завоеваниям, а остатков этих им хватит не на долго…

Знаете, Курт, даже если мы проиграем, и само название "национал-социалист" станет проклятьем в устах победителей, грядет еще одно, великое столкновение рас. И русские, и их западные союзники, вся эта еврейская банда банкиров, уже попали в плен своей "антифашистской" политики. Чтобы сохранить прежний курс, им придется спешно внедрять законы, прямо противоположные нынешним германским, поощрять расовое смешение, потакать гуманистам и пацифистам — ведь иначе соседи обвинят их в похожести на нас! Белые страны наводнят освобожденные от колониального господства дикари, и не будет уже той Германии, которая смогла бы их остановить… Собственно, после этой войны, или в ближайшие десятилетия после нее, сложится своего рода мировое государство — с общей для всех народов идеологией, экономикой и так далее. И если оно займет — а оно займет! — антиарийскую позицию, не миновать всемирной гражданской войны, великого и последнего столкновения рас! Я, Курт, не верю, что белые люди так уж спокойно уйдут в небытие, я слишком хорошо знаю историю, чтобы поверить в неизбежность "заката Европы", предсказанную все теми же интеллигентиками. В том, что останется от Германии, в Англии, США, Франции, Испании, даже в России — везде встанут плечом к плечу потомки тех белых, кто сейчас стреляет друг в друга на фронтах. Это и будет новый Райх — без границ, без оформленной государственной доктрины, без гражданства и прочих цивилизованных норм, и он или перегрызет горло всем своим врагам… или уйдет в небытие вместе со всей арийской расой.

Неожиданно фюрер обошел стол, приблизился ко мне практически вплотную и, заглядывая в глаза, прошептал:

— Возможно… Возможно, вы даже увидите рождение нового Райха своими глазами, Курт Фалькенхорст.

В его взгляде и голосе было что-то, что заставило меня задрожать. Фюрер хотел сказать что-то еще, но передумал, и отвернулся к карте, бросив через плечо:

— Известите Хайнрици, пусть немедленно начнет формирование мобильных противотанковых бригад, примерно по десять фаустпатронщиков и пулеметчиков на одно самоходное орудие.

Война на Западе. Когда Титаны сталкиваются…

Братья начнут

Биться друг с другом

Родичи близкие

В распрях погибнут;

Тягостно в мире…

"Прорицание Вельвы"

Как и в случае с историей борьбы НСДАП за власть, мне не удалось услышать о великих победах на Западе от самого фюрера. Моим собеседником в разговоре о легендарном блицкриге стал фельдмаршал Кайтель, в штаб которого я выехал для передачи инструкций о создании резервной танковой группы, которая при поддержке фолькстурма и пехоты СС смогла бы ударить в направлении Берлина, если возникнет угроза окружения столицы русскими.

В отличии от большинства других высоких чинов Райха, на облике Кайтеля практически не сказалась длинная череда поражений, разве что белки глаз были красными от постоянного недосыпания. Он казался воплощением духа прусского кадрового офицерства — всегда подтянутый, четко и отрывисто раздающий приказания, великолепно ориентирующийся в происходящем, не позволяющий эмоциям проявляться внешне. Случилось так, что в тот день мне пришлось задержаться при штабе Кайтеля на ночь, потому что отчет о проведенной организационной работе не был готов, и наш разговор с фельдмаршалом постепенно сам собой перешел на былые успехи. Сначала Кайтель был сдержан, и отделывался от моей любознательности односложными ответами, но постепенно сам увлекся воспоминаниями.

— Знаете, Фалькенхорст, к 1939 году мы все четко осознавали, что война неизбежна… и, что теперь греха таить, боялись ее. Политика фюрера казалась нам безрассудной. Во время аннексии Чехословакии генералитет не сомневался, что вооруженные столкновения начнутся сразу после пересечения границы, но их не последовало. Фюрер требовал от нас довериться его замыслам, о которых мы и понятия не имели, однако внутренне все мы знали: бескровные победы не продлятся долго.

Последним довоенным успехом, как вы помните, было возвращение Мемеля. А потом — пакт с Советами… И война. Честно признаться, тогда все, включая фюрера, были обескуражены. Но он вскоре оправился от неожиданного объявления нам войны Англией и Францией. "Они не сделают и шага через наши границы!" — заявил он нам уже пятого сентября. А через две недели Польша, некогда посрамившая военную машину русских коммунистов, прекратила свое существование…

Я долго думал над общей причиной наших успехов в те года, и как мне кажется, понял ее. Кадровые, профессиональные генералы, поднявшиеся по служебной лестнице благодаря выслуге лет, поседевшие в своих кабинетах, всегда готовятся к прошлым войнам. И если их противник, не такой опытный и профессиональный, но готовый рисковать, предложит что-то принципиально новое, до того небывалое, он побеждает стариков в мундирах — даже если его замысел абсолютно невероятен. Хотя будь этот новейший план заранее известен, привычен для кадровых генералов — они бы без труда одержали победу.

Поэтому я, не старик, но все же профессиональный военный, говорю: в наших победах начала войны только половина — от тактики и стратегии, а вторая половина — от чего-то мистического, чего не понимает никто, кроме нашего фюрера. В самом деле: ну кому теперь придет в голову построить всю операцию по захвату европейской страны на парашютных десантах? Сейчас солдаты военно-воздушных войск — это лишь элитная пехота, дерущаяся бок о бок с другими наземными частями… однако Норвегия пала. С Францией было еще легче: ее защитники были уверены, что современная механизированная армия не сможет пройти через Арденны неожиданно, и потому попросту не обращали внимания на этот участок фронта, в результате чего мы и добились такого эффекта внезапности во время "Удара серпом". Вы же сами участвовали в этой операции?

Я подтвердил это, выразив сожаление, что не был свидетелем действий передовых бронированных частей, так как находился при артиллерии. Кайтель согласился:

— Да, там действительно было на что посмотреть. Мы даже организовали съемку боевых действий наших передовых соединений со специальных бронемашин, чтобы видеть свои и вражеские ошибки. Бедой союзников было абсолютное непонимание маневренной войны. Во-первых, их танковые части находились далеко за линией фронта, так что просто не успели к первым столкновениям с нами. Во-вторых, ни пехота, ни техника противника была не обучена к действиям в небольших отрядах. Французы и англичане сбивались в огромные толпы под бомбами наших самолетов и начинали двигаться в нашем направлении, в результате чего еще до непосредственного контакта с нами несли огромные потери от заградительного огня. Остальную часть времени они сидели в окопах и чего-то ждали, пока наши танки заходили им во фланги, а парашютисты высаживались в тылу. Те же англичане могли доставить нам немало неприятностей со своими "Матильдами", но их генералы искренне верили, что задача танка — сопровождать пехоту, и потому они попросту проигрывали нам в мобильности. Кстати, в Африке они воевали точно так же, пока попросту не задавили Роммеля числом!

Вообще, я уверен, что будущие войны любого масштаба будут не столько войнами моторов, сколько противостоянием небольших тактических единиц. Посмотрите сами: ну чего стоит сейчас волна техники или даже значительное численное превосходство, если пехотинец может одним выстрелом сжечь танк со всем экипажем, а заградительный огонь "катюш" или "небельверферов" уничтожить огромные массы атакующих? Ведь в будущем, несомненно, оружие будет только совершенствоваться. Выводить на поле огромную армию лет через пятьдесят будет не выгодно ни тактически, ни экономически. Ее без проблем уничтожат или заставят отступить уступающие ей по численности, но высокопрофессиональные и хорошо оснащенные мобильные соединения, более того, какое-нибудь сверхмощное оружие грядущего наверняка сможет уничтожить значительную часть вражеских солдат в самом начале кампании!

Да, Дюнкерк… Конечно, вовсе не стоило презентовать такой подарок перепуганным англичанам… Но ведь мы верили, что они поймут всю абсурдность этой войны, поймут, что время раздробленной Европы кончилось! И они пошли бы на мир, если бы ни Черчилль. Нетрудно догадаться, кто за ним стоял — американские банкиры, ведь не случайно он позднее с таким успехом сотрудничал с янки, фактически положив под Штаты собственную страну. Англичане должны были быть вместе с нами уже к сорок первому, а вместо этого их погнали умирать и убивать наших солдат… Впрочем, они никогда бы не причинили нам столько вреда, если бы не итальянцы со своим свиноголовым дуче. Он, явно завидуя фюреру, постоянно лез на соседей, а когда его допотопная армия с какими-то полупаровозами в качестве танков в панике отступала, он требовал помощи от Германии. Он заставил нас полезть в Африку, вместо того, чтобы сосредоточить все силы в Европе. А ведь будь корпус Роммеля под Москвой — не известно, как сложилась бы та кампания.

В этот момент адъютант доставил отчеты, и я, простившись с фельдмаршалом, поспешил назад, к фюреру.

Пригороды Берлина были одеты в сумерки раннего утра, совсем в такие же, как в тот день, когда я только что прибыл сюда с письмом генерала Шернера. Где-то далеко на Западе ухали взрывы — самолеты англо-американского альянса стирали с лица земли наши города, а нам нечего было им противопоставить. Слабость нашей авиации достигла таких пределов, что летчица Ханна Райш предложила использовать самолеты в качестве управляемых пилотами-смертниками снарядов для поражения наземных войск противника. Столичные улицы были пустынны, а остовы разрушенных бомбежками зданий казались руками скелетов, вознесенными в немой мольбе к дарящему огненную смерть небу.

Когда я вошел к фюреру, он был в полном одиночестве. Борман успел сообщить мне, что Гитлер, должно быть, находится под сильным впечатлением встречи с противотанковыми подразделениями, сформированными из подростков "гитлерюгенда", которых он напутствовал всего полчаса назад. Действительно, я никогда ранее не видел фюрера настолько печальным. Даже привычное пламя в глубине его глаз потухло, оставив лишь пустоту и обреченность. Когда я вошел, Гитлер повернулся в мою сторону, странно и мрачно улыбнулся — углом рта, а затем снова устремил взгляд в никуда, сквозь стены.

— Что с вами?! — забыв про всякую субординацию, воскликнул я, бросившись к фюреру, но он повелительным жестом отстранил меня, встал из-за стола, помедлил минуту и сел обратно.

— Отложите бумаги. Вот сюда. Пусть лежат, сейчас не до них. — пробормотал Гитлер. — И… налейте мне стакан воды. Вот, из того графина, если там еще осталось.

Я исполнил его просьбу, и в кабинете снова воцарилось молчание. Подумав, что фюрера лучше оставить одного, я хотел было подняться со своего стула и выйти, но Гитлер неожиданно заговорил — со мной или нет, я ответить не берусь. Видно было только, как с каждым словом в его глазах разгорается прежнее пламя.

— Россия… — он глубоко вздохнул, и я словно физически ощутил всю ту необъятную громаду лесов, полей, степей и болот, которую фюрер имел в виду, говоря это слово. — Россия… Я не понимал ее… И понял ли? Что я знал о ней раньше — из книг, из рассказов бывавших там? Многое. И совсем ничего… Одни называли русских вечно пьяным народом рабов, полуазиатами, со времен татаро-монгольского ига привыкшими к своей дремучей участи. Но другие… Другие сравнивали русских с героями античности, и я поражался, как там, в бескрайней Азии, может быть что-то европейское, арийское… Теперь я знаю — не правы и первые, и вторые…

Я знал, что однажды встречу такого противника, знал еще тогда, когда постиг, что древнее "Прорицание Вельвы" — о нашем времени, а вагнерова "Гибель Богов" — обо мне… Я бросил в этот мир Пламя и Лед наших героических мифов, и мир содрогнулся, а я все искал равного врага — хотя бы для того, чтобы он понял, что я совершил. И находил — пепел, тлен, плебеев, трясущихся за свою рухлядь на фоне великих, невиданных прежде событий… Вотан, Вальхалла, Тюр, даже Локи и Хель — все это было моим, и было чуждо тем, кого я звал за собой. Но почему я забыл о том, что было прежде Богов — об Утгарде и Йотунхайме?

По моей спине ползли мурашки. Казалось, фюрер читает наизусть какое-то заклинание или мистическую пьесу. Он продолжал — все так же монотонно и негромко:

— Я смеялся, когда Гудериан говорил мне, что мы не знаем точного количества русских танков или когда Геринг беспокоился о точном местоположении аэродромов под Киевом. О чем заботились они, если на их стороне были силы мировых Льда и Пламени? Но… я очень скоро все понял…

Русские… это — скифы… Тысячи лет вечных войн в ледяных просторах — за их спиною, в их крови… Оттуда, из Великой, Вечной Скифии пришел Вотан, как говорят саги, и теперь я верю в это… Они — это ледяные турсы, грозившие Асгарду, и титаны, восстававшие против богов Эллады, пытавшихся приобщить их к цивилизации Средиземноморья…

И я восхищаюсь ими. Не могу не восхищаться! Их можно обмануть, как это сделали евреи, но их нельзя победить… Понимаете? Они следуют своей страшной, дьявольской судьбе, и ее никто не в силах изменить! Русскими правили монголо-византийские цари, германские императоры, сейчас правят евреи-коммунисты, но это — лишь иллюзия: кто может править стихией?

Мир с русскими был невозможен. Не из-за коммунистов… Оставим эти сказки для Юлиуса Штрайхера и любителей дрочить на его порнографию. Асы не могут сосуществовать бок о бок с Турсами! Но в этой войне побеждают рабы, карлиги, цверги, отсидевшиеся в своих пещерах во время Рагнаради, и грядущему не нужны ни Боги, ни Титаны…

Страшный грохот прервал фюрера. Пол у нас под ногами заходил ходуном, и я побоялся даже представить, что творилось на улицах Берлина. Гитлер снова повернулся ко мне:

— Что это?!

— Это русская артиллерия. Она бьет по городу. — отрапортовал я.

— Нет! — выкрикнул он, срываясь на визг, и во всем его облике читалось надвигающееся безумие. — Нет! Вы ничего не понимаете! Никто ничего не понимает! Это рушится Иггдрасиль, это великан Сурт уронил свой огенный клинок!.. Да если бы я только рассказал вам об истинной подоплеке происходящего, вы бы немедленно покончили с собой, потому что ваш человеческий разум не выдержал бы Правды об этой войне! Вы не видели того, что видел я — в той бездне, с вихрями которой извечно борется человек, ариец! Вы, вы все предали меня, предали всех своих предков, и только поэтому наступили Сумерки Богов! Так будьте вы все прокляты! Дохните, твари, все до одного! Никто из вас не достоин того, чтобы жить, когда умрет моя Империя!

Новый удар взрывной волны сотряс стены и пол. Фюрер замолчал, тяжело дыша. Сверхъестественное пламя едва теплилось в глубине его глаз. Он медленно подошел ко мне, положил руку на плечо и прошептал:

— Покиньте Берлин. Немедленно! Отправляйтесь к группировке Венка. Когда русские будут здесь, она нанесет удар в их направлении.

— А вы, мой фюрер? — осмелился спросить я.

— Это не ваше дело, офицер. Исполняйте приказ. И… постарайтесь умереть, как мужчина. — резко ответил Гитлер.

Это была наша последняя встреча. В тот же час я выехал на Запад — к штабу генерала Венка, готовившего последнее контрнаступление в битве за Берлин.

Поход обреченных

О, да, мы из расы

Завоевателей древних,

Которым вечно скитаться,

Срываться с высоких башен,

Тонуть в седых океанах

И буйной кровью своею

Поить ненасытных пьяниц —

Железо, сталь и свинец.

Николай Гумилев

Я провел при штабе Венка несколько дней. Как выяснилось при моем прибытии, грозный "бронированный кулак" существовал большей частью на бумаге, в действительности представляя собой толпу необученных мальчишек-фаустпатронщиков и пожилых стрелков-фольксштурмовцев, поддерживаемую считанными самоходными орудиями, которым постоянно не хватало горючего. Радовало только то, что в небо над Берлином были стянуты все боеспособные эскадрильи Германии, и бомбежек можно было пока не опасаться.

Когда был получен приказ выдвигаться в направлении Берлина и прорвать русское кольцо вокруг столицы, я добровольно вызвался идти с одной из передовых частей. Я понимал, что мы обречены на гибель, и не испытывал по этому повода никаких чувств. Мной овладела странная апатия, равнодушие к собственной судьбе.

Я неспешно брел впереди двух десятков фаустпатронщиков и стрелков с одним люгером в кармане. Позади нас лязгал гусеницами "Ягдтигр" — одно из немногих бронированных чудовищ, доживших до битвы за Берлин. Будучи уверенным в своей обреченности, я не питал никаких иллюзий и относительно боевого духа ополченцев. Они пребывали в такой же апатии, что и я, разве что за исключением двух ССовцев-автоматчиков, призванных поддерживать порядок в частях фольксштурма и расстреливать паникеров.

Время от времени я задумывался над одной и той же мыслью: что общего между этими серыми, грязными, усталыми людьми и теми образами, что вставали перед моими глазами, когда я слушал фюрера? Гитлер говорил о Сумерках Богов, о последней битве Небожителей и Титанов, а в глазах ополченцев читался страх маленького человека, которого злая сила вырвала из привычного добропорядочного мирка и бросила в пламя войны, в которой он не видел никакого смысла. Арийцы? Нет. Пожалуй, не было ничего более далекого от воспетых лучшими поэтами Райха викингов и тевтонцев, чем эта кучка людей, зажатых между автоматами карателей из СС и пылающими жерлами русских орудий!

Бой начался внезапно. Судя по всему, мы столкнулись с русскими частями, продолжавшими наступление на запад, в то время, как их соратники штурмовали Берлин. Мы заметили советские танки возле какой-то деревушки в десять крестьянских домов, над которой возвышалась церковная колокольня. Русские заметили нас первыми и открыли по нам шквальный огонь. Мы залегли, пытаясь хоть как-то укрыться за неровностями почвы и кустами. Кто-то пытался отстреливаться из винтовок. Русские танки двинулись вдоль нашего "боевого порядка", пытаясь зайти в тыл "Ягдтигру", экипаж которого дал задний ход, явно намереваясь бросить нас на произвол судьбы.

Плохо понимая, что происходит, ополченцы никак не могли наладить оборону, а пулеметы и снаряды убивали их одного за другим. К танкам присоединились русские пехотинцы. Мой люгер был бесполезен. Оглядевшись по сторонам, я сообразил, каким образом мы можем хоть как-то оттянуть собственную гибель и закричал:

— Все к деревне! Отходим к деревне!

Часть ополченцев, не потерявшая голову от страха и неожиданности, последовала моим словам и поползла к опустевшим зданиям. Сунув в карман бесполезный револьвер, я заметил у одного из фолькстурмовцев противотанковую гранату. Я забрал ее, крикнув ему в ухо: "Ползи к деревне!", а сам остался на месте, поджидая русский танк. Впрочем, метнул я гранату неудачно, и она разорвалась, не причинив вреда ни Т-34, ни прикрываемой им пехоте, так что и мне пришлось последовать за ополченцами.

Кое-как мы укрепились в фермерских домишках. Я отобрал фаустпатрон у какого-то подростка, легко раненого в плечо, и засел на первом этаже у окна в ожидании русской атаки. Последнее, что я запомнил — это далекий гул где-то за восточным краем горизонта, после чего все утонуло в грохоте, треске ломающегося дерева, дыму и пламени.

Не думаю, что я был единственным, пережившим русский артобстрел. Скорее всего, и ополченцы, и враги, выбившие их из разрушенной деревеньки, посчитали меня мертвым, а то и вовсе не заметили среди груды щебня и обломков перекрытий. Так или иначе, когда я очнулся, поблизости не было ни единой живой души — только истерзанные трупы фольксштурмовцев.

Какое-то время я лежал на спине, не в силах сообразить, где я и что со мной произошло. Затем мое внимание привлек странный звук, разносившийся над руинами. Я с трудом выполз из разрушенного дома и увидел, что на чудом не рухнувшей колокольне по-прежнему висит колокол, который, раскачиваясь от сильных порывов ветра, монотонно гудит. Возможно, вы не поверите, но из моих глаз полились слезы, и у меня не было никакого желания их сдерживать: в тот момент я твердо знал, что там, на Востоке, в Берлине, оборвалась жизнь моего фюрера. Неуклюже встав на колени, борясь со слабостью и тошнотой, я хотел было перекреститься и прочитать молитву, но в последнее мгновение задумался — кому и как молиться о его душе?..

Ближе к вечер меня обнаружил русский патруль. Должно быть, у меня — грязного, шатающегося, словно пьяный — и впрямь был курьезный вид, раз советские солдаты при виде меня принялись громко хохотать. Я остановился перед ними — мне было все равно, что они со мной сделают. Один из русских, лет сорока, с ранней сединой и длинными усами, посерьезнел и положил руку на автомат, но его остановил другой, помоложе. Они о чем-то поговорили, затем молодой подошел ко мне и весело поинтересовался:

— ССовец? От суда скрываешься?

Я покачал головой. Русский пожал плечами и сделал мне знак идти вперед. Скоро мы нагнали колонну других немецких пленных, и меня передали ее конвою. Так для меня закончилась Вторая Мировая Война.

Эпилог

Вот и подошла к концу моя книга — куда быстрее, чем я думал. Не стану описывать свои злоключения в лагере, то, как я нашел жену, и голодную послевоенную жизнь в ФРГ, об этом уже написано немало и профессиональными литераторами. Скажу только, что с каждым днем все больше и больше убеждался в невероятном даре предвиденья, которым обладал главный герой моей книги…

Все, о чем он говорил мне, постепенно сбывается. Старый мир рухнул, закончился в том самом 1945 году, и нам, последним, кто помнит то, что было, все неуютнее жить в новом, "либеральном", "свободном от предрассудков", "открытом" обществе. То, что прежде казалось возвышенным, теперь или запрещено, или опошлено, а прежде отвратительное и презираемое возведено в ранг нормы, стало модным.

Я часто вспоминаю Марту. Но теперь я еще чаще думаю о том, что мы потеряли тогда, что мы не смогли отстоять под Сталинградом и Курском — наш мир, мир, о котором мечтал фюрер. Я не могу судить его, хотя по его милости испытал то, что пало нелегкой ношей на спину послевоенной Германии — он воистину по ту сторону Добра и Зла. Вам, читатели, этого, должно быть, не понять, вы ведь не видели его так близко, как видел я, не слышали его завораживающего голоса, не чувствовали той ауры сверхъестественного, которая окружала его до последнего дня жизни… Быть может, его личная трагедия была горше всего, что выпало на долю пошедших за ним или противостоявших ему. Я думаю, он прекрасно знал все, что ждет его, хотя до конца стремился изменить рок, влекший его в бездну поражения. Ради чего? Ради грядущих поколений, которым он надеялся показать пример того, что он называл "арийским" и "сверхчеловеческим", перед тем, как завершится "Круг Земной"? Это ведь тоже оттуда, из "Прорицания Вельвы"…

И еще. Я уверен, что то грядущее, которое уже не увижу я, также было известно ему. А значит… Значит, он и вправду умирал с верой в грядущий триумф своих идей, в мировое арийское восстание, для которого он был лишь предтечей? И неужели это его предсказание сбудется так же, как сбылись иные? Мой тринадцатилетний правнук бреет голову и приветствует друзей вскинутой рукой. У него наверняка будут неприятности… Но я не останавливаю его. Чтобы не оскорбить память своего давнего берлинского собеседника.

Мой последний час близок. И теперь я боюсь только одного. Боюсь, что ОН не даст мне воссоединиться с Мартой в раю, какой обещает своим прихожанам наш старенький пастор, а потребует меня к себе, в свою холодную Вальхаллу, к волкам и воронам Древних Времен. Впрочем… Если он потребует от меня вечной службы, я не откажусь. Ведь разве есть что-то более возвышенное, достойное и благородное, чем биться за увиденный им мир — существовавший в незапамятном прошлом и возможный лишь в невообразимо далеком будущем?..

6 ноября 2006 г.