Десять кубинских историй. Лучшие рассказы кубинских писателей

Он убедился, что она была высокого роста, худая, и от нее исходила какая-то странная притягательная сила, несмотря на фальшь или благодаря ей. Она прошла вперед, остановилась перед ним и протянула ему руку, приглашая на танец.

— Я всегда танцую первый танец с новым гостем.

Он решительно встал, сунул пакет под стул и, приняв ее приглашение, приобнял ее, встав с ней в пару. Иногда я действую так, словно пружина, долгое время сжатая внутри меня, вдруг распрямилась сама собой. Танцуя, они переместились в центр комнаты. Поэтесса двигалась в такт музыке и танцевала очень неплохо, ее тело было пластичным и гибким. Я немного приподнял наши руки, тем самым подчеркивая старомодность танца. В танце вел я, но, по сути, я подстраивался под ее стиль. Мы танцевали медленно, с каждым кругом все плотнее и плотнее прижимаясь друг к другу.

Постепенно он начал проникать если не в голубую камеру, то в таинственную ауру, в которой царил аромат Анны Моралес. Был это запах духов или ее кожи?

Возможно, к теплому запаху ее тела примешивался аромат удачно подобранных духов. В юности я отлично танцевал и считался лучшим среди ребят. Когда выстрелила еще одна сжатая пружина, он почувствовал, как тело с удовольствием вспоминало прежнюю ловкость, которая заржавела среди чтения книг и написания статей.

Поскольку больше никто не танцевал, все сидели на своих местах и наблюдали за нами.

— В этот четверг никто из поэтесс не пришел на вечер? — поинтересовался гость.

— Ни в этот, ни в какой другой, юноша. Я не выношу женщин, которые пишут стихи. Как считали греки, древние боги страдали от одной страсти — завистливого соперничества, и на этом тропическом острове я приписываю ее тем, кого очень точно называют «поэтессами». В истории кубинской поэзии я признаю только Авельянеду и Лойнас[11], и это верх моей терпимости. Но и этих двоих я не пригласила бы на мои четверговые вечера, — подытожила, хитро улыбаясь, она.

В итоге получалось, что она была не только единственной женщиной-поэтом, по крайней мере в рамках ее вечеров, но и вообще единственной женщиной, с которой тут можно было танцевать.

— После, — добавила она, указывая на поэтов, — я приглашу потанцевать каждого из них и дам им возможность насладиться счастьем дер жать меня в своих объятиях. Они будут счастливее, чем если бы им пришлось обнимать донью Гертрудис или донью Дульсе. Я знаю, некоторые из них жаждут, чтобы я поскорее завершила эту часть программы, чтобы безнаказанно танцевать среди них. После того как они потанцуют со мной болеро — если они, конечно, договорятся между собой, — я доставляю им еще и это удовольствие.

Узнав о том, что ему хотелось бы посетить ее вечер, она, прежде чем принять решение пригласить его, изучила его биографию и попросила поэтов принести ей почитать его критические статьи. Он очень удивился, что слухи о нем дошли и до нее и что она прочла его работы. Чем все это могло закончиться? Услужливые поэты, стараясь угодить, тут же достали ей кучу экземпляров журнала. Его статья ей понравилась.

— Думаю, что Ипполит в конце своей долгой карьеры заслуживает эту статью скорее благодаря своему прошлому, нежели благодаря недавней работе.

— Да, так говорят, — отозвался он недовольно.

— А вы, молодой человек, этого мнения не разделяете? — спросила с тонким намеком Моралес.

Высоко оценивая роман писателя, он так категорично высказал свое несогласие, что это испугало его самого. Поэтесса перестала танцевать и с восхищением посмотрела на него.

— Если бы меня кто-нибудь защищал с такой убежденностью после моей смерти, я бы спокойно отошла в мир иной, — тронутая его горячностью, заметила она.

— И у вас будет такой человек, — произнес он в порыве чувства, чуть не назвав ее по имени.

Они продолжили танцевать. Отпуская очередную пружину, он крепче притянул к себе ее талию раскрытой ладонью. Он все сильнее сжимал ее. И через свои пальцы, и сквозь гладкую ткань платья он чувствовал пульсацию крови Анны Моралес. У нее вырвался неоднозначный вздох. Ясный язык души. Гость догадался по звуку, что она произнесла любимую строку из стихотворения, и она коснулась его бедром между ног.

— Это болеро мы обычно танцевали с Ипполитом. Это была наша любимая мелодия… А вы так молоды, — произнесла вдруг она. — Не знаю, понимаете ли вы, что я хочу вам сказать…

Бедро поэтессы снова коснулось его. Но на этот раз он ждал напрасно — бедро она не отвела. Без сомнения, это был ее ответ. Его пружины выскакивали, освободившись, и ее, кажется, делали то же самое. Разве не отвечало давление ее ноги тому, как он сжимал ее в объятиях?

— Мы танцевали немного по-другому, — продолжала поэтесса, — он был выше меня, и я клала голову ему на плечо.

Теперь я также чувствовал беспокойное биение крови в своем органе, и каждое новое прикосновение все больше усиливало его, пока наконец не довело до полного возбуждения.

— Ипполит был восхитительным мужчиной и ужасным поэтом.

Однажды, этот день Моралес считала очень печальным, он перестал писать стихи и появляться на ее вечерах.

Узнав эту новость, гость чуть не отодвинул ее резко от себя и чуть не оставил стоять посреди комнаты. Совершенно не своим голосом, едва сдерживая крик, он спросил: «Так, значит, он не придет?» — чтобы хоть как-то прояснить это «перестал появляться», которое поэтесса произнесла, как зловещая богиня мщения Эриния.

— Уже несколько лет он не приходит, — ответила она неумолимо.

Гость прошептал: «Но меня уверяли…»

— Вас направили по ложному следу, молодой человек. Мы живем в городе, полном слухов. Один известный писатель, имя которого я не хочу упоминать, блистательно определил его как город молвы.

Поскольку их прежняя связь с Ипполитом Морой была довольно тесной, поэтесса предполагала, что они оба следили за жизненным путем друг друга, но только издалека, и каждый пытался побороть свою химеру, не читая ни строчки из того, что писал другой.

— Я принадлежу к его прошлому, а он в один драматичный период своей жизни порвал с этим прошлым, стремясь к классицизму и тишине.

К чему все это приведет? Он не за тем пришел — «явился», как сказала бы прославленная поэтесса, — чтобы слушать ее рассказ о тайной любви к Море, держать ее в объятиях и чувствовать, как она зажимает его бедром между ног…

Тем не менее именно это и произошло. Эх, если бы жизнь не была такой запутанной! Одна часть его существа реагировала на эти стимулы, и он все еще, как загипнотизированный, находился под властью Анны Моралес. Коллега из редакции утверждал, что ее привлекали монстры, священные чудовища. Ему нужно было очнуться от этого гипноза, но у него не получалось прийти в себя, он даже не мог хоть на чуточку отодвинуться от ее сверкающей зеленой фигуры. Да и музыка никак не останавливалась, словно проигрыватель был намеренно запрограммирован и снова и снова повторял болеро с начала, как только оно заканчивалось. После очередного круга в танце — как же он желал, чтобы этот круг был последним, — он услышал смущенную просьбу из сияющих уст поэтессы.

— О чем это еще написать? — с пренебрежением поинтересовался он.

Моралес молчала, она едва двигалась, было видно, что она чувствовала себя униженной.

Но тут же она снова продолжила танцевать, как будто воодушевившись.

— О моей поэзии, — вызывающе ответила она.

Он попытался уйти от ответа. И в самом деле, Анна Моралес не могла не знать — после их разговора он в этом был просто уверен — истинной причины его присутствия на вечере. Почему бы ему не направить в другое русло свою приверженность к творчеству Моры?

— Я ничего не знаю о поэзии и совершенно не разбираюсь в этой теме.

В ответ на свою реплику он услышал поразительное заверение, которое поэтесса, казалось, продумала заранее, готовясь к возражению с его стороны.

— Тем лучше, я не ищу специалиста. То, что они пишут, может показаться интересным, хотя часто я с этим не соглашалась, но это никогда не будет чем-то вызывающим. Мне нужна оценка тонкого, образованного критика, пишущего о другом жанре, критика, который вступил бы на новое поле со своим привычным оружием, docta ignorantia, ученое незнание, — завершила она латинским выражением.

Однако с некоей досадой она заметила, что гость не был готов писать о ее поэзии. Казалось, Ипполит Мора завладел его душой и властвовал над нею издалека, как колдун или чернокнижник. Тогда она решилась пустить в ход последнее средство, самое действенное, которое сыграло бы на этой самой преданности, и раз оно могло приблизить его к долгожданной встрече с идолом, оно также могло бы вынудить его согласиться на ее предложение. Не теряя ритма музыки и опасаясь, что ее карта окажется крапленой, она произнесла:

— Если бы жизнь не была такой запутанной…

Гость тоже двигался в такт и очень удивился, что она озвучила фразу, которую он недавно произнес про себя.

— И если бы одни дороги не переплетались с другими, а желания и стремления одних не вставали на пути других…

Она прервала свою мысль, как незаконченное вступление.

— Молодой человек, мне бы хотелось немного прояснить ситуацию.

Она не только собрала о нем информацию и прочла его хвалебную статью, когда ей сообщили, что он хотел бы присутствовать на ее четверговом вечере, но и нашла номер телефона Ипполита, который давно уже забыла. Ведь она подозревала, что его главным интересом было встретиться здесь с писателем…

Его вопль не дал ей закончить: как это, у нее есть телефон Моры?

— Я нашла его в старой записной книжке, — ответила она, решив, что первая победа одержана. — У Ипполита тоже есть мой номер, но мы никогда с тех пор не звонили друг другу.

Он холодно остановил танец и резко отстранился от хозяйки. То, что Мора сочинял стихи, прежде чем начал писать свой великолепный цикл романов, и оставил это занятие после драматического разрыва — по словам поэтессы, — было довольно любопытной деталью, о которой он не имел представления и которая, без сомнения, нуждалась в дальнейшем исследовании. Но тот факт, что у Анны Моралес был телефон его любимого писателя, полностью оправдывал и его присутствие на вечере, и ее бедро между его ног, и даже его собственное возбуждение.

— Где номер?

Его голос прозвучал так требовательно, как будто бы полицейский инспектор внезапно ворвался в комнату. Анна Моралес, прикрыв рот рукой, усыпанной драгоценностями, едва сдерживала смех, причиной которого была отнюдь не эта его настойчивость, словно в детективном фильме, но то, на что она указывала другой рукой.

— Какая у вас потенция! — воскликнула она, ликуя. — Прикройтесь, молодой человек, бесстыдное животное!

— Это вы его разбудили, — возразил он дерзко.

На светлой ткани его брюк ясно вырисовывался результат эрекции. Его уже не закрывала фигура поэтессы, и при свете гости могли без труда угадать его состояние. Он послушно выпустил рубашку и, как мог, прикрылся ею. Несколько поэтов зааплодировали, то ли удовлетворенно, то ли разочарованно.

— Мне нужен телефон Моры, — потребовал он, опуская взгляд: постепенно эрекция сходила на нет.

— Как жаль! — воскликнула поэтесса, почувствовав себя отстраненной.

Оба поняли, что это возбуждение — и ее бедро, и его бурная эрекция — было лишь зыбью между ними, проявлением неконтролируемого животного инстинкта, который ничего не значил.

И они перешли к последней части игры: поэтесса прояснила суть обмена.

— Давайте заключим договор.

Она выдержала паузу, которая могла быть интерпретирована двояко: либо ей было сложно продолжать из соображений морали, либо она пыталась вызвать в госте интерес, что было вполне естественно для ее характера. Тогда он решил поторопить развитие событий, которые замышляла хозяйка, и жестко спросил:

— Какой договор?

Анна Моралес взмахнула рукой в воздухе и, подойдя к нему, призналась, что речь шла об обмене, и без дальнейших колебаний выпалила: номер телефона взамен на критическую статью о ее поэзии.

Типичное «ты мне — я тебе», молча, про себя подумал гость и на минуту почувствовал неудобство жизни, как Фонтенель, переживая агонию. «Мелкое неудобство», — поправил он сам себя. Незаметно он посмотрел на свои штаны: их содержимое уже приняло, так сказать, нормальный размер. Если он примет ее предложение, он сможет отказаться от своего намерения переспать с ней, чтобы получить номер Моры, и все останется на уровне обещания, которое он никогда ни за что не выполнит. Это будет его способ предъявить ей счет за это «ты мне — я тебе», с помощью которого поэтесса хотела заставить его пойти на компромисс.

Он громко, ясно и твердо сказал ей, что принимает ее условие (но на что он никогда не пойдет, так это на упоминание этого ужасного словосочетания «четверговый вечер»). Они могут подписать договор в этой самой комнате, при полном освещении (можно даже включить еще и прожектор) и в присутствии ее поэтов.

По лицу Анны Моралес было видно, что благодаря женской проницательности она поняла издевку. Она промолчала и, подумав, отказалась подписывать договор, в особенности в присутствии ее поэтов. И тут в ней произошла какая-то перемена, совершенно неожиданная для гостя, но вполне привычная для поэтов ее круга, которые знали ее резкую смену настроений, где радость вдруг уступала место меланхолии: то было волнообразной природой ее личности.

— В то время, пока я ждала вашего прихода, — ее голос прозвучал неожиданно хрипло, — я страстно желала, чтобы вы вдруг решили посвятить себя моей поэзии.

Он был не простым гостем, а ангелом-хранителем, чьего появления ждет любой поэт, пока он жив. Для того чтобы выжить, поэту нужен чей-то голос, который бы объяснял его творчество, отчасти добавляя что-то от себя, и тем самым оправдывал его труды. И ей нужна была эта священная энергия, которая бы являлась одновременно и силой любовника.

— Когда вы пересекли зал и я увидела, как вы приближаетесь, чтобы поприветствовать меня, — молодым, энергичным шагом, безупречно красивый, — дрожь пробежала по моему телу. По какой-то случайности, ставшей судьбой, ко мне на вечер проник ангел-хранитель, любовник… Я едва нашла в себе силы ответить на ваше приветствие. К моему изумлению, передо мной предстали все спасительные качества, собранные в одном человеке. Но эта опасная иллюзия рассеялась.

Она замолчала на какое-то время, которое никто и ничто не могли бы измерить. Это было время без пространства, где-то в самой глубине души. Она желала, чтобы от этой разлетевшейся вдребезги иллюзии, фантасмагории еще осталось хоть что-то и чтобы гость вдруг смог стать ее ангелом-хранителем и любовником, дав ей благосклонный ответ. Но он решительно молчал. Тогда Анна Моралес подняла руку, которую, как змея, обвивал браслет, и, вернув голосу прежние интонации, объявила, что именно там, в браслете, находилось то, что более всего желал заполучить молодой человек, — номер телефона обожаемого романиста. И чтобы встретиться с ним, он надел свою лучшую импортную одежду.

— Из Индии, ведь так? — спросила она язвительно.

Из ее рук он получит награду. Ее, несчастную, брошенную женщину, он должен будет благодарить за встречу. Ипполит к ней так и не вернулся и тем самым лишил ее многих достоинств, в том числе ее духа и ее пола. Теперь он лишает меня еще и вас, она указала на него рукой, но на этот раз я не могу его винить. Я скажу даже больше, я посылаю ему на дом превосходный подарок. После ее слов (каждое действие, казалось, разыгрывается согласно партитуре) перестало звучать болеро и в комнате повисла роковая тишина. Поэтесса потянула двумя пальцами за только ей видимый предмет и вытащила сложенную бумажку. Он не смог удержаться и раскрыл рот и глаза от удивления, что эта мелочь представляла для него такую ценность.

— Раз мне не удалось удержать вас, вы мне ничего не должны, — сказала поэтесса и протянула ему листочек.

Наконец-то он был в его руках. Бумага была тонкой, и сквозь нее просвечивало какое-то темное пятно, в тот момент он не мог определить, что это было.

— Вы можете идти, — добавила Анна Моралес с долей высокомерия.

Он хотел развернуть листочек, но она резко оборвала его движение:

— Сделайте это в другом месте.

Она повернулась к нему спиной и пересекла зал, исчезнув за дверью в глубине комнаты. Он едва различил сиамского кота, который проследовал за хозяйкой с кошачьим проворством.

Не важно, показалось ли все это или произошло в действительности: листочек бумаги пульсировал в кармане моей рубашки, напоминая о своем явном присутствии. Это биение требовало, чтобы я развернул его немедленно. Чего я ждал? Поэтесса удалилась, а никто из ее гостей не стал бы настаивать, чтобы я исполнял ее приказания. Но, сообразно со свойственными ему реакциями, чем скорее ему хотелось что-то сделать, тем спокойнее он становился: такому спокойствию позавидовал бы сам Ипполит Мора, если бы знал о нем. И что же он предпринял? Он не стал тут же уходить. Спокойно и церемонно он простился с гостями с выражением нескрываемой насмешки на лице, чувствуя в кармане беспокойную пульсацию листка. Как настоящий английский лорд, он выразил благодарность за то, что они согласились на его присутствие на поэтическом состязании. Я пожал руку нескольким участникам вечера с такой элегантностью, которую они, впрочем, возможно, и не заметили — выпитый ром начал оказывать на них свое летальное действие. Я взял пакет, спрятанный под стулом, и ушел с вечеринки, на которой никто так и не догадался о его содержимом.

За ним закрыли дверь на два оборота ключа. Этот презрительный звук за его спиной обострил чувство страха, что его обманули, что на листочке нет номера телефона и он не сможет вернуться, чтобы узнать его, что все это было заранее спланированной хитростью поэтессы и темное пятно было просто пятном, насмешкой, словом, непристойным изображением. Внезапно остановившись, он вынул листок и развернул его. Счастье обуяло меня, как только я убедился, что не был обманут. На листке был написан номер телефона. Пятно оказалось ложным: номер был написан толстым черным косметическим карандашом, который Анна Моралес, возможно, использовала для подводки глаз. Я положил листок, как предмет культа, обратно в карман своей индийской рубашки. Расстегнув брюки, он поудобней расположил в трусах свой орган, тщательно заправил рубашку и застегнул брюки. Из-за двери снова зазвучало то же болеро. Возможно, поэтесса, исчезнувшая, как свергнутая с престола королева, вернулась из ссылки, чтобы запереть за ним дверь и начать танцевать с гостями своего привычного круга. Прыгая от радости, он спустился по лестнице. На улице встретил своего редакционного коллегу. Накинувшись на него, он начал кричать:

— С чего ты взял, что Мора придет в этот притон? Он уже много лет там не появляется, ты, кидала.

— Как, разве Мора не был там главным? — улыбаясь, поинтересовался приятель. — Кончай со своими глупыми шутками.

И редактор, пытаясь выкрутиться из неприятной для него ситуации, спросил с намеком:

— А как тебе поэтесса?

— Старая эротоманка. Довела меня до эрекции, прижимаясь ногой.

Редактор расхохотался:

— Как ногой? У нее же протез, и рука ненастоящая, и глаза стеклянные… Какой же ты рассеянный! Ты возбудился от реквизита, недостойного старой дамы Клары Цаханасян[12] в городе Обжорства… Тебе вредно встречаться с этой малышкой актрисой.

— Тебе во всем видится театр. — И он победоносно извлек из кармана листок. — Отгадай, что это?

— Счет из китайской прачечной?

— Представь себе — это телефон Моры.

Приятель воспользовался ситуацией, чтобы замазать свою оплошность:

— Вот видишь! Я направил тебя туда, где ты смог получить нечто нужное. — Казалось, он хвастался, довольный собой. — А потом, посмотри на меня, я весь взмок, пока бежал сюда, чтобы сообщить тебе грандиозную новость. Мора болен.

— Тебе сообщили об этом те же, кто меня подставил?

— Нет, на этот раз источник достоверный. Раз у тебя есть его телефон, ты сам сможешь в этом убедиться.

Остаток ночи он провел без сна. Он бродил из угла в угол, не гася свет, нетерпеливыми шагами человека, который жаждет, чтобы ночь поскорее кончилась и наступил рассвет. Он взбивал подушки и поправлял простыни на кровати, на которую даже не присел. Пару раз он зашел в туалет, чтобы опорожниться слабой струйкой. Взглянув на себя, он проговорил:

— Ты возбудился от протеза священного монстра. — И спрятал бесстыдное животное.

Он вышел на балкон, стояла уже глубокая ночь. Он облокотился на перила и, как бы играя, перекладывал священный листок из одной руки в другую, разворачивал его, притворяясь, что пытается заучить номер телефона, который на самом деле давно уже повторял наизусть по нескольку раз, чуть ли не напевая его. Затем он отрывал глаза и глядел в неподкупную, непокорную ночь. Он ничего не мог сделать, чтобы ее абсолютное господство наконец закончилось.

Над крышами обветшавших, выцветших, грязных, полуразрушенных зданий в привычное время наступит утро. Сидящие на крыльце полуночники, осипшие от выпитого или от бессонницы, переговаривались и время от времени гоготали. В пиццерии напротив желтоватым светом горела лампочка, оповещая, что заведение еще открыто. У двери стояло припаркованное велотакси, «паланкин», так его называл персонаж одного из романов Моры. Он произнес это название, чтобы доставить себе удовольствие воспоминанием о любимом герое.

Вернувшись в комнату, на этот раз он лег на спину, растянувшись на кровати. Выстроенное в одну линию, на полке вдоль противоположной стены расположилось все собрание сочинений Ипполита Моры. Он перечислял названия, указывая пальцем на каждый том. Его не столько волновало, что он провел бессонную ночь, сколько то, что днем он будет чувствовать себя уставшим. Когда рассвело, он принял холодный душ. Сняв одежду, он взглянул в зеркало на тело, которое так восхваляла поэтесса. Он не станет надевать ничего особенного: ни индийской рубашки, ни льняных брюк.

— Они принесли мне неудачу, — сказал он, подмигнув.