Помоги проекту - поделись книгой:
Внутри было прохладно и сумеречно. Разглядев скромное жилище, я удивился, насколько оно велико. Единственная комнатка через арочный проход соединялась с громадной пещерой, стены которой терялись во мраке.
Да, все это меня здорово подкосило.
Еще утром был в Москве с родителями в благоустроенной квартире. И вот — нате вам! — какая-то циклопская берлога посреди моря. Ни компьютера, ни телевизора, ни холодильника…
Хорошо, есть лампочка под потолком. Я тут же пощелкал выключателем, но без толку…
Ну и каникулы мне устроили! Хуже любого злодейского похищения! Там хоть можно надеяться, что быстренько выкупят. А в моем случае — полная безнадега. Сиди до конца лета впотьмах среди черно-белых коз…
Теперь я отлично понимал, что испытывал Робинзон Крузо, очутившись за тридевять земель от родины на необитаемом острове.
7
Такие горькие мысли одолели меня. Даже не заметил, как вернулся мокрый дед Паппус со своими глупыми ящиками.
— Увы и ах! Сколько ни нырял, а шестеренку для электромотора не отыскал. Наверное, рак-отшельник уволок или бесстыдница-каракатица, — вздохнул он, вроде бы извиняясь, — Придется, любезный, посидеть пару дней без света…
Зорко на меня глянув, покачал головой:
— Неужто, Эци Кеци, все здесь так скверно?
— Хуже не бывает, — буркнул я, — Вообще без электричества жить не могу. Сразу аллергия — насморк, куриная слепота и свинка …
Дед Паппус сильно всполошился:
— Прости, но твои родители о таких напастях не предупреждали! Сейчас же отправлюсь к Пресвятой Владычице за новой шестеренкой. Да вот еще беда! — звонко хлопнул себя по лбу, — Сегодня двадцать третье июня — греческий праздник середины лета. Это такой день, совсем необычный! Всякое случается, особенно на острове Юра ближе к ночи. Нельзя тут одному оставаться…
Но я заупрямился изо всех сил. Не могу сказать, что очень часто, но время от времени со мной такое происходит. Обижаюсь на весь мир, и начинаю делать все наперекор да назло — без всякого смысла.
То есть, по словам родителей, сильно кобенюсь. Слово, конечно, не из приятных. «Кобень» — просто-напросто твердолобый человек. Или вредный крюк в стене, за который, проходя мимо, легче легкого зацепиться.
Как дед Паппус ни уговаривал отправиться вместе за шестеренкой, как ни пугал разными древними мифами, — все напрасно.
— Ну, раз ты такой кремень — оставайся, — сказал он, притомившись, — Одно запомни: если будет невмоготу, воспользуйся сиреной. Она такая сильная, далеко слыхать. Сразу кто-нибудь приплывет с соседних островов, хотя бы с Псафуры, где стоит маяк…
— А где же сама сирена? — спросил я на всякий случай.
Дед указал на мешок под стеной.
— Посыплешь зерна у входа в пещеру — не менее пяти горстей — она и прилетит, не задержится…
С этими словами повернулся и заспешил по тропинке к морю.
Хотелось побежать следом, но я удержался.
8
Посидел под пробковым дубом, поковырял кору. Наверное, пробка успокаивает, потому что кобенистость живо улетучилась.
Только на душе, как обычно после этого, было противно от себя самого.
Услышав отдаленный стрекот мотора, поглядел с откоса, как лодка, оставляя за собой пенные усы, выходит из бухты. Солнце быстро опускалось прямо на остров Пресвятой Владычицы.
Стало жалко деда Паппуса. Он от всего сердца хотел, чтобы его любимый остров понравился. А мне только и подавай яхты да виллы! Ужасная глупость! Ведь никакой самый богатый дом не сравнится хотя бы вот с этим пробковым дубом, или с пушистыми цветами мирта, или с той же коровой, что мирно пасется у меня за спиной.
Да и миллионы, если хорошо подумать, полная чепуха. Как говорит мой папа, — и король, и пешка, когда партия закончена, оказываются в одной коробке.
— Ах, какие верные слова! — раздался вдруг голос.
Я быстро обернулся, но никого, кроме коровы, не заметил. Ну, можно и с ней поболтать, когда совсем один на острове. Подошел и ласково потрепал упругое ухо. Корова перестала жевать, поглядела на меня волоокими глазами и отчетливо произнесла:
— Фелисе ме, Эци Кеци. Поцелуй меня. Думаю, это пойдет мне на пользу…
Я не то чтобы опешил, но все же немного растерялся. Раньше-то с коровами очень мало общался. Лишь издали видел пасущиеся у дороги стада. Даже не знал, как теперь обратиться к этой. На всякий случай поглядел, не бычок ли передо мной, и сказал как можно вежливей:
— Простите, не совсем понял, о чем вы?
— Чего же тут непонятного? — отвечала она, — Речь идет всего лишь об одном невинном поцелуе…
Признаюсь, я еще ни с кем не целовался. Поэтому не был уверен, угожу ли корове. Но отказать не смог. И, зажмурившись, чмокнул в прохладный нос.
9
А когда приоткрыл левый глаз, увидел черноглазую девочку в белом платье с кофейным узором. Вся она была какая-то распахнутая, будто небольшая форточка на сквозняке. И смеялась так весело, до слез, словно налетел солнечный ветер с дождем.
— Меня зовут Ио, — еле сумела произнести, — Я с острова Псафура, где маяк. Твой дед попросил навестить тебя. Интересно, зачем ты целовал корову? Или так принято в России? Таков обычай?
У меня тоже имелась куча вопросов.
Во-первых, с какой стати я начал понимать по-гречески?
Во- вторых, когда это Паппус успел побывать на Псафуре, если отправился совсем в другую сторону?
И, в-третьих, зачем же действительно я целовал корову?
Она как паслась, так и пасется, а девочка Ио объявилась вроде бы сама по себе, без помощи моих поцелуев…
Хотя я готов был спорить на что угодно — взгляд у коровы теперь далеко не такой умный, как пять минут назад, во время нашей беседы.
Наверное, и вправду особенный был день — греческий праздник середины лета.
И чем ближе подходила ночь, тем все более странные происходили события.
Уже с плоского острова Псафура начал подмигивать маяк. Казалось, он торчит прямо из моря, как строгий палец Посейдона.
— Погляди, взошло созвездие Кентавра, — подняла Ио лицо к небу. — У нас могут быть гости. Пора готовить праздничный ужин…
Она развела огонь в очаге и сновала там и сям, заглядывая во всякие мешочки и коробочки, сундучки, корзинки и большие глиняные амфоры.
— О! Паппус живет, как настоящий царь, — оценила, наконец, — Всего в достатке. Сейчас будет тебе и кокореци, и саганаки, и дзадзыки, и мелидзана…
Хоть я и не знал, что это за блюда, но сами слова вкусно звучали. Сразу ощутил, как проголодался.
А когда на огне зашипели баклажаны, козий сыр да баранина с потрохами, почудилось, будто и пещерный мрак ожил, зашевелился, жадно сопя и пофыркивая.
— Будь добр, Эци Кеци, — улыбнулась Ио. — Принеси лаврового листа. Он в пещере по левую руку, через сто шагов от порога.
Рядом с Ио и очагом было так светло, уютно и весело. Совсем не хотелось отходить ни на шаг, а тем более вглубь пещеры.
— Да разве нельзя обойтись? — спросил я..
— М-у-у-у! Невозможно! — воскликнула Ио, — Лавр облагораживает еду. К тому же те, кто жует листья лавра, всегда побеждают! Только возьми фонарик или факел, иначе заплутаешь. И крепко запомни, — добавила строго, — ни в коем случае не оглядывайся….
Да, эта маленькая девочка вела себя, как большая, очень по-хозяйски.
10
Никакого фонарика, конечно, не нашлось, зато факелов было множество — и во дворе, и на стенах дома. Один я поджег, а другой сунул подмышку.
Пламя горело ровно, успокоительно. До тех пор, пока не вошел в пещеру, где оно сразу заволновалось, то угасая, то подпрыгивая. Выхватывало из тьмы ослепительно-белые и черно-коричневые сталактиты, спускавшиеся с невидимого свода. А из стен, казалось, выступали гигантские желтоватые скелеты мифических существ.
Я уже сбился со счета шагов. Даже не мог сообразить, где у меня левая рука, а где правая. Так и подмывало повернуть назад. Но как бы я объяснил Ио отсутствие лаврового листа? Все же оглянулся, чтобы оценить пройденное, и еле различил вдали мерцающий, будто маяк, очаг. Похоже, слишком далеко протопал.
— Ты прямо у цели, мальчик…
Передо мной стоял дядька, очень похожий на деда Паппуса, — такой же рыжий и бородатый. Ничего ужасного в нем не было. Но от неожиданности я выронил оба факела.
— Не беспокойся, дорогой, — прозвучало из кромешной тьмы, — Для меня что свет, что мрак — все едино. Сейчас наберу лаврушки, и поскачем ужинать. Давай-ка, подсажу…
Меня ухватили подмышки, подняли и куда-то усадили.
В общем-то, удобно расположился, точно на пони в зоопарке. Вероятно, у дядьки за спиной было какое-то специальное устройство, вроде дивана на роликах. Они резво застучали по камням, напоминая цоканье копыт, и мы вмиг выбрались из пещеры.
— Наконец-то, — сказала Ио. — Уж беспокоилась, не заблудился ли. Слезай, Эци Кеци, со старика Хирона. Он совсем не так молод, как выглядит.
Лишь спрыгнув на пол и оглядев в подробностях гостя, я сообразил, на ком именно прокатился.
Перед нами стоял настоящий кентавр — человеческий торс в клетчатой рубашке, а все прочее лошадиное. Причем и намека на уродство в таком сочетании не замечалось. Напротив, старик Хирон был прекрасно сложен, куда лучше Шварценеггера.
— Друг и учитель многих героев древнего мира, — поклонился он, — К вашим услугам…
— Му-у-у, стол накрыт. Располагайтесь, — пригласила Ио.
Но я совершенно не понимал, как располагаться и как себя вести с таким великим кентавром, на спине которого только что панибратски посиживал.
— Напрасно смущаешься, Эци Кеци, — ободрила Ио. — Конечно, Хирон мудр, достоин уважения, но воспитатель не лучший в мире. Вот учил-учил уму-разуму Геракла. Вспомни, что из этого вышло! Да перебил Геракл почти всех соплеменников своего наставника…
Хирон опечалился и шмыгнул носом:
— Увы, есть много горькой правды в этих словах. Иные кентавры, не скрою, получили по заслугам за свой дикий нрав, но многие погибли безвинно. Избежавшие стрел Геракла так заслушались сирен, что перестали есть и умерли…
11
Не успел Хирон закончить свою речь, как из недр пещеры, цепляясь за стены и бормоча под нос, точно пьяный, вывалился огромный, лохматый и оборванный, мужик — «чудо чудовищное».
— Дайте пожрать слепому! — взревел пришелец. — Хоть раз в году, по случаю праздника!
Ио всплеснула руками:
— Эх, Эци Кеци, предупреждала ведь — не оглядываться! Сейчас этот троглодит весь наш ужин разом проглотит…
— Да что ты, госпожа! Малый кусочек баранины — все, что нужно бедному Полифему, — он униженно сгорбился и опустился на пол, свернувшись у порога, подобно битому псу.
Хирон задумчиво поглядел на жалкого великана:
— Тебе, как понимаю, все равно — жареное или сырое?
— Что подадите, то и хорошо будет, — ответил Полифем голосом заправского нищего. Он слепо принюхивался, навострял на каждый звук уши и ощупывал волосатыми лапами пространство вокруг себя.
Ио, проверив еще раз дедовские запасы, достала вяленую баранью ногу.
Жутко было смотреть, как жадно вгрызался в нее циклоп! Ни косточки не осталось.
Закусив, ободрился и попросил стаканчик вина.
— Ну, это уж — дудки! — подал я голос, припомнив историю с Одиссеем. — Он как выпьет, начинает людей пожирать…
Полифем медленно повернул ко мне изуродованную морду:
— Эх, молодой человек, — горестно вздохнул, — Чистой воды враки. Меньше бы читали всякую дребедень!
С этими словами приподнялся на корточки, протянул руку и ловко ухватил стоявшую неподалеку амфору, тут же опрокинув ее, как малую рюмку, в свою пасть.
Все произошло настолько стремительно, что никто и с места не успел сдвинуться.
А циклоп уже стоял в дверном проеме. Наглухо загораживал выход из дома и шарил по сторонам лапами, будто играл в жмурки.
— Значит, их здесь всего-то трое, — рассуждал зловещим шепотом. — Ничего-ничего. Хватит и этого. Похоже, что праздник удастся на славу…
Хирон приложил палец ко рту, показывая, что надо сидеть тихо.
Однако Ио молчать не могла — так ее возмутило варварски-беззаконное, просто свинское поведение Полифема.
— Какая же ты циклопская скотина! — воскликнула она. — Людоед бессовестный!
До чего же она была прекрасна в справедливом своем гневе! Настолько, насколько и неразумна.
Полифем тотчас выбросил вперед руку и схватил Ио, словно хамелеон стрекозу. Нащупал поблизости большую корзину и запихнул туда, придавив крышку ножищей трехсотого размера.
Поделиться книгой: