Путин против Путина. Бывший будущий президент

Нынешние политические элиты характеризуются полной субъективной неадекватностью, включая тех людей, которых привел с собой Путин, потому что они тоже были случайными людьми, как и все у нас. Они не переломили тренд негативных политических элит ельцинского периода, а вписались в него. Они лучше прежних, потому что выполняют волю Путина, а Путин выполняет волю истории и волю народа, но субъективно они такие же, как прежние. Субъективно они не проснулись, у них нет исторического самосознания своей миссии, нет понимания геополитической цели, нет гражданской ответственности. Путин не создал новую элиту, свою элиту, адекватную элиту, даже не начал процесса формирования этой элиты. Формально, против продолжения нынешнего курса ни один человек из серьезных претендентов на какую-то роль в России сейчас возражать не может и не станет, но субъективная неадекватность и жульническая природа нынешней элиты создаст предпосылки борьбы за власть в России даже после возвращения Путина. Что вначале будет происходить в рамках полной преемственности курса.

Мы знаем, что перспективы либералов практически равны нулю, потому что альтернатива путинскому курсу отвергается всеми — и народом, и элитами, которые к нему отлично приспособились. У людей, которые бросят вызов путинскому курсу, шансов — ноль. А вот в рамках преемственности путинского курса в силу субъективной исторической, интеллектуальной неадекватности российских политических элит уже вызрели катастрофические процессы. Поскольку те люди, которые приняли курс Путина после первого восьмилетнего цикла, принимая этот курс, стали действовать без достаточной исторической ответственности. Тем более Путин после 2008 года в статусе Ден Сяо Пина, только молодого и активного, все четыре года как дамоклов меч висел у них над головой. И кто-то всерьез начал встраиваться в ситуацию статус-кво с преемником, за что и поплатился, а кто-то встраивался уже в будущую ситуацию, ориентируясь на 2012 год. Курс был продолжен, а вот на субъективном уровне политические элиты начали брожение, что при неблагоприятном развитии обстоятельств еще приведет к подрыву этого курса уже после возвращения Путина. Возможно, нас ожидает двоевластие, если полюсов будет только два, а не больше. Может быть больше.

Возможности избежать этой опасности нет. Мы обречены на войну элит внутри путинского курса. Поздно что-то менять, Путин не занимался субъективным состоянием элиты, это было передоверено группе политтехнологов и пиарщиков. То есть видимость работы с элитами есть, а работы на самом деле нет. Но PR бывает разным, иногда он необходим, как сокрытие истины или пускание пыли в глаза. Но вся работа, которая была заказана политтехнологам и пиарщикам, обманула только одного человека — Путина. От того факта, что процесс нормализации состояния политических элит был симулирован, подменен и сымитирован, страдает Путин и его страна.

Катастрофа угрожает не с той стороны, с которой все ее ожидали — не со стороны «оранжевых». Более того, «оранжевые» даже полезны: в силу абсолютной антипопулярности их позиции они сплачивают вменяемые, здоровые силы вокруг Путина. Возможно, существование этих маргинальных группировок, откровенно поддерживаемых всеми ненавистным сегодня Западом и одиозными олигархами, только и явилось залогом того, что путинская элита не распалась раньше. А вот субъективное состояние именно пропутинских сил во власти является предвестником катастрофы. Ситуацию можно было изменить, но вместо этого начались явные развеселые симуляции этого процесса, игра в дезинформацию своих. И эта ситуация будет только усугубляться. Путину, раз он решил сохранить за собой ответственность за страну, в первую очередь придется разрешать именно эту проблему.

Если завтра весна

В настоящее время, как мы уже установили выше, в России политики нет. Но особенно ее нет в период зимних праздников и новогодних каникул. Не только потому, что в этот период правящий класс расслабляется, начиная с католического Рождества по старый Новый год, стремясь продлить праздник аж до нового года по восточному календарю, но и потому, что политики в России нет как таковой. Ее нет, потому что она никому не нужна. Она не нужна элите, так как политическая платформа неизбежно ограничивает поле возможностей власти, заставляя с собой считаться, всякий раз объясняя массам, как то или иное действие, тот или иной результат, та или иная декларация соотносятся с заявленными политическими целями, ориентирами, идеалами. Нет целей, ориентиров и идеалов, и объяснять нечего. Очень удобно. При отсутствии политики власть полностью свободна от какой бы то ни было ответственности. Пока ее терпят, она вольна действовать как угодно. Лжи в любом случае намного меньше. Но отсутствие политики не сильно заботит и массы. Тому есть несколько причин. Во-первых, людям очень надоели 90-е — вздорный пьяница и маразматик Ельцин; его дочка и «семья»; могучие интриганы-олигархи; хитроумно намекающие на что-то непонятные телекиллеры; служащие пехотой в медиавойне олигархов; вой политиков-популистов; митинги, направленные всегда «против» (против чего именно, народ в большинстве своем просто не понимал). Нет политики — нет невроза.

Во-вторых, народу понравилось жить при Путине. Есть и строгость, и терпимость. И накачанные мускулы, и либеральный Кудрин, хоть ныне и отставленный. И намек на сильную отеческую опеку, и успокоительный демократический дискурс. Каждый выбирает то, что ему нравится. Путинский дискурс как терапия — он обычно содержал в себе (как буддистский коан) несовместимые противоположности, избавляя слушающих от напряжения ума.

В-третьих, российские массы не понимают политику; они в ней запутались. Коммунизм как политическая модель рассыпался (в 1990 и 2000-е годы этот распад продолжался — не без участия предельно неадекватного зюгановского руководства КПРФ). Либерализм не прижился. Национализм отпугивает своей экзальтированной энергией. Чтобы в такой ситуации интересоваться политикой, необходимо предпринять усилие. Только этого еще массам не хватало: готовые политические рецептуры — и те постигаются с огромным трудом, а тут надо творчески мыслить в духе «четвертой политической теории» (по ту сторону либерализма, коммунизма и фашизма). Нет уж, увольте. В следующий раз.

Так сложился консенсус власти и народа в отношении того, чтобы «забыть о политике». Действительно, в жизни есть много чего еще интересного. Так сложилась структура современной аполитейи. Ее символом является правящая партия «беспартийного большинства», избегающая «политических дискуссий», и правильно делающая, между прочим. Это по-настоящему демократично — избавить большинство от политики, если большинство никакой политики не желает. Вопрос в том, как долго может продлиться такая сладкая жизнь? На какой срок политика даст возможность о себе забыть? Как долго еще смогут продолжаться политические каникулы?

Путинская политика: деполитизация

Политика в России полностью закончилась не с приходом Путина. Путин начал борьбу против политики (такой, какой она была в 90-е годы), и в этой борьбе и состояла его собственная политика. Она была направлена не «за», а «против». В этом был ее позитивный и содержательный нерв. Люди довольно ясно представляли, что им надоело, чего они не хотят. И Путин на основе этой легитимации стал ликвидировать то, что раздражало массы. А массы раздражало все, что составляло политику 90-х: реформы, приватизация, либерализм, оголтелый фанатичный антикоммунизм и антисоветизм, западничество, олигархат и его бесноватые СМИ, ослабление государства, растущая угроза распада России. Путин уловил это и не возражал против того, чтобы этого не стало. Народ и Путин нашли друг друга — отсюда бешеный рейтинг, харизма и легитимность Путина. Но ни массы, ни Путин не имели никакой положительной программы. Она была и не нужна — ее с успехом заменяла отмена старой, разрушительной программы и низвержение ее носителей. Чистая диалектика: отрицание отрицания.

Результатом восьмилетней борьбы Путина с российской политикой стала его полная и окончательная победа над ней. Виктория была настолько тотальной, что в 2008 году он совершенно спокойно предложил своим преемником аккуратного, вежливого и малоизвестного молодого человека с хорошими манерами, давая понять — при нем все будет так же, как при мне. Народ полностью согласился, проголосовал — без каких-либо условий или политических программ. «Владимир Владимирович плохого не посоветует», — думал электорат. Что он понимал под «плохим»? Только одно — политику, а значит, он был уверен, что и при Медведеве политики снова не будет. Медведев был при власти четыре года. И что? Политики так и нет. «Значит, — неспешно сопоставляет факты электорат, — Путин все продумал, и все идет по плану».

Но удовольствоваться просто продолжением отсутствия политики было бы чересчур плоско — прикинули, видимо, кремлевские технологи и выдумали новую историю. Эта история состоит, видимо, в том, чтобы повторить столь удачно разыгранный сценарий еще раз. Коварный план (если мы правильно его разгадали) состоял в следующем: на первом этапе правления Медведева инсценируется возврат политики 90-х, но только не по-настоящему (это не нужно, опасно и бессмысленно), а понарошку. Появляются старые клоуны, переодетые в либералов-реформаторов нового поколения — Юргенс, Гонтмахер, Дискин, Белых и пр., и пытаются сделать вид, что политика возвращается. Медведев им подыгрывает, посещает редакцию «Новой газеты», слушает советы олигархов (Авена — Фридмана), нападает на путинские госмонополии. Для чего это нужно? Только для того, чтобы снова все вернуть назад на следующем витке. Для того чтобы народ продолжал оставаться в рамках диалектики отрицания отрицания и не задумывался об отсутствии позитивной программы для страны. Если же массы слишком разнежатся в отсутствие политики, осознают, что политика зла (либеральные реформы) полностью миновала, они могут начать задумываться: что же дальше? А вот это уже излишне, так как, по всей видимости, у власти нет никаких соображений на этот счет. И сама постановка вопроса о будущем — о стратегии, о курсе, о целях — будет явно неудобной. Власти самой понравилось отсутствие политики или, как вариант, приведение плохой политики к ее отсутствию. Это конкретное know-how политического менеджмента в современной России. И пока оно работает, от него никто и не подумает отказаться, все проходит именно в этой же парадигме: «плохая политика» против отсутствия политики (как эрзаца «хорошей политики»).

Таков инерциальный сценарий. Именно в его рамках развивалась индивидуальная судьба Медведева. Оставаясь в границах базовой парадигмы (без политики), он скромно уступает место возвращающемуся Путину и получает за это самое важное: сохранение места в кадровом резерве, «номер 1» в путинской тысяче. В конце концов, он еще очень молодой человек, и 2024 год — не фатальная для него дата, если, конечно, он все 12 лет будет столь же бравым и обаятельным, как сегодня. Однако Медведев может перенервничать, его может попутать бес или он забудется, в какой-то момент приняв игру за реальность. Такое, увы, тоже бывает. Этого будет достаточно для того, чтобы снова запустить в России политику. Давайте рассмотрим гипотетически и этот вариант — «возвращения политики», учитывая, что, скорее всего, этого не произойдет и все рассосется само собой.

Что будет, если политика вернется?

Путин, передавая власть Медведеву, а тот, извлекая из пыльных сундуков либеральных марионеток, запустили игру — показали представление. Вот над ширмой возникают картонные Гонтмахер с Дискиным, выкрикивают что-то нечленораздельно-агрессивное про «модернизацию» и «демократизацию», но тут из-за ширмы появляется настоящий Герой (Герой-1) и вместе с Героем-2 режет ножницами плоские фигурки, выбрасывая их в оранжевую урну к Хакамаде, Касьянову и Немцову. Аплодисменты.

И вот здесь что-то может пойти не так. Представим себе, что Герой-2 переходит на сторону бумажных человечков. Миф о близнецах, где часто участвуют брат бессмертный и брат смертный (понятно, кто есть кто в нашей ситуации), распадается, комедия перерастает в трагедию. Бумажные человечки, к которым присоединяются новые бумажные человечки — пожилой Павловский, скабрезный Пионтковский и вся редакция «Эха Москвы» в полном составе, — превращаются в новую голосистую армию, вышедшую из-под контроля владельца цирка. Ожившие куклы под руководством бравого Буратино. Вот это уже будет политика. Снова повторюсь: это маловероятно. Но давайте просто пофантазируем, дадим волю политическому воображению.

Итак, эта весна — последний срок для Медведева, если он хочет вернуть политику в Россию. Этот возврат может состоять только в одном: в демонтаже путинского могущества и соответственно в разрушении того консенсуса между Путиным и народом, в основе которого лежит согласие об «отсутствии политики». В электоральном смысле опорной базы у Медведева нет, так как в любом случае это подавляющее меньшинство — те, кто голосует за «Правое дело» и «Яблоко», а также персонально старая правозащитница Людмила Алексеева. Поэтому речь не идет о выборах. Но нельзя сбрасывать со счетов следующие факторы: активность либералов в СМИ, их влияние в крупном бизнесе (олигархат), экспертное сообщество (в подавляющем большинстве представленное носителями либерального мировоззрения) и поддержку большинства международного сообщества (в первую очередь США), которое с удовольствием видело бы Россию вновь погруженной во внутренние дрязги, как в 90-е. Добавив сюда волю самого Медведева (если она есть), и мы получаем весьма серьезный силовой потенциал, асимметричный в отношении Путина, но имеющий свои собственные козыри. Реальной целью могут стать следующие парламентские и президентские выборы. В конце концов, если все пойдет по такому сценарию, то где гарантия, что 12 лет президентства Путину достанутся по умолчанию?

Медведев vs Путин и их возможные партии

Если допустить, что так все и будет развиваться, то должна начаться вторая волна политизации. Смыслом этой политизации может стать только разделение общества по формуле: Медведев или Путин; Медведев vs Путин. Только это может вернуть политику в Россию. Все остальное — правые или левые, центристы или радикалы, либералы или социал-демократы — это никому сегодня непонятно, неинтересно и неактуально.

Если политика вернется, то уже после нынешнего выборного цикла начнется формирование двух партий: партии Медведева и партии Путина. Можно предположить, что у Путина, главы «Единой России», своя партия уже есть. Но это совсем не так. «Единая Россия» не принадлежит никому, даже самой себе. Она есть, пока политики нет. Она и есть политико-партийный инструмент деполитизации политической жизни. Для участия в реальной политике ЕР не приспособлена и не предназначена. Поэтому, можно сказать, что у Путина нет партии. У Путина есть власть, харизма, влияние на силовиков и чиновничество и легитимация народа. Беспартийная власть и беспартийный народ. Это, конечно, очень много. Много, но не все. Путин не любит ничего декларировать, он любит делать все по факту. Поэтому лобовая политическая борьба не его стихия. Политизировать свой гигантский потенциал будет для него психологически чрезвычайно сложно, а возвращение политики потребовало бы от него именно этого. Потом делать вид — это одно, четко обозначать цели — совсем другое. Путин всегда, при любой возможности уходил от политической ясности, не имея к ней, по всей видимости, ни малейшей склонности. Это может стать его слабым местом.

У Медведева до какого-то момента были проблемы с партией. Ее как готового политического института просто не было. Но она могла появиться, если в бы в дело включились мастера политических интриг 90-х. У тех есть огромный опыт в создании пузырей на пустом месте. Используя живость ума гонтмахеров и «Эха Москвы», задействовав средства олигархов, и так психологически тяготеющих к Медведеву, опираясь на некоторые СМИ и поработав «чисто конкретно» с депутатами в Госдуме (из любых партий — они ничем друг от друга не отличаются: все по сути беспартийные), Медведев имел все шансы быстро сверстать некоторое подобие новой политической структуры. Конечно, идеологически это должна была быть либеральная партия. Однако в электоральной перспективе даже фанатикам ясно, что с откровенно либеральной программой Путина им в 2018 году не одолеть. Поэтому либерализм должен оставаться «тайным учением» медведевского ядра. Для масс надо будет выдвинуть что-то совершенно иное. Подошла бы как социальная (левая) демагогия, так и национализм. Что и попытался реализовать олигарх Михаил Прохоров с «Правым делом». Не понятно, что с ним произошло на самом деле — то ли этот замысел был разоблачен и устранен на корню, то ли неумолимая сила энтропии сыграла на руку Путину, но только, как нам всем известно, этому проекту не суждено было реализоваться. Так бы Медведев и остался без партии, если бы… Если бы Путин не отдал ему «Единую Россию». Которая, в свою очередь, вольно или невольно, но наделила Медведева еще и перспективой премьерства. А вот это уже серьезно. Бросить вызов Путину с позиции премьера будет гораздо продуктивнее, нежели, допустим, с позиции главы иннограда «Сколково».

Разве это возможно, спросят многие. Настолько имидж президента-юриста не вяжется с представлением о грубом прагматизме. Верно, не вяжется. Его имидж не монтируется с политикой вообще, так как он фигура неполитическая и никогда таковой не был. И если все будет развиваться по инерции, то никогда ею и не станет. Однако в случае необратимого вовлечения Медведева в политику, ему придется осваивать те стратегии и формы поведения, те дискурсы, к которым он, по всей видимости, не имеет ни малейшей предрасположенности (точно так же, как и Путин). Медведев — фигура деполитизированная, поэтому для вхождения в реальную политику ему придется сделать над собой усилие не меньшее, чем Путину. В любом случае, если партия Медведева задумает идти в наступление на массы, она должна стать лево-националистической партией или чем-то в этом роде. Для «Единой России», в секунду, прямо на съезде, отказавшейся от консерватизма и принявшей модернизацию в качестве идеологии (едва заслышав, что ее отдают Медведеву), — изменение позиции — это вообще не вопрос. В конце концов, стоит просто несколько раз сказать про величие русского народа, сложить гимн Империи и пообещать социальную справедливость всем здесь и сейчас — и полдела сделано. К этому можно показательно посадить одного олигарха и пару полицейских чинов. Можно прокатиться на самолете и на лошадях, накачать пресс и надеть военную форму (адвокатскую, например) или просто что-то в стиле парамилитэр. Все это вполне доступно премьеру.

Вполне можно определить сроки последнего шанса начать политику в преддверии 2018-го. Этот момент — весна 2012 года. Позже уже не успеть. Как опознать, принято ли решение Медведевым о возврате политики или нет? Очень просто: весной, возможно, еще до президентских выборов, еще в статусе Президента он должен будет запустить популистскую программу, включить социальный (что ему проще) и националистический (что ему противно) дискурс. Либерализм надо будет перевести на уровень «подразумевания», и так все либералы при начале его противостояния с Путиным автоматически перейдут на его сторону (для этого никаких сигналов подавать не надо: имидж Медведева — сам по себе знак).

Стратегия партии Медведева: сеть

Каков возможный сценарий возврата политики? Здесь все непредсказуемо. У Путина несравнимо больше шансов на победу в 2018-м, но она далеко не гарантирована. Если Медведев будет действовать с умом, у него тоже есть шанс. Интеллектуальное превосходство (либеральные пиарщики и политтехнологи) и международная поддержка (а значит, и американские пиарщики и политтехнологи) будут на его стороне. В ответ на это Путину также придется придавать себе и своей «партии» (которую надо прежде создать, возможно, на основе ОНФ[11]) политическое содержание. И тут вопрос: сообразит ли он, на кого в такой ситуации опереться и есть ли у него такая опора (интеллектуалов он особенно никогда не жаловал)? Не пойдет ли он путем наименьшего сопротивления, перекупая сотрудников штаба конкурента, действуя силовыми и подковерными методами? Не начнет ли он гасить политику, вместо того чтобы противопоставить Медведеву свою политику (что потребует политического оформления того консенсуса, который и так существует между Путиным и народом, но пока по факту, а не на идейной основе)? Этот вопрос пока открыт.

Теперь несколько слов о международном контексте. Можно себе представить, с каким нетерпением Запад (и в первую очередь США) ждет момента начала «политики» в России. Это для Вашингтона шанс. И американцы непременно приведут в действие всю свою агентуру влияния в России, чтобы создать благоприятные условия для радикализации ситуации. 2018 год — это срок проведения отложенной (по причине назначения преемником Медведева) оранжевой революции 2008-го. Это наиболее благоприятный для Запада исторический момент для прерывания наметившегося процесса возврата России как суверенной державы в мировую политику. И в такой ситуации, надо полагать, будут задействованы все силы.

В первую очередь активизируется либеральная прослойка в самой России, многочисленные НПО, фонды и радикальная оппозиция. Перед ними встанет задача создать социальную атмосферу — в СМИ, в экспертном сообществе, в молодежных средах, благоприятствующую Медведеву и наносящую урон позициям Путина. Будет запущена медведевская сеть — не тот формальный пул среднероссийского чиновничества (президентская тысяча), но реальная сеть, скрытая от глаз и действующая по планам, разрабатываемым за пределами России. В 90-е такие сети действовали чрезвычайно эффективно для поддержки Ельцина и младореформаторов. Далее начнется новая волна дестабилизации на Северном Кавказе. То, что там происходит сейчас, — цветочки. Ингушетия, Дагестан, Кабардино-Балкария, в какой-то момент и сама Чечня станут настоящим театром боевых действий. И здесь сети, управляемые извне России, будут аккуратно ситуативно подыгрывать Медведеву. Наконец, на дипломатическом уровне Запад серьезно поддержит Медведева-премьера, однозначно встанет за него горой, сделав ряд шагов, чтобы показать успешность и результативность его политики (якобы в противовес Путину).

Стратегия партии Путина: идеология

Какую же оптимальную стратегию следовало бы в такой ситуации принять Путину? Политизация подтолкнет его к тому, что он всегда ранее откладывал на потом и чего хотел бы избежать в дальнейшем — к выработке ясной стратегии развития России, к созданию своей собственной политической программы. Пожелания со стороны истории и масс к контенту этой стратегии в целом очевидны. Народ ждет от Путина укрепления порядка и централизации, сильной отеческой (патерналистской) власти, восстановления в полной мере международных позиций России, защиты суверенитета, возврата на имперские патриотические позиции. Это все было и так, но своими именами не называлось и в последовательную законченную программу не воплощалось. Теперь придется это сделать.

Но вот чего от Путина все давно ждали, так это полноценной охоты на олигархов. Изгнание Гусинского, Березовского, Невзлина и иже с ними было для народа бесценным подарком. Еще большим подарком была посадка Ходорковского и Лебедева. Но это отдельные шаги, народу же нужна программа по искоренению олигархии как политического и экономического явления. Декларированная и показательная, системная. Пока все знаковые фигуры от Абрамовича до Дерипаски не сядут или не убегут, радость народная будет омрачена сомнением. Более того, важна не сама посадка, а проникновенные слова Путина, осуждающие олигархию, простые и внятные человеческие слова. Это будет значить больше, чем посадка. Русские некровожадны — мы просто очень любим правильную, нравственно здоровую речь.

И, наконец, Путину придется обрисовать внятно горизонты будущего для России. Пересказать с комментариями свою мюнхенскую речь; растолковать, что такое многополярный мир и почему он необходим России; объяснить губительность либерального «конца истории»; очертить перспективы возрождения российской промышленности и экономики в целом. Набросать идеальные границы нашего влияния в мире. Утвердить традиционные для русских и автохтонных народов России консервативные, укорененные в глубине народной жизни ценности (семья, нравственность, общинность, жертвенность, чувство вселенской миссии). Он должен будет описать образ будущего, близкий лично ему, Путину.

Сохраняющееся влияние Путина на чиновничество, на силовиков, на тех, кто приехал с ним из Питера, — это очень важные факторы. Но они не смогут быть конвертированы в политику напрямую. Чиновники и силовики деполитизированы еще в большей степени, чем народ. Им есть что терять, и поэтому, если схватка начнется серьезная, большинство из них будет готово в любой момент перебежать к тем, на чьей стороне будет перевес. В человеческом смысле это чаще всего мусор, на который надежды возлагать опасно. Прежде чем на них можно будет рассчитывать, их необходимо политизировать. И все по кругу: чтобы политизировать сторонников, надо иметь политику.

Одним словом, чтобы выиграть в возможном противостоянии приз 2018 года, Путину придется — явно вопреки его воле и отчасти вопреки состоянию масс — вступить в политику и закончить с деполитизацией (либо отложить ее на время), со столь удобной для него и столь приятной для народа аполитейей. Если под воздействием обстоятельств Путин пойдет на это, то, кроме всего прочего, будет вынужден решить ту задачу, которую он в инерциальном состоянии «политических» процессов решать явно не собирается: задачу разработки содержательного политического и идеологического проекта, обращенного к будущему. Этому можно было бы только порадоваться, не будь слишком велика опасность: если политика вернется в Россию, она возвратит вместе с собой все заложенные в ней риски. И тут может сказаться в самом негативном ключе незавершенность всех предшествующих путинских реформ: непременно даст о себе знать и сепаратизм, и недоистребленная пятая колонна (проводник внешнего управления), и цинизм олигархии, и разрушенная промышленность и наука, и нерешенность социальных проблем, и запущенность, нравственного воспитания молодого поколения. Одним словом, мы на самом деле можем скатиться в 90-е.

Но избави нас от политики

Описав такой катастрофический сценарий возвращения политики, надо снова вернуться к началу — к той беззаботной и спокойной жизни без политики, которой мы сможем наслаждаться в том случае, если Медведев последует по благому пути имитации политики и не станет жертвой того гипноза, в который он сам и погружает своих пациентов (массы). В любом случае отсутствие политики лучше, чем ее присутствие. Этого хочет народ, это устраивает власть. Поэтому, если этой весной мы не заметим серьезных изменений в поведении Медведева, можно будет к лету вздохнуть с облегчением. Фу, пронесло. «Тандем крепок как никогда», а позже Медведев уже просто не успеет ничего принципиально изменить. И тогда, как бы ни старались деструктивные силы, американские сети и подрывные элементы, два российских соправителя в едином порыве справятся со всеми кознями, которые готовятся недоброжелателями на 2018-й, и каждый получит искреннюю поддержку и одобрение народа, а пятая колонна либо присмиреет, либо упакует чемоданы и с вещами отправится на выход. А если все участники примут свои роли именно как роли, то и чемоданов паковать не придется. Даже «Эхо Москвы» будет вещать, как прежде. Никому они, по сути, не мешают, даже наоборот — поддерживают в патриотах боевой дух (надо же кого-то ненавидеть).

Без политики, конечно, скучно. Но если политика в реальности, а не в грезах, означает обязательно плохую политику (как было в 90-е и как может, не дай бог, случиться снова), то лучше ничего, чем такая политика. Конечно, было бы замечательно, чтобы была хорошая и содержательная, внятная и конструктивная политика у России на будущее и чтобы ее разработал и олицетворял Путин, чтобы помогал ему в этом юный Медведев, и чтобы она еще больше сплотила народ и власть. Но лучшее — враг хорошего. Пока это утопия, никто не делает ни единого жеста в этом направлении, а то, что делается, смешно и лучше бы вообще не делалось. А вот «плохая политика» — либеральное реформаторство, модернизация как тотальная приватизация, игра с суверенитетом, угроза раскола и распада страны — вот это, напротив, вполне реально, но очень этого не хотелось бы. В любом случае наш анализ показывает, что все сейчас зависит от Медведева. На него массивно оказывается дурное влияние. Для хорошего влияния пространства и ситуаций практически нет. Может быть, так и задумывалось, кто знает. Но нельзя недооценивать и Путина, и сам медведевский здравый смысл. Если ситуация будет оставаться неизменной до следующей осени, то все дурновлияющие принесут вред только самим себе (мы их записываем пофамильно — всех тех, кто подбивает Медведева восстать на Путина), поезд уйдет, и политики на 12 лет не будет. Если только не война, но и в этом случае она будет навязана России извне.

Возврат политики в Россию несет с собой все заложенные в ней риски, а вернуться она может только при разделении общества по формуле Медведев vs Путин. Нам же остается наблюдать, как будет развертываться ситуация в решающем 2012 году. Правда, есть и иной выход: в отсутствие политики можно сосредоточиться на чем-то ином — кому на бизнесе, кому на духовной жизни, кому на науке и образовании, кому на спасении души, кому на ремесле, кому на изучении истории или природы, кому на любви, кому на путешествиях. Жизнь богата всем, и если политика закончилась, можно найти себе иное занятие. Жила бы страна родная. Так что черт с ней, с политикой! Она и есть главный вызов Путину.

Глава 4

Геополитика Путина

Смена внешнеполитического курса

Приход Владимира Путина к власти ознаменовался резкими изменениями не только во внутриполитическом устройстве, но в первую очередь — во внешнеполитической ориентации России начала 2000-х. Именно с визитов Путина в страны Дальневосточного региона началась эпоха новой евразийской политики. Поворот российской политики к востоку стал закономерным и в высшей степени позитивным следствием осознания новым российским руководством геополитических вызовов России в новых исторических условиях. Вопрос в мировой политике был поставлен следующим образом — будем ли мы иметь однополярный мир с единственным субъектом истории в лице США либо удастся установить реальную многополярность. В одиночку Россия и любая другая крупная региональная держава не способны сбалансировать геополитическую мощь США. Следовательно, многополярный мир не сложится. Это было понятно уже тогда. Единственный вариант остаться в роли субъекта истории для России — заключить долгосрочный стратегический альянс с великими державами Евразии, обладающими мощным демографическим, экономическим, военным и культурным потенциалом. Реализации этой евразийской внешнеполитической линии, постепенно становящейся идеей-правительницей новой России, и были посвящены турне нового Президента. Он выдвинул и осуществил смелые геополитические инициативы. Это и активизация отношений по осям Берлин — Москва, Москва — Тегеран, Москва — Дели, Москва — Пекин, Москва — Токио. Хотя по своей значимости они не одинаковы. Но все это соответствует евразийской геополитической стратегии, единственно приемлемой для России, и в этом мы готовы всячески поддерживать Путина и помогать ему в подобных начинаниях.

Устанавливая тесные контакты со странами Азии, Россия приобретала долгосрочных партнеров в экономическом и стратегическом развитии, обеспечивая минимальные предпосылки для возможности многополярного мира. В тот момент мы стали очевидцами очень важного события — поворота российской политики от безоглядного атлантизма к постепенному вхождению в логику евразийской интеграции. Налаживание тесных связей со странами Азии само по себе не является антизападным шагом. Но тем не менее дает понять Западу, что претензии на единоличную мировую гегемонию с его стороны несостоятельны и не устраивают не только Россию, но большое количество мощных мировых держав, что заставляет Запад обращаться с евразийскими государствами и народами в корректной демократической манере с признанием и уважением к их цивилизационному выбору. Содержательная сторона турне Владимира Путина начала 2000-х по странам Востока и анализ деклараций и оценок аналитиков из СМИ данных регионов указывали на то, что это не просто дежурные визиты вежливости, но начало нового евразийского курса.

Мыслить пространством

Долгое время в нашей стране геополитика считалась наукой буржуазной и ложной. Напомню, данная дисциплина рассматривает мировую историю как противостояние двух типов цивилизаций: Морской и Сухопутной. Геополитика видит пространство как некую реальность, не только географическую, но качественную, влияющую на тот тип цивилизации, который на этом пространстве складывается, а также предопределяющую во многом психологию народа, который живет на данной территории, в том или ином ландшафте. Именно эта связь культуры, традиции и цивилизации с качественным пространством лежит в основе геополитического метода.

В начальной форме этот метод был предложен Фридрихом Ратцелем, германским исследователем, которого принято считать основоположником политической географии — предшественницы геополитики. Рудольф Челен, шведский ученый, предложивший сам термин «геополитика», так же серьезно исследовал эти проблемы. Однако основы этой науки в ее окончательном виде были заложены в небольшой статье английского ученого сэра Хэлфорда Макиндера «Географическая ось истории», где обобщается принцип противостояния сухопутной и морской цивилизаций. Макиндер делает вывод о том, что сухопутная цивилизация обладает своими качественными характеристиками, как то: иерархизм, авторитаризм, превалирование идеалистических ценностей над меркантильными, постановка коллективного, общественного над индивидуальным. Морская цивилизация отличается в большей степени индивидуализмом, плутократией, представлением о возможности приравнять различные системы ценностей к финансовому эквиваленту. В качестве типологии рассматривается Рим — сухопутная цивилизация и Карфаген — морская, далее Англия, владычица морей, и противостоящие ей континентальные Франция и Германия. И, наконец, оплотом сухопутной цивилизации на Земле является то, что в геополитике принято называть «хартлендом» или «срединной землей». Это — массив Евразийского континента, лежащий в северной и восточной его частях, который географически и исторически совпадает с территорией России: Российской империи, Советского Союза, Российской Федерации.

На основании такого исторического подхода делается вывод о естественном и предопределенном противостоянии этих двух типов цивилизаций, которое основывается не на идеологии или конкретных национальных интересах (которые могут быть различными даже у государств одного и того же политического типа), а на фундаментальной цивилизационной оппозиции, на столь же базовых, абсолютных принципах, как, например, марксистское понимание классовой борьбы, противостояния труда и капитала. Геополитика учит о диалектическом противоборстве Суши и Моря, которое предопределяет процесс исторического развития стран и цивилизаций. Вот, что такое геополитика.

Применительно к России геополитический анализ ситуации или геополитический взгляд на историю, геополитический подход к вычленению наших стратегических интересов вытекают из понимания естественного и органичного противостояния между Россией (какой бы режим здесь ни был: демократический, коммунистический или царский) и западным миром, в основном воплощенного сегодня в англосаксонских странах, то есть в США и их важнейшем европейском союзнике — Великобритании. Следовательно, применение геополитического подхода к истории показывает, что противостояние Российской империи с Английской короной было предопределено этими фундаментальными параметрами. Таким образом, все основные конфликты второй половины ХIХ века — начала ХХ века происходили в рамках именно этого противостояния. Это и Крымская война, войны на Балканах, столкновения в Афганистане и Средней Азии, интервенция в Китай в 1900 году и даже Русско-японская война, спровоцированная не без помощи англичан. На социально-политическом уровне речь шла о противостоянии двух монархических систем. Тогда это обосновывалось противоречием державных (колониальных и империалистических) интересов. Позже, когда в России пришли к власти большевики, сходный конфликт приобрел характер идеологического противостояния социализма и капитализма. Но геополитическая суть осталась абсолютно той же. Геополитический подход объясняет также, почему переход к новым идеологическим моделям в России, которая официально приняла либерал-демократические ценности, не снимает прежнего геополитического противостояния с либерально-демократическими США.

Геополитика делает более относительным собственно идеологический фактор «холодной войны», привязывая ее к геополитической модели. Это не значит, что идеология вообще не играет никакой роли. Играет и будет играть. Но саму идеологию, если уж на то пошло, следует рассматривать как своего рода сублимацию геополитики. Ее функция тогда обнаружится, как переведение глубинных геополитических тенденций в доступную и понятную большинству народа форму.

Жизнь показала, что, несмотря на наш отказ от той идеологии, которая якобы была причиной антагонизма между США и СССР, отношения России и Запада не улучшились. К России по-прежнему относятся с недоверием, с непониманием, с подозрением. НАТО расширяется на Восток, бомбит наших союзников — сербов. Мы продолжаем идти на уступки, а нам говорят, что в России якобы «преступный олигархический режим», что «демократия у русских неправильная», и так далее. То есть повод, чтобы видеть в России врага для Запада, всегда найдется, и причина здесь именно в геополитических предпосылках.

Сейчас геополитический метод важен именно потому, что он идет на смену идеологической мишуре. На Западе нечем обосновать продолжающееся противостояние с Россией, кроме как геополитикой. Отсюда резкий взлет идей Збигнева Бжезинского и его программной книги «Великая шахматная доска». Но точно так же и у нас нет аргументов для объяснения такой ситуации. Россия стала демократическим государством, в ней действует система разделения властей, есть всенародно избранный Президент, то есть установилась система ценностей, формально сходная с западной. Однако содержательная сторона нашей цивилизации оказывается совсем иной. И вот для того, чтобы обосновать место России в современном мире, нам точно так же необходима геополитика как базовая дисциплина для оправдания и аргументации своих стратегических шагов. Это — не случайная мода, это надолго и всерьез, и это наша судьба.

Исходя из изначального дуализма мировой цивилизации, состоящей из двух противоборствующих систем, геополитика имеет два глобальных центра, где теоретическая деятельность совпадает с практической, с принятием решений, с влиянием на них на глобальном уровне — это США и Россия. В США самой влиятельной структурой в этой области является «Совет по международным отношениям» (CFR — Council on Foreign Relations). Его главные теоретики — Збигнев Бжезинский и Генри Киссенджер. Эти же личности вдохновляют международные органы принятия важнейших геополитических решений — «Трехстороннюю комиссию», Бильдербергский клуб. В CFR геополитика предопределяет позиции по основным стратегическим вопросам большинства американских конгрессменов как республиканской, так и демократической партий. В этом универсальность геополитики. Она является общей базой для американского стратегического мышления! Основные ценности формируются исходя из принципов, основ и императивов геополитики, а уже относительно способов их реализации спорят различные школы. Вот, например, проект Френсиса Фукуямы «Конец истории» и проект Самуила Хантингтона «Столкновение цивилизаций». Это две версии предсказания общего западноцентрического развития событий в геополитической сфере. Фукуяма предлагает создание мирового государства «здесь и сейчас», Хантингтон утверждает, что этот проект надо отложить, потому что существует еще много противоречий в мире. Они не противоречат между собой в целях, единодушно считая, что необходимо построить единое мировое западноцентрическое государство под контролем США и учредить Мировое правительство. При этом Фукуяма утверждает, что сейчас, после крушения Советского Союза и социалистической системы, для этого в мире сложилась самая благоприятная обстановка, а Хантингтон считает, что мировые цивилизации еще должны пройти сложный процесс создания и распада новых геополитических блоков. Это серьезный спор, но в строгих рамках единой геополитической модели.

Поскольку противостояние ведется между Атлантистским миром и Востоком (Евразией), то вторым крупнейшим центром геополитической мысли на планете является российский. Миры российский и американский по своему геополитическому весу все еще сопоставимы. Стратеги США мыслят за весь Запад, за всю цивилизацию моря, геополитики России вынуждены, в силу своего положения, мыслить за весь остальной континентальный мир, за цивилизацию Суши, за Евразию.

Основным центром геополитики в России является «Центр геополитических экспертиз». Этот Центр (ЦГЭ) ведет работу с парламентскими структурами, а также с Советом Безопасности, с силовыми структурами, с Администрацией Президента. В нем разрабатываются масштабные элементы геополитической стратегии для России. По своим функциям ЦГЭ можно было бы назвать евразийским аналогом «Совета по международным связям», хотя масштаб, увы, конечно, у нас гораздо более скромный, поскольку жизненная необходимость геополитического метода еще не до конца осознана руководством страны. Но это технический вопрос и вопрос времени. Кроме того, существует ряд других структур, претендующих на то, чтобы называться «геополитическими центрами». Однако большинство из них пытаются заниматься геополитикой, отдавая дань моде. Есть соответствующие подразделения в большинстве силовых ведомств с иными названиями, но по сути весьма близкие к геополитическим исследованиям. В целом же в России идет становление геополитической школы, геополитики как науки, поэтому есть организации, которые имеют громкие названия, но не соответствуют по содержанию, и наоборот.

Если западная геополитика не может не быть атлантистской, то российская геополитика не может не быть евразийской. Причем это не вопрос выбора, это вопрос национального выживания. Либо наша стратегия будет направлена на поддержание России как альтернативного Западу центра, либо России просто не будет, а будет восточный придаток Запада. Необходимо также добавить, что между двумя глобальными геополитическими полюсами существуют промежуточные зоны, так называемый «римленд», береговые зоны. Там есть свои версии геополитики. Например, европейская школа, одним из ярких представителей которой является Ив Лакост, советник бывшего президента Франции, Миттерана, издающий любопытный геополитический журнал «Геродот». Это версия геополитики малых масштабов, она стремится отойти от тех обобщений, которые свойственны американской или российской геополитике и были свойственны в свое время немецкой геополитике Карла Хаусхофера. Хотя в то же время работы Пьера Беара «К новой Евразии» и Пьера Галуа «Геополитика» достаточно объективные. В свою очередь немецкая школа геополитики мыслила глобально. Исходя из геополитических принципов, Хаусхофер был категорическим противником войны на два фронта. Он говорил о том, что с точки зрения законов геополитики Германия является не самостоятельным полюсом, а «римлендом», промежуточным пространством между атлантизмом и евразийством, и поэтому она должна сделать выбор: либо быть с Советским Союзом, либо с Англией. Но если с СССР, то против Англии, если с Англией, то против СССР. Как мы знаем, Гитлер остался глух к этим выводам и проводил авантюрную с точки зрения геополитики линию. Это было не просто ошибкой, это было колоссальным преступлением против германского и российского народов, против всего мира. Вот чего стоит неправильно выбранная геополитическая модель, переоценка одной геополитической категории и недооценка другой! Поэтому людям непрофессиональным, дилетантам в этой области, следует быть очень осмотрительными и не спешить с обобщениями, выступлениями, рекомендациями. Используя геополитическую терминологию, некомпетентные советники или аналитики могут наломать дров. В целом же европейская школа геополитики существует, и по мере становления Европы как самостоятельного политического субъекта она будет активно развиваться, но пока она только в стадии становления. Еще нет крупных правительственных центров, исследования ведутся отдельными людьми, такими как австриец Йордис фон Лохаузен, французы Лакост, Биар, Галлуа, бельгиец Стойкерс.

У геополитики как науки много противников. Это, как правило, сторонники либо чистого марксизма, либо чистого либерализма, например Сорос. Они стремятся придать черты универсальности своим собственным, довольно тоталитарным идеологиям и отрицают влияние пространства на историю и политику. Тем не менее эта наука становится новой формой мышления, новым политическим языком ХХI века, без овладения которым сегодня невозможно понять ни одну внутреннюю или внешнюю проблему России. В наше время любой крупный лидер или руководитель обязан мыслить пространством и оперировать геополитическими категориями. Так должен мыслить и Путин, если он всерьез собирается вернуть России ее геополитическую субъектность.

Патриотическое прозрение

США планомерно движется к закреплению мирового господства. Это официальный проект их внешней политики, вне зависимости от того, кто у власти: неоконсерваторы или демократы. Стратегически контроль над миром в их геополитике осуществляется через контроль над береговой зоной Евроазиатского континента, которая должна постоянно расширяться вглубь. Для России и постсоветского пространства эти «Большие шахматы» означают только одно: однополярный мир с доминацией США будет создаваться за наш счет. Причем делается это чужими руками. Сценарий на всем постсоветском пространстве один и тот же: проамериканские силы с опорой на местный национализм свергают колеблющиеся режимы, тяготеющие к Москве, и инициируют циклы нестабильности по периферии России — особенно там, где этноконфессиональная ситуация благоприятствует конфликту. Окончательный вывод стран СНГ из-под влияния Москвы и начало дезинтеграции самой РФ — это стратегический план США на ближайшее десятилетие.

В частности, ситуация на Кавказе является прямым следствием планов по укреплению американской гегемонии. Этот план открыт и носит название «Project for New American Century». «Революция роз» в Тбилиси — важная часть плана. Колеблющийся между Вашингтоном и Москвой Шеварднадзе смещается, к власти приводится проамериканский молодой националист Саакашвили. И план по дестабилизации болевой точки всей евразийской геополитической конструкции запущен в действие. Дальше следует вероломное вторжение в Южную Осетию, которое привело реализацию плана в состояние сбоя, но не отменило его: США продолжают перевооружать Грузию, выдержав небольшую паузу. Однако на сей раз это отмечают и в Москве. В своем недавнем интервью Владимир Путин недвусмысленно определил свое отношение к готовящемуся новому витку эскалации на Кавказе: «Я вижу, намерения сегодняшней администрации США улучшить отношения с Россией совершенно четко прослеживаются. Но есть и другое. Например, происходит дальнейшее перевооружение Грузии. Зачем? Ну, это же реально. Мы же видим. Если бы не было перевооружения два года назад, не было бы и агрессии, и крови, которая там пролилась. А ведь, между прочим, нашим партнерам об этом говорили, в том числе и наши европейские друзья. И все отмалчивались. И чем закончилось? Довели до войны. Сейчас продолжают перевооружение»[12].

Атлантистское наследие Горбачева и Ельцина в окружении Путина

При Горбачеве и Ельцине Москва откровенно подыгрывала Вашингтону, ликвидируя в одностороннем порядке все преграды для единоличной американской доминации в мире — Варшавский договор и СССР. Москва играла на стороне США, а значит, против себя самой. Как называется такой поведение, не стоит напоминать. Владимир Путин пришел к власти на волне отторжения Россией прежней самоликвидаторской стратегии. Путина выбрали за мускулы, за решимость покончить со сдачей русских интересов во внутренней и внешней политике. На вторжение Шамиля Басаева в Дагестан Путин ответил адекватно и получил геополитическую легитимацию и поддержку населения. Но геополитического перелома в первый срок правления Путин достичь не смог. Атлантистские прозападные экспертные кадры, унаследованные от эпохи Ельцина, в критические моменты склоняли Путина в сторону атлантистского выбора. А ведь любой компромисс с атлантизмом для Москвы был равнозначен отказу от собственных стратегических интересов. Солидарность Москвы с Вашингтоном в вопросе так называемого «международного терроризма» ничего конкретного ей не дала и дать не могла: Запад по-прежнему давит на Кремль в отношении Северного Кавказа, а американские военные базы в Центральной Азии никак не укрепляют национальную безопасность России.

Усилиями атлантистской группировки в окружении президента в течение всего первого срока патриотическая стратегия не могла достичь той черты, за которой она стала бы необратимой, и Россия окончательно утвердилась бы на пути геополитического возрождения.

Южная Осетия: критическая точка российской геополитики

Все противоречие геополитической линии Путина проявилось в ситуации с Саакашвили, который был приведен к власти именно для того, чтобы интенсифицировать конфликт с Россией, окончательно вывести Грузию из-под российского влияния, втянуть ее в конфликт, создать предпосылки для размещения американских сил на Кавказе. Этот план был связан с проектом Буша «Greater Middle East» и предполагал новую волну дестабилизации ситуации на Северном Кавказе — чему примеры убийство Ахмата Кадырова, мятеж в Ингушетии с последующей ее перманентной дестабилизацией, и инсургенция боевиков в Кизляре. На повестке дня беспорядки в Кабарде и новый цикл напряженности в Карачаево-Черкесии. Атлантистские советники и прямое давление Вашингтона убедили президента, что Саакашвили удовлетворится Аджарией, и острота проблемы будет снята. Это был серьезный стратегический просчет. Саакашвили действует по строго определенной националистической повестке дня, сформулированной в Вашингтоне: чем больше Москва пойдет на поводу у Тбилиси — тем лучше. Но для США Россия — не равный партнер, с ней не договариваются, ее принуждают. Принудив вывезти Абашидзе, Саакашвили начал настаивать на «вывозе Кокойты», Багапша. Когда Москва заупрямилась, Вашингтон пошел, как и всегда, на жесткое обострение ситуации.

Трагедия августа 2008-го в Южной Осетии стала своего рода тестом для Владимира Путина — действительно ли он отошел от власти, передав реальные рычаги более либеральному и прозападному Дмитрию Медведеву, или же оставил за собой контроль над основными стратегическими вопросами, касающимися настаивания на сохранении реального суверенитета России.

Геополитический выбор президента Путина

В августе 2008-го Владимир Путин оказался в точке фундаментальной бифуркации: его геополитическая легитимация (патриотизм и евразийство) обязывали его активно поддержать Южную Осетию. Ситуация тогда стала особенно критической оттого, что в Южной Осетии Саакашвили столкнулся не с фрондирующим кланом, а с воинственным древним осетинским этносом, некогда вошедшим в Россию добровольно и исторически выполнявшим функцию российского форпоста на Кавказе. Северная Осетия также никогда не согласится с радикальным отделением южноосетинских земель от России. Поступив с Южной Осетией так же, как с Аджарией, Путин навсегда утратил бы свою легитимность в патриотически настроенном сегменте российского общества, являющемся основой его политической поддержки. И он это прекрасно понимал. Сдача Южной Осетии означала бы для Путина личную катастрофу, политическую делигитимацию и денонсацию своей миссии возрождения государственности. Но нелегко было сделать и резкий шаг в сторону Цхинвала: это означало бы резкое ухудшение отношений с Вашингтоном, возможный прямой саботаж со стороны проамериканской агентуры влияния, контролирующей многие стратегические точки страны в экономике, экспертном сообществе и СМИ.

С каждым новым шагом США по направлению к России компромисс между патриотизмом и западничеством, который составлял основу геополитической формулы Путина первых восьми лет, был все менее возможен. Можно себе представить, сколь сложным является выбор Путина: быть на стороне страны и народа, ибо это означает бросить вызов заокеанскому гиганту; поддаться давлению атлантистского колосса означает предательство всей России, всей национальной истории.

Сегодня Путин вновь стоит перед выбором: ослабить хватку, пустив ситуацию на самотек, к чему его склоняет вновь поднявшее голову либерально-атлантистское лобби, переместившееся в окружение Медведева, либо вновь принять на себя ответственность за судьбу России и русского народа, открыв новый цикл патриотической истории, возвращения России статуса великой мировой державы. Мюнхенская речь Путина, всполошившая тогда западное сообщество, сегодня становится его реальной политической платформой, что он открыто декларирует: та самая знаменитая речь, произнесенная в Мюнхене, стала особенно актуальна именно сейчас. «По сути, я же говорил правду. Я же правду сказал!» — заявляет Путин, несмотря на то что с момента мюнхенской речи прошел не один год. «Я просто не мог осознать ее глубины. А не потому, что я не решался сказать. Или считал несвоевременным. А на самом деле все очень просто: как в быту. Нам сказали одно, а сделали совершенно другое. Причем в полном смысле этого слова надули! В ходе вывода войск из Восточной Европы генсек НАТО сказал нам, что СССР, во всяком случае, должен быть уверен в том, что НАТО не будет расширяться дальше существующих его границ. Ну и где же это все? Я так и спросил их. Им ответить-то нечего. Обманули самым примитивным образом. И, кстати говоря, к сожалению, я должен это констатировать, и я без стеснения произнесу то, что сейчас скажу вам вслух: вот в такой большой политике такие элементы, как минимум элементы надувательства, встречаются нередко, и мы вынуждены это учитывать»[13].

Мюнхенская речь Владимира Путина стала программой его возвращения как исторической фигуры, окончательно принявшей путь возрождения России. И в этой связи 2012 год — это не просто дата. Владимир Путин может вернуться только как историческая фигура, окончательно принявшая путь возрождения России как великой державы. Иначе все предыдущее — сделанное, сказанное — станет напрасным. Россия ждет лидера, который вернет ей былое величие. И другого нашему народу не надо.

Путин: «отрицаюся сатаны»

В последнее время все яснее в высказываниях Владимира Путина вырисовываются основные моменты новой внешней политики России, что дает реальную возможность составить картину внешнеполитической доктрины, которая еще недавно была довольно расплывчатой. Основные моменты этой доктрины, безусловно, исходят из предпосылки о решимости вывести Россию в разряд великих мировых держав. Сделать ее самостоятельным и влиятельным игроком планетарного масштаба. Впервые Владимир Путин дал понять, каким он сам видит место России в контексте «Большой восьмерки». А именно это позволило понять, каким Кремль на тот момент видел отношения с Западом и всем остальным миром. «Я знаю, что такие записные недоброжелатели нашей страны есть. Они все еще остались в прошлом веке, все это специалисты в области советологии. Несмотря на то что Советский Союз прекратил свое существование, они все еще там, потому что другой специальности у них нет… никто не хочет, чтобы «восьмерка» превратилась в сборище «жирных котов», потому что разница, дисбаланс в мире, нарастают», — заявил Владимир Путин в ответ на высказывания тогдашнего госсекретаря США Кондолизы Райс, протестовавшей против председательства России в «Большой восьмерке».

За образным сравнением с «жирными котами» и упоминанием о «золотом миллиарде» скрывается законченная геополитическая концепция. «Большая семерка», то есть «восьмерка» за вычетом России, представляла собой клуб наиболее развитых стран, называемых иногда «первым миром». На противоположном полюсе располагаются развивающиеся страны, «третий мир». Ранее СССР представлял собой «второй мир», то есть особую геополитическую реальность, менее развитую технологически, экономически и социально, нежели Запад, но более успешную, чем страны «третьего мира». В эпоху Ельцина Россия пыталась отчаянно вписаться в зону «Первого мира», и была готова на все, в том числе и на отказ от своих традиционных зон влияния в Азии и на Востоке. На Запад любой ценой, даже ценой распада самой России — таков был курс. Однако, стремясь вписаться в «золотой миллиард», ельцинская Россия не только утрачивала свои позиции, но стала еще более отставать от Запада. Появилась угроза превращения страны в часть мировой периферии. В результате мы почти соскользнули из «второго мира» в «третий». Двуличный Запад, впрочем, поощрял это самоликвидаторство Москвы и в награду за послушание принял Россию в «Большую восьмерку». Не забывая, впрочем, продвигать структуры НАТО к нашим границам и выводить из-под нашего влияния один кусок постсоветского пространства за другим. Именно этому соскальзыванию в «третий мир» поставил предел приход Владимира Путина. Кредо Путина являлось — во что бы то ни стало сохранить за Россией позиции «второго мира». И упорство в проведении этой самостоятельной и независимой политики, которая становится все более и более очевидной, вызвало растущее негодование на Западе.

Россия при Путине все более осознает свою планетарную миссию. И эта миссия состоит в том, чтобы сбалансировать одностороннее господство «богатого севера» и выстроить справедливый миропорядок с учетом интересов и чаяний всех стран и цивилизаций. Включая регионы «третьего мира». У современной России недостаточно стратегического потенциала для того, чтобы в одностороннем порядке — как в эпоху СССР — уравновешивать западный полюс. Но вполне достаточно сил, чтобы, оставаясь одной из самых развитых держав, выступать от имени униженных и оскорбленных. По этому поводу Путин также в свое время высказался недвусмысленно: «Во-первых, у нас ракет еще достаточно. И более того, мы развиваем свой ядерный комплекс сдерживания. <…> В позапрошлом году успешно проведены испытания таких боевых комплексов, которых пока нет, и вряд ли раньше нас появятся на вооружении других стран мира. Это очень серьезные комплексы, для которых что есть система ПРО, что нет, — им безразлично». Отныне ясно, что все нападки со стороны «записных советологов», продолжающих реализовывать подходы «холодной войны» к нашей стране, будут жестко парироваться. Как выразился Путин по отношению к западным недоброжелателям, «с ними бесполезно дискутировать <…> Ну, что можно сказать таким людям? Они заслуживают только одной маленькой реплики: «Тьфу на вас», и все»[14]. Плюнув на так называемых «советологов», Путин символически отрекся от атлантистской геополитики, которая основана на принципиальном противодействии континентальным государствам, занимающим центральное место Северо-Восточной Евразии. Будь то Российская империя, СССР или новая демократическая Россия. Таким же образом в обряде православного крещения крещаемый поворачивается к Западу, к месту, куда была низвергнута денница, и трижды плюет, повторяя «отрицаюся сатаны».

Будем называть вещи своими именами — нынешнее поведение Владимира Путина и его высказывания — есть признаки исторического реванша, возвращения на позиции «второго мира», заявка на авангард в сложном, но справедливом деле строительства новой многополярности. После этого без натяжек можно сказать: у России отныне есть внешнеполитическая доктрина. И эта доктрина соответствует основным критериям научного патриотизма. Теперь дело за малым: воплотить эти принципы в жизнь.

Федеральная реформа президента Путина

Геополитический анализ

По сути, к революционным изменениям во внутриполитическом устройстве привела Федеральная реформа Владимира Путина, в результате которой Россия пережила серьезные геополитические трансформации. Однако на тот момент еще далеко не все представляли, что такое геополитика. Это мировоззрение власти, наука о власти, наука для власти долгое время находились под прямым запретом коммунистической идеологии. Действительная же актуальность геополитики для России открылась лишь именно с приходом Владимира Путина. Во-первых, геополитика — это дисциплина содержательная. Когда мы говорим, что она для власти, мы подразумеваем, что люди, находящиеся у власти, могут проверить на практике то, что им очень полезно знать законы геополитики. В то время как обычный человек эту дисциплину может испытать лишь пассивно, например, для того, чтобы понять содержательную сторону новостей или событий, происходящих в мире. В любом случае, это содержательное понятие геополитики предполагает рассмотрение мира и мировых процессов, привязанных к географическим реальностям. Например, когда мы говорим о демократии, о национализме, о либерализме, о монархии; когда мы рассуждаем просто — в политологических терминах, — мы говорим об этих понятиях, не привязывая их к месту. Когда мы начинаем говорить геополитически о тех же самых реальностях, мы говорим — российская демократия, евразийская демократия, западная демократия, о том, как демократия применяется к Востоку.

То же самое и относительно экономических моделей. Необходимо не просто рассуждать, что лучше, «план» или «рынок», но помещать и «план» и «рынок» в конкретные географические, историко-географические контексты. Но самое простое выражение геополитики сводится к следующему: между современной евразийской моделью множества цивилизаций и современной атлантистской, западной цивилизацией существует неснимаемое историческое, цивилизационное противоречие. Не сводящееся только к проблемам идеологии. Это доказывает тот факт, что когда Россия была империей и Британская империя была монархией, между нами существовали фундаментальные геополитические противоречия. Несмотря на сходную форму правления, у нас были совершенно разные цивилизационные интересы. Когда Запад стал демократическим, а Россия — большевистской, то под другой идеологической моделью все равно продолжали существовать те же самые геополитические противоречия. Когда Россия стала демократической, эти противоречия с демократическим же Западом никуда не исчезли. НАТО продолжила расширяться на Восток, бомбить наших геополитических союзников сербов, тем самым лишь подтверждая базовые законы геополитики, гласящие о том, что цивилизационное пространство, культурная география предопределяют исторические отношения между крупными геополитическими блоками, крупными народами и державами.

Евразийский проект — путь великой державы

Не отрицая либерализм в абсолютном смысле, следует тем не менее отрицать тот рецепт либерализма западного типа, который нам навязывается атлантистскими геополитическими силами. Понятно, что какие-то элементы либерализма в экономике надо адаптировать в нашей специфике евразийской реальности. Что же касается советско-царистского проекта: эти исторические формы существования нашего общего евразийского пути в истории России себя изжили, они исчерпаны. Не стоит ратовать за их полное отрицание или опровержение никоим образом, но при этом надо понимать, что они исчерпаны исторически. На данном этапе мы должны выработать новый, третий путь, третью модель нашего государственного мировоззрения, государственной и культурно-общенародной идеологии, которая будет продолжать и развивать общую миссию нашей исторической судьбы на новом этапе.

Евразийская модель — начало рассмотрения нашей нынешней ситуации исходя из качественного цивилизационного пространства. Это является самым важным и перспективным путем развития нашего общества, поскольку позволит, сохранив основной импульс (географический, исторический, — которые лежали на предшествующих этапах развития нашего государства), тем не менее отыскать и разработать совершенно новое и уникальное мировоззрение для России в XXI веке, базируясь на исторических этапах. Мы должны идти дальше, не просто возвращаться к старому, а создавать новый синтез. С этих позиций и стоит оценивать Федеральную реформу Путина.

Еще с момента назначения Владимира Путина исполняющим обязанности премьера начинался иной этап в истории Российского государства. Давайте посмотрим на содержательную сторону тех событий, тех перемен, которые произошли за несколько лет до появления Путина. Мы перешли от коммунистической модели к демократической. Под этим знаком бурно развивались события с конца 80-х годов до конца 90-х годов. Но уже к середине правления Ельцина стало ясно, что прямое внедрение западных либеральных ценностей в России невозможно, оно наталкивается на глубинное сопротивление не просто какой-то оппозиции, а на базовые архетипы нашего национального уклада. Это стало понимать ельцинское окружение. Я тогда думал над тем, сам ли Борис Николаевич эволюционирует в этом ключе под воздействием объективных фактов, либо ему на смену придет тот человек, который не будет запятнан либеральными ошибками и реализует уже новый курс.

Новый курс назревал еще при Ельцине, началось привнесение в идеологию патриотически-державных ценностей. Однако при Ельцине полноценно сделать это не удалось. Но его преемник — Владимир Владимирович Путин воплотил в себе именно этот курс — на новое государственное строительство, на новое утверждение державной линии, на консолидацию всего российского общества в этом сложном историческом периоде, когда наши основные государственные ценности стояли под ударом. И по внутренним причинам, поскольку российское общество было расколото благодаря национальным конфликтам, сепаратизму, социальным кризисам, и под внешним давлением нашего геополитического соперника, воплощенного в Западе. Таким образом, путинский курс, его жесткая реакция на наглое выступление ваххабитов в Дагестане, захват чеченскими ваххабитами дагестанских территорий и, собственно говоря, Вторая чеченская кампания, плюс его федеральные реформы и вся его деятельность были направлены на усиление российской государственности. Это он декларировал, он это делал, и этот курс объективно соответствовал запросам того момента.

По большому счету это стало революцией сверху, которую мы пережили. Мы перешли от коммунизма к демократии, а затем, с приходом Путина, от западной, экстремистской, либерал-демократической, атлантистской модели к некоему патриотическому, евразийскому курсу. Это очень серьезный процесс, который затронул абсолютно всех. Речь идет о переделе мировоззрения, а это гораздо больше, чем передел собственности или властных полномочий. Речь идет о том, что мы меняем вехи. Это очень серьезный момент. Путин это декларировал, и Путин начал это осуществлять.

Стратегия собирания русских земель

Началом федеральной реформы, не эпизодом, а именно началом некоей стратегии можно считать политику Путина по отношению к Чечне. Во-первых, необходимо было подавить очаги сепаратизма в Российской Федерации. И они были связаны не только с Чечней и Дагестаном. В тот момент существовала колоссальная угроза для территориальной целостности нашего государства в связи с произволом местнических губернаторских систем. Сами губернаторы в значительной степени превратились в мелких царьков, установивших полукриминальные режимы, очень слабо связанные не только с законностью, но и с единством центра.

Во время ельцинского периода сложилась абсолютно отрицательная и негативная практика политической торговли регионов с центром: центр давит, ставит свои условия, губернаторы и регионы с ним торгуются. Плюс огромное количество лобби и влияний, Борису Николаевичу нашептывали представители тех или иных губернаторских групп — один день на одно ухо, другой день на другое. Поэтому никакой последовательной политики центра и регионов при Ельцине не было. Более того, усугублялись возможности государственного сепаратизма, нарушалось единое правовое административное управление Россией. И, по большому счету не только угроза национального сепаратизма была очень актуальна, но нарастала угроза просто распада страны. Если мы учтем геополитический фактор того, что Збигнев Бжезинский — крупнейший американский геополитик, и предполагал — распад России, соответственно, можно увидеть за этим действиями, за этим сценарием некое западное влияние. Я много работаю с материалами различных западных проектов, служб — закрытых и полузакрытых и могу с полной ответственностью сказать, что за произволом губернаторов в ельцинский период почти постоянно и повсеместно стоят определенные стратегии нашего геополитического противника. В той или иной степени, прямо или косвенно, через экономические, политические и другие структурные, промышленные и дипломатические рычаги. Чечня — это был пик того, как западные спецслужбы через Турцию, Саудовскую Аравию отрабатывали возможность распада России в наиболее экстремальной форме путем натравливания еретической псевдоисламской секты ваххабитов на русских. Этот вариант — один из вариантов распада. Продумывались и создавались структурные базы и для других моделей, в том числе по чисто региональному признаку. Путин бросил вызов всему этому процессу развала России, продолжив его своей федеральной реформой. Тут, мне кажется, совершенно однозначна ориентация, абсолютно ясная направленность всех его действий. Кстати, обратим внимание на его поддержку в создании союзного российско-белорусского государства, интеграцию в рамках СНГ стран таможенного союза.

Путин проводит последовательную политику собирания русских земель. Это — отнюдь не импровизации, это последовательный путь, продуманная, последовательная политика. Более того, я даже думаю, что здесь существует некоторый парадокс. Путин пошел гораздо дальше в деле державостроительства, чем та патриотическая оппозиция, которая критиковала его предшественника Ельцина. И здесь возникает интересный момент. Патриотическая оппозиция оказалась не способна встроиться в поддержку Президента, стать его опорой, и это противоречит их же собственным лозунгам. Так как никакой патриотический кандидат, на мой взгляд, не мог бы вести столь последовательную, радикально жесткую, и с другой стороны, очень грамотную политику по восстановлению государственности, чем Владимир Владимирович Путин. И это, безусловно, продукт последовательной, разумной, размеренной и, на мой взгляд, крайне верной линии продуманной стратегии. Федеральная реформа Путина — это реформа государственническая, державостроительная. Я eе поддерживаю на все сто процентов.

Безусловно, Путин был вынужден предпринять чрезвычайные меры. Он гасил пожар. Если в момент погашения пожара пожарные наступят в доме на хрустальный сервиз — ничего страшного, так как спасаются жизни людей, спасаются здания. Но в дальнейшем, хочу подчеркнуть, регионы должны получить определенную компенсацию за лишение их некоторых суверенных полномочий, якобы автономий и суверенностей, которые они смогли приобрести за время бесхозного управления государством эпохи Ельцина. И здесь вопрос не в том, что это репарации или выплаты, речь идет о том, что необходимо по-новому объяснить регионам, русскому народу, который живет в большинстве этих регионов, и одновременно другим российским этносам, почему, собственно говоря, они должны быть в составе единого государства.

Здесь нам приходит на помощь евразийская идея, которая отрицает предшествующие формы мобилизации России в единое государство. При царе, вспомним, как объяснялось: существует монархия, существует православие, существует народность, и вот эти три термина уваровской формулы[15] объясняли единство государства, единства народа и были высшим критерием. В советский период была идея об интернациональной дружбе народов, советское государство, социализм, и это было мотивацией сохранения народа в едином государстве. Сегодня оба эти принципа недейственны. Говорить о том, что мы должны находиться в едином государстве ради демократии — абсурдно, потому что наша демократия — очень неопределенная вещь, она еще до конца не сложилась. И уж практически никого из здравомыслящих людей этот термин не может мобилизовать на сознательное и волевое сохранение единства государства. Таким образом, мы должны продумать новую систему мотивации.

Концепция общеевразийской судьбы

Евразийская идеология, которую мы разрабатываем, это еще не законченный комплекс идей, это идея в движении. Это становящееся мировоззрение предполагает такую модель, которую кратко можно выразить как «концепция общеевразийской судьбы». Дело в том, что народы, которые живут на территории России, шире — на территории Евразии, — объединены неким очень трудно уловимым, но на самом деле общим цивилизационным настроем. Он особенно ярок, когда наши люди, граждане России, попадают на Запад. Я беседовал в Москве с очень крупным бизнесменом чеченского происхождения. И он мне рассказывал, что, попадая на Запад, даже в Турцию, которая должна быть близка чеченцам по целому ряду исторических причин, он чувствует себя русским, говорит на русском языке, осознает себя, азербайджанца, армянина, этнического славянина как своих братьев перед лицом иной цивилизации. Это принцип общего знаменателя перед лицом той цивилизации — западной, атлантистской, которая основана на совершенно иных принципах. Запад основан на принципе индивидуализма — это то, что объединяет все народы и все государства под знаком атлантизма, под знаком современного Запада. Евразийские общности, евразийские народы привыкли к той или иной форме общинности и коллективизма. Община у русских, община у мусульман — в любых формах речь идет о коллективном, открытом миру, природе и людям мировосприятии, независимо от того, исповедуют ли эти люди православие, ислам, буддизм или какие-то другие формы религии. И эти элементы традиционного общества, общинной психологи, единства географической цивилизационной судьбы при внимательном исследовании могут стать очень серьезной базой для новой государственной солидарности. Я подчеркиваю, что забывать об этом, особенно на следующем этапе, просто невозможно, поскольку никакой силой различные народы, даже различные регионы не удержать. Это не вопрос силы. И в этом отношении мы уже сейчас в федеральные, централизаторские, интеграционные реформы Владимира Путина должны стараться заложить эту мировоззренческую основу для того, чтобы люди осознали свое место в государстве как результат исторического выбора не только их самих, но и их предков. Мы должны углубиться в историю, разобраться и вычленить этот общий знаменатель. Евразийская модель, разработанная еще предшественниками-основателями евразийства в двадцатые годы — князем Трубецким, Савицким, Алексеевым, — дает для этого прекрасное основание.

Надо отчетливо понимать, что евразийство — это не продукт индивидуального творчества — например, моего. Это некая объективная тенденция. Понимает ли руководство страны или не понимает, мыслит ли оно в терминах евразийства и геополитики или не мыслит, тем не менее действия, направленные на укрепление нашей державности, прямо или косвенно, сознательно или бессознательно приведут наше руководство к евразийской геополитике. Я хочу подчеркнуть следующий момент. Владимир Владимирович Путин постоянно в своей речи использует аддиктив, прилагательное «геополитический», «геополитика», «геополитическое положение России». И если мы заглянем в учебник по геополитике, который я написал и который принят в большинстве вузов, в нем четко дается определение, что такое геополитика[16]. Путин произносит слово «геополитический», и следует его понимать так, как дает его интерпретацию мой учебник. Что он может еще иметь в виду, кроме этого — непонятно, поскольку я излагаю не свои взгляды, а моменты формирования дисциплины, то, каков ее понятийный арсенал и что значит термин «геополитический» объективно, когда он используется в политологической и профессиональной речи. В учебнике я даю ретроспективу этого.

Сейчас в высшем военном руководстве стало модой защищаться и писать книги по геополитике. Мы видели, как Путин присутствовал на защите диссертации у адмирала, который говорил об океанических геополитических пространствах России. Если президент окружен высшими военными чинами, которые просто валом защищают диссертации по геополитике, если он постоянно использует термин «геополитика», если он проводит объективные реформы в геополитическом, евразийском ключе, говорит об этом, делает, и вокруг все об этом говорят и делают, ну как же можно сказать, что все это получается случайно? На самом деле совершенно не случайно. Моя книга по геополитике продается в Администрации Президента много лет, по-моему, все уже ее прочли. Это вовсе не значит, что согласились, но, по крайней мере, учли эту евразийскую геополитическую позицию. И если мы видим, что наконец-то так оно все и происходит, вполне логично предположить, что совпадение это не совсем случайное.

Владимир Путин как человек судьбы

Стремительно уходит в небытие вся ельцинская политическая парадигма — и властная, и оппозиционная, и из политики, и из СМИ. Все силы, действовавшие вчера, в ближайшее время будут рассеяны, так как сама их конфигурация настроена на иную модель функционирования, более не действующую. В своих политологических оценках я обычно исхожу из того, что политика есть продолжение духа. Если дух грязен, то и политика грязна, если дух чист, то и политика чиста. У нас ложный образ политика как шоумена, болтуна или чиновника. Политика в России оторвана от идей, наши политики меняют идеологии как костюмы. Это исторически понятно, но такой подход обречен. Нам нужна политика идей и соответствующие политики. Я убежден, что в политику должны приходить люди нового типа. Это не просто, и есть огромная инерция сопротивления. Есть также и технологии. Я преподавал курс «Философии политики»[17], знаком с технологиями этого процесса. Строго говоря, я занимаюсь политикой в той или иной форме с начала 80-х, то есть я один из старейших российских политиков. Однако лишь сегодня я дозрел до того, чтобы взять на себя ответственность персонально. Ранее я полагал, что моя роль ограничивается генерированием политических идей. Но как оказалось, уже через шаг они извращаются до неузнаваемости. Опыт почти 30 лет в российской политике заставил меня наконец выступить в роли лидера с опорой на большое количество убежденных соратников и последователей, которые делегировали мне свое доверие.

Революционный потенциал Владимира Путина

Следующим президентом России я вижу Владимира Владимировича Путина, человека судьбы. Не знаю, что придет на смену стремительно ветшающей политической модели, но что-то прийти должно. Я думаю, что мы недооцениваем революционного потенциала Владимира Владимировича. Не как личности, но как исторической фигуры, предопределенной местом и временем. Он был назначен исполняющим обязанности Президента России в день, указанный Нострадамусом как момент прихода «великого короля Ужаса». Путин — это знак. Причем извлечение этого знака из его политико-психологической конкретики — дело тончайшей теургической операции. К ней — к такой операции — не готовы и не способны ни его оппоненты, ни его союзники, ни его сторонники. Я думаю, что Путин носит в душе нечто очень серьезное и очень странное.

Мой покойный друг, великий французский писатель Жан Парвулеско, написал визионерскую книгу «Путин и евразийская империя»[18], в которой прямым текстом пишет о том, что «Владимир Путин — это человек судьбы». В последней части есть его интервью со мной, где я сформулировал проблему так: «Политическая битва за Путина есть битва за смысл истории» — «La lutte politique pour Vladimire Poutine c'est la lutte pour le sens de l'histoire». Но все это — по ту сторону ельцинизма, по ту сторону… Перешагнуть смогут не все. И время потребует новых людей, новых политических органов и новых изданий.

В какой-то момент у части населения России начало складываться впечатление, что мы движемся в сторону «либеральной диктатуры», когда сталинскими методами будут внедряться грефовские реформы. Все либеральное плохо. Диктатура — тоже. Сталинские методы требуют соответствующей мобилизационной идеологии. В случае либерализма этого не достичь. Опасения напрасны. Я думаю, что это временное явление, и весь либеральный курс будет постепенно свернут. Не стоит паниковать раньше времени. Лучше усиливать и делать необратимой державную линию российского руководства. Вместе с тем пока геополитика в России — это дозревающий плод. То, что на поверхности, за редким исключением, больше напоминает плачевные результаты аборта. В думе прежних созывов действовал перманентный балаган в виде комитета по геополитике, где над дискредитацией этой дисциплины трудились одичалые ЛДПРовские кадры. Именно какие-то депутатские отбросы, которым не нашлось места в серьезных комитетах, сбились в свое время в думскую комиссию по геополитике. Состояние геополитики неудовлетворительно, так как вместо серьезной научной работы, исследования первоисточников, переводов и т. д. все предпочитают грубо списывать из моих учебников и статей огромные куски, чаще всего без ссылок, и разбавлять их собственным «оригинальным» бредом. Наибольшее количество базовых текстов перевели и опубликовали мы в хрестоматийном разделе моего же учебника «Основы геополитики». Я надеюсь, что этот вал думских и недумских плагиаторов пройдет и в нашей стране сложится нормальная полноценная квалифицированная школа, фундамент которой я заложил. Но для этого должно пройти время.