Путин против Путина. Бывший будущий президент

Следующее условие — Россия должна быть признана страной с рыночной экономикой и демократической страной. Должны быть прекращены дискриминационные меры против российской экономики, российские товары должны быть допущены на рынки стран, которые хотят от нее союзнических действий. В том числе российский ВПК должен получить свободу действий на рынках вооружений стран НАТО. Этого тоже не произойдет никогда. Легитимация России как равноправного партнера стран Запада неприемлема для реальной американской политики, про ВПК я вообще не говорю. И люди, которые выдвигают этот тезис, прекрасно осознают, что они требуют невозможного. Вернее, не так: этого если и можно было бы добиться, то только силовыми методами, а не торгом, да еще с позиции слабого и обделенного. С сильным-то не церемонились, а со слабым — подавно. И этот пункт не сбудется ни при каких условиях. На словах республиканцы могут сказать по секрету, что ПРО нацелена не против России, так как «Россия — это эвфемизм», но против Китая. Однако на самом деле ПРО делается против остатков ядерного оружия в России и против возможности ядерного возрождения Евразии. Американцами интересы геополитического противника никогда не учитываются.

Третье условие. США должны отказаться от политики сдерживания России в зоне ее жизненных интересов — соседних странах. Это может быть предметом компромисса и договора, но эти соседние страны, входя в зону жизненных интересов России, становятся элементами Евразийского блока. Они не могут войти в эту зону под атлантическим соусом. Зона жизненных интересов России ограничена только зоной жизненных интересов США. Поэтому либо это будет какой-то кратковременной эфемерной инсценировкой, либо этого просто не будет.

И, наконец, — оценка политики России в Чечне должна быть пересмотрена с учетом того, что главной противостоявшей нам военной силой на Кавказе было ответвление мировой террористической коалиции. Ниже «Гражданский форум» фактически перечеркивает это требование: «Россия не заинтересована ни в каком карт-бланше в Чечне» и далее в том же духе. В итоге вся схоластика «Гражданского форума», ставящая невыполнимые в реал-политике задачи, была ориентирована на прямую дискредитацию Владимира Путина. Так как эти тезисы созданы не фантастами, а эффективными рассудочными циниками, то вопрос о заблуждении или гуманитаризме, что могло бы объяснить некоторые раннегорбачевские иллюзии, отпадает. Значит, ситуация была выстроена таким образом, чтобы в довольно скором времени свалить Путина.

Путин против «сестер»

События в «Норд-Осте» стали очередным, на уровне с терактами 11 сентября 2001 года, серьезным, историческим испытанием для Владимира Путина. 22 октября 2002 года террористы, захватившие заложников, поставили под вопрос судьбы России, политического режима, Владимира Путина. Двое суток судьба Российского государства была под вопросом. Это был не просто теракт, это была настоящая попытка государственного переворота. Но уже не идеологического, как с «Гражданским форумом», но реального, «горячего», жесткого. В тот момент авторитет Путина был основан на его политической и силовой реакции на теракты в Москве и действия боевиков в Дагестане в 1999 году. Россияне признали и выбрали Путина именно за модель его поведения в той ситуации и именно на этом был основан национальный консенсус его легитимности. Своим ответом на вызов чеченских сепаратистов Путин обозначил новую «повестку дня» российской политики после Ельцина. Эта повестка кратко была такова: «Самоценность, целостность государства Российского под сомнение ставится не должна». Путин закрепил этот тезис первыми шагами своего президентства. Все общество — интеллигенция, СМИ, чеченцы, Татарстан, губернаторы, думцы — были вынуждены с этим согласиться.

Однако в дальнейшем Владимир Путин после первых радикальных шагов введения федеральных округов, реформы Совета Федерации и высылки, а также «равноудаления» геополитических интриганов-олигархов — не подтверждал активными действиями свои ранние начинания. Из-за этого у всех игроков политического процесса создалась иллюзия отката к периоду позднего ельцинизма, особенно когда откат от намеченных государственнических реформ сопровождался геополитическими уступками в пользу США, что особенно проявилось после 11 сентября 2001 года. Казалось, путинские реформы захлебнулись.

Видимо, определенным силам мировой геополитики, а также внутрироссийской потенциальной оппозиции — в лице сепаратистов, исламистов, некоторых олигархов и т. д. — представилось, что наступил удобный момент для серьезной дестабилизации путинской России. Они решились бросить Путину и в его лице России вызов, которым и стали трагические события на Дубровке. Вместе с тем очевидно, что в теракте были заинтересованы кто угодно, только не сами чеченцы. На тот момент чеченцы приняли путинские правила игры. Чеченская диаспора и ее авторитеты пошли на активное — практически поголовное — сотрудничество с властями и силовиками; Северная Чечня полностью признала федеральную легитимность, и даже большинство полевых командиров так или иначе приспособились к определенному — подчас парадоксальному — симбиозу с российскими военными. На повестке дня стояло политическое решение чеченской проблемы, которое в целом устраивало всех чеченцев. Теракт одним махом перечеркнул все это. Отныне чеченцы еще не скоро, даже чисто теоретически, смогут претендовать на статус «политического субъекта». У них как у народа больше нет прав. Остаются права граждан. Но политически чеченцев как этноса больше нет. На неопределенный срок.

Что же касается ислама, то силы, бросившие вызов Владимиру Путину и России, не могут также проистекать напрямую из территорий ислама. Ислам как цивилизация в определенных аспектах очень слаб, и для реализации своих стратегических геополитических интересов ему жизненно необходимы партнеры — Россия, Европа, азиатские страны, другие потенциальные участники многополярного устройства. Исламизм, исламский радикализм — ваххабизм, Аль-Каида — действуют против интересов мусульман, против уммы, во имя идеалов собственной еретической секты — так называемый «чистый ислам», который смело можно назвать исламским протестантизмом — и на руку атлантистской однополярной геополитики. Поэтому исламистские террористы выполняют миссию не мусульман, а их противников, отстаивая интересы тех, против кого якобы направлена их борьба. Исламисты и их структуры — всевозможные «интернационалы» и «исламские комитеты» — должны быть стерты с лица земли. Это в интересах не только человечества, но и самих мусульман. Эти силы, напав на Москву, действовали против интересов ислама.

На Западе — и особенно в США — мнения о режиме Путина и его геополитическом значении разделились. Часть стратегов считала, что Путин приемлем для Запада и его лояльность США достаточна. Другая часть — Бжезинский, Волфовиц и т. д. — была убеждена, что Путин лишь отвоевывает хитростью для России передышку, и она скоро воспрянет. Эта вторая часть — с опорой на некоторые антипутинские круги бывших и настоящих россиян — решила цинично протестировать реальный статус системы Путина, которая, по некоторым внешним признакам, стала давать брешь за брешью. «Норд-Ост» стал своего рода reality check, таким же, каким спустя шесть лет стало нападение в августе 2008 года Грузии на Южную Осетию.

Очевидно, что теракт на Дубровке был организован с подачи этих геополитических сил. Исламисты-чеченцы — кстати, Мовсар Бараев был выкормышем именно исламиста Хаттаба и его помощника, которые были, как сегодня общепризнано, кадровыми сотрудниками ЦРУ — играли на руку совсем иным заказчикам. Каналы показывали «сестер», по-арабски, совершенно не по-чеченски завернутых в черную ткань, оставлявшую лишь прорезь для глаз. Позже выяснилось, что опорной инфраструктурой террористов в Москве оказалась совсем не чеченская диаспора. Когда террористы осуществили первый этап своего плана, многие вещи стали очевидными. Снова, как при позднем Ельцине, всплыли так называемые «демократические» политики: Хакамада, Немцов, Явлинский, Кобзон, даже пожилой Примаков, которого остаточные СМИ изгнанных олигархов с помощью террористов попытались реанимировать. Снова раздались забытые лозунги правозащитников — «Нет войне в Чечне». Если бы эта кампания достигла определенного уровня и Путин еще немного поколебался бы, его политическая легитимность была бы окончательно потеряна и мы бы оказались в совершенно иной стране. В этом и заключался коварный замысел: нерешительный в самом главном вопросе Путин — больше не Путин, а Россия — снова, как при Ельцине, — больше не Россия. На это и делалась ставка.

Серьезность вызова дополнялась и еще одним обстоятельством — если бы в результате штурма погибли все заложники, что было более чем вероятно, то Путину пришлось бы подтверждать свою правоту такими мерами, на которые он психологически был не готов. Кроме того, это могло вызвать неконтролируемую волну стихийного национального гнева, межэтнические трения, что поставило бы страну на грань гражданской войны. Организаторы теракта все рассчитали точно: с таким вызовом путинская система, не способная решить куда более простые задачи в благоприятных условиях и буксующая почти на ровном месте целых три года, не могла бы справиться. Владимир Путин должен был бы подтвердить свой радикальный выбор серией столь серьезных политических мер, что было бы критическим для страны и народа. Оставалось одно решение — узкие врата, решение в духе Симплигад.

Во время «Норд-Оста» — Путина, политический строй и Россию в целом спасли спецслужбисты. В этот раз силовики решили почти неразрешимое уравнение. Несколько секунд промедления — и число жертв изменилось бы в десятки раз, однако на кону было нечто большее. В руках чекистов была Россия. Они ее не потеряли. Они спасли Президента, спасли страну, спасли нас с вами. 26 октября 2002 года были спасены не только 700 заложников — была спасена Россия. После этого Владимиру Путину оставалось лишь закрепить свою тяжелую драматическую победу. Он оказался «тем, что надо». Он оправдал веру тех, кто в него поверил. Он встал стеной на пути тех, кто решили, — из-за его колебаний — что из него можно вить веревки и все вернуть на прежние позиции. Как оказалось, нельзя. Тогда мы победили. Это было непросто. Это было оплачено дорогой ценой. Но это так. Погибшие люди — не отравленный скот. Они пали за Родину, за страну. Ведь каждый русский, каждый россиянин уже на войне — нас мало кто любит вокруг, и уж точно никто не жалеет. И мы должны быть готовы в любой момент заплатить за то, что наша страна — Россия, что наш язык — русский, что мы — граждане великого Отечества. За величие, достоинство, гордость и свободу всегда надо платить. Пощады нам не будет. Мы должны быть милосердны, но только поставив сапог на грудь поверженного врага. Не раньше того. Не раньше. В «Норд-Осте» президент Путин взял на себя новый аккорд ответственности перед нацией. Она ему верила, и не зря, что он и продемонстрировал. Но после этого от него ждали дальнейших действий. Руки у президента были развязаны, мандат доверия — возобновлен. «Да, он способен нас защитить, он способен сказать жесткое “нет” врагам», — про себя или вслух думали россияне от Камчатки до Калининграда. Он развеял сгущавшиеся сомнения.

В дни трагических событий на Дубровке адекватными российскими каналами, помогавшими Владимиру Путину, народу, силовикам, показали себя «Первый канал» и «Россия». Они с честью выдержали испытания. Это — действительно национальные СМИ. Странно повело себя ТВЦ. Показалось, будто тогдашний московский мэр Лужков только и ждал, что Кремль оступится, чтобы вновь заиграть свою сомнительную мелодию. НТВ продемонстрировало, что не способно изгнать до конца хмель фрондирующего псевдогуманистического цинизма. В целом СМИ вели себя адекватно, хотя ряд элементов вопиющим образом выходил за рамки национальных стандартов политкорректности. Нити, ведущие к русофобскому лобби, неизменно играющему на понижение статуса России и ее властей, сохранились и до сих пор. Поведение нынешних медиаактивистов, в основном перебравшихся в Интернет, не слишком далеко ушло от прямого пособничества террористам. Их исправит только нервно-паралитический газ. Однако в целом можно сделать вывод о том, как же далеко мы ушли с Путиным от страшных ельцинских времен. До 1999 года террористы давали бы свои пресс-конференции по всем российским каналам, общались бы с «Касьяновым» и «Путиным» по телефону, расстреливали перед облизывающимся «Киселевым» заложников…

«Норд-Ост» стал испытанием Путина еще и в том, что в очередной раз продемонстрировал: вопрос Северного Кавказа и безопасности в целом уперся не в силовые возможности и не в международное сообщество. Он уперся в коррумпированность политического класса — в том числе и военного. Решить эту тему невозможно без реальной и содержательной кадровой революции. Сегодня она не просто возможна, она неизбежна. Владимир Путин обязан придать реальное содержание тому, что он начал. Мы ждем от него, чтобы он продолжал быть самим собой, чтобы он стал наконец самим собой. И мы всем сердцем его в этом поддержим.

Искушение пустотой

Помимо «горячих» внешних и внутренних вызовов и чрезвычайных ситуаций Путину пришлось столкнуться и с вызовом «мирного времени», с мировоззренческим вызовом повседневности. Внутренняя политика России в какой-то момент оказалась на перепутье. С одной стороны, в партийной и парламентской жизни была достигнута предельная ясность: все в руках пропрезидентской «Единой России», которая, в свою очередь, в руках самого Путина. Либеральная, национал-патриотическая и коммунистическая фронда настолько маргинализирована и рассеяна, что никакой угрозы ни для кого не представляет. В обществе все признаки политического консенсуса. Путинская Россия спокойна, сосредоточенна, умиротворёны, управляема. Надо признать, что в таком политическом «замирении» огромную роль сыграли технологии. Пользуясь тем, что российская партийно-политическая жизнь в 90-е была сама по себе искусственной, «театральной», «манипулятивной», кремлевские политтехнологи, — в первую очередь Владислав Сурков — вышибли «клин клином» и довели «балаганный» и «разводочный» характер до абсурда: шоу победило шоу. Иными словами, прямое отсутствие политики — в партийном воплощении — победило «видимость политики», ее суррогат, ее дубль. В политической жизни России остался один политический гигант — «Гулливер» Путин[7] вместе со своей верной «тенью» в лице «Единой России», и несколько второстепенных жестко манипулируемых партийных шоу-проектов — для «демократии».

Деполитизация стала основой «новой политики», и в этом есть много положительного. Откровенно говоря, России сейчас, действительно, не до политики: возня тщеславных и ограниченных себялюбцев — «лидеров», вялых полупенсионных организаций маргиналов-неудачников, игры в партийные шашки лоббистов-олигархов друг с другом и с административным аппаратом — все это никак не затрагивает ни населения, ни реальных проблем, ни конкретных идей и стратегий. Показательно, что у российских партий нет даже намека на последовательную философию политики, повсюду — случайный конгломерат разрозненных популистских лозунгов. Ни у одной из партий нет ни идеологических журналов, ни институтов, ни внятных экспертных центров, ни интеллектуальных фондов. Позитивная сторона деполитизации делает главным и почти единственным политическим субъектом самого Путина, дает ему необъятный мандат политической свободы. То, что ему ничто не мешает, само по себе замечательно: Путин отныне фокус российской политической жизни, полюс ожиданий, надежд и чаяний. Деполитизиация дошла сегодня до своей критической черты, где Путин вполне может сказать, перефразируя Людовика XIV: «политика — это я». Но тут обнаруживается второй аспект проблемы: «если Путин и есть политика, то каково политическое содержание самого Путина?» Конечно, большинство россиян угадывают Путина, интуитивно расшифровывают — даже не столько его слова, сколько его молчание. Микрожесты, мимика, движения, интонации Путина, безусловно, само по себе уже «политический курс», в основных чертах понятный и принятый населением. Путин за Россию, Путин не Ельцин, Путин против олигархов, Путин за повышение ВВП, Путин против безобразий, терроризма и экстремизма, Путин за модернизацию, Путин независим и самостоятелен, Путин силен, отчасти жесток, отчасти терпелив. Это вполне годится на роль политической повестки дня. Это и есть наша политическая повестка дня, но отныне она — по самой логике развития социальных процессов — должна быть переведена из подразумевания в ясные отчетливые формулировки, из намеков — в утверждения, из настроения — в идеологию, из поползновений — в стратегию, из пожеланий — в план. А это требует нового курса.

Демонтаж того, что подлежало сносу, завершен. И на том предыдущем этапе, наверное, действительно, тактически было правильно сообщать нации о второй — позитивной — половине программы лишь намеками. Это деморализовало противников, путало планы тех сил, которые, консолидировавшись, причинили бы серьезные неприятности, если бы Путин провозгласил заранее, что он хочет получить в конечном итоге. Но теперь ситуация существенно, качественно, глубинно изменилась. То, что было достижением предшествующего этапа — деполитизация — в свою очередь, становится угрозой, препятствием, вызовом. Годы эффективной ставки на «технологии» создали в управлении страной определенную инерцию, стали «традицией». И определенным политическим игрокам путинской команды, которые были оптимальны, эффективны ранее, трудно остановиться, перестроиться. А значит, и на самого Владимира Владимировича будет оказываться определенное влияние: раз система намеков и технологий так эффективно сработала ранее, давайте сохраним этот же стиль, давайте создадим новые искусственные политические проекты, блоки и партии, раздадим карты, а потом снова их успешно разложим на составляющие и спутаем. Это искушение пустотой, бессодержательностью. Искушение аполитичностью, отсутствием политики.

Ряд знаковых назначений последних лет на вершине российской власти показывает, что этот сценарий — замораживания деполитизации — вполне реалистичен. Технологическое манипулирование демократией, обоснованное ранее, сейчас может остаться основной стратегией и задержать, а то и вовсе отменить содержательное наполнение российской политической жизни новым — качественным, путинским, державным смыслом. Иными словами, главный субъект российской политики — Владимир Владимирович Путин сегодня стоит перед дилеммой: строить ли на пустом месте новую смысловую политическую конструкцию, делегировать ли, в первую очередь — своим сторонникам из «Единой России», Правительства, Парламента и Совета Федерации мандат на выработку органичной, последовательной идеологии, национальной стратегии, актуальной политической философии или оставить все как есть; законсервировать статус-кво, дергать за ниточки послушных и бессубъектных марионеток, от которых ничего, по сути, не зависит. Этот выбор не очевиден и в любом случае сопряжен с риском. Если Путин решится на строительство содержательной политики, идеологическое оформление полноценной стратегии, он инвестирует свой личный капитал в политическую систему, которая в перспективе сможет жить и развиваться независимо от него. В этом случае Путин делится той концентрацией политической субъектности, которая накоплена им, с другими. Причем не только со своими последователями, но и с возможной оппозицией, которая получает идеологическую легитимацию, содержательность и возможность полноценного идейного и политического диалога. Риск для Путина — очевиден, но такова цена за место в истории, за создание чего-то большего, нежели отдельная личность и даже ее самая головокружительная карьера.

Но может быть избран и второй путь — «консервации пустоты». Режим деполитизации сохраняется, политические силы и партии остаются номинальными и управляемыми, технологии имитируют политику, оппозицию, продолжая подменять реальность спектаклем, проявления общественных, экономических интересов, борьбу идей — нервным шоу, демократию — отталкивающей имитацией. Это не менее рискованно для Путина, так как в итоге разочарует и его сторонников, и мыслящий класс, и — при возможных социально-экономических трудностях — широкие слои населения. Уже сегодня бессодержательность СМИ, партийной и парламентской политики, неясность и непоследовательность экономико-социального курса вызывают растущее раздражение, которое гасится только агрессивными манипуляциями кремлевских технологов. Эта проблема будет нарастать, и не исключено, что сама «пустота» станет для Путина источником серьезной политической угрозы. В любом случае специфика современной ситуации такова, что область рождения и созревания политической философии, национальной стратегии, новой государственной идеологии еще некоторое время будет находиться вне прямой партийной политики. В сложившейся системе резко возрастает роль, статус и значение общественных движений и организаций, которые — в силу их формальной отделенности от политических (манипуляционных) процессов — пользуются свободой от навязчивого контроля «управляемой демократии». Реальная политика в России должна органически состояться, вызреть и укрепиться в мыслящем сегменте реального общества; именно там, видимо, начнутся процессы выработки содержания, тогда как на поверхности в лучах политической рампы еще какое-то время будут по-прежнему кувыркаться веселые клоуны или невеселые неуклюжие дрессированные животные. Путину предстоит найти ход к континенту политических смыслов, к тайной стихии содержания. Это, безусловно, его проблемы, но это и наши с вами проблемы. Ведь он — это мы, а мы — это он. Свято же место пусто не бывает.

Путин и пустота

От консервации пустоты Путину на душе грустно. Он редко смеется, улыбается только ртом, глаза остаются встревоженными и напряженными. Он явно что-то подозревает. Что-то движется против него, ползет, извивается, прячется… Все время ощущение какого-то тайного сырого неприятного присутствия. Но как только рука Путина пытается его схватить, зафиксировать, оно ускользает от него, и снова нападает чувство тревоги.

«Только чайки кричат, одиноко кричат…»[8]

За первый восьмилетний президентский цикл Владимир Путин демонтировал ельцинскую политическую систему. До основания. Не трансформировал, не преобразил, а развинтил. Он делал это последовательно и тихо, со спокойно-тревожным блеском в грустных санкт-петербургских глазах, где плавают серые волны холодной Невы и там и здесь мелькают серые вспышки чаек над мелкой рябью. Накануне выборов Президента Путин смотрит на политическую карту России — плод своих усилий и что-то думает. Что? Никто не поймет до конца этого сдержанного человека, он умеет скрывать эмоции и мысли ото всех. Он смотрит вокруг себя — на партии, экономические кланы, конкурентов, сподвижников и не видит никого. Он сломил все формы фронды, распутал все интриги и узлы оппозиции, приморозил к полу то, что двигалось в подозрительном для него направлении. И везде он достиг успеха. Изгнаны и посажены бунтовщики-олигархи, высмеян, смят и расстроен национал-патриотический лагерь, с которым билась и забавлялась власть при Ельцине, по струнке движутся губернаторы и члены Совета Федерации, всесильный мастер политических сновидений Александр Волошин «исчез в неизвестном направлении», туда же отправился ельцинский переговорщик Касьянов — отставлен вместе с кабинетом…. А за ними и все остальные ельцинские кадры по списку. Почти все. Из думы же без вести пропали СПС и «Яблоко», удрученные победой патриоты из четырех смирных партий, слившихся в единый серый комок, тихо замерли на скамейках, злобно озираясь покорным взглядом в никуда. Ничего, совсем ничего.

Путин один на один с ничто. Нет соперников, конкурентов, врагов, оппонентов. Вокруг пустота. Она-то и есть главный враг, субъект диалога, соперник и оппонент. Путину предстоит сразиться с пустотой. Но эта серая, тягучая пустота живет, копит в своей вакуумной утробе злорадный смех, ядовитый укус. Она растворяет Путина, давит на уши, приходит в полночь, скребется изнутри. Победив всех, Путину осталось справиться только с ней, с ее величеством пустотой, и, даст Бог, мы — страна, народ, общество — тронемся с мертвой точки, из нулевого цикла, в который сбросила нас катастрофа перестройки и реформ.

Новый год без политиков и «голубых»

То, что в российской политике накануне переизбрания Путина на второй срок все изменилось, легко и наглядно было показано в новогоднем эфире. Кроме переодетого матросом Жириновского, который старательно и аккуратно исполнил легкий рэп, на российских каналах полностью отсутствовали политики. Впервые за последние десятилетия, ведь раньше вместе с певцами, клоунами и юмористами, подвыпившими телеведущими и лучезарными спортсменками, всю новогоднюю ночь кувыркались в бенгальских огнях и искрах шампанского немцовы и хакамады, шандыбины и явлинские, кириенки и чубайсы. Политики были частью шоу-жизни нашего народа, они вплетались в медиапланы наступающего года и по объему их новогоднего мелькания политологи строили прогнозы: «акции Явлинского упали», а «Хакамаду с Надеждиным будут раскручивать», «Райкову ничего не светит», а вот «Жириновский снова в фаворе у власти». В ту новогоднюю ночь удивленные политологи впервые сухо пометили в блокнотах: ничего не было, одни юмористы и жалкий голосок девушек из «ВИА ГРЫ». Никакой политики теперь не будет. Вернее, будет, но в другом статусе. Путин спроецировал свой индивидуальный сценарий года на чутких составителей новогодних эфиров — во всех монтажках после обнародования результатов выборов 7 декабря 2003 года безжалостно затирали заранее заготовленных немцовых и хакамад с бубнами и маракасами… Их игривые песенки победы выглядели бы кощунством. А вместе с ними стерли и всех остальных. Это знак. Прощайте примелькавшиеся и такие знакомые россиянам рожицы… То, что вы хотели нам сказать, отныне будут сообщать Задорнов, Петросян и Киркоров. В лучшем случае «Ночные снайперы». Самый удачный теленовый год тогда, кажется, прошел на «Рен-ТВ». Самый путинский. Название говорило обо всем. Начинается исход голубых из телевидения. «Голубой» огонек — это не по-путински. Хотя выдержать чистоту «неголубизны» не удалось и на «Рен-ТВ», но все же пропорция мордатых полунонконформных гетеросексуалов и нормальных теток в прозрачных пеньюарах была внушительной. Шнур был хорош, он явно символизировал «питерских чекистов».

Год Сурка

Мы, политологи, знаем имена тех, кто привел Путина к пустоте. Самая большая заслуга в этом принадлежит Владиславу Суркову, заместителю главы Администрации Президента. Его по праву можно назвать не только «человеком года», но и всей путинской первой восьмилетки. Сурков знал ельцинскую систему до мелочей, как самый высококлассный программист знает устройство операционной системы. Ему ничего не стоило запустить новую программу или вбросить смертоносный вирус в партию или иную политическую организацию. Как никто другой, Сурков, когда-то женатый на владелице салона кукол, осознавал инструментальный характер политического театра Ельцина. Сурков был активным игроком политических разводок еще тогда, когда могущественные олигархи устраивали между собой национальные войны, швыряя друг в друга телеканалы, политические партии, целые отрасли промышленности под носом у осоловелого, бессмысленно тиранического Ельцина. Владислав Юрьевич работал в ЮКОСе, в «Альфа-банке», в Думе, в области пиара и ТВ (с Гусинским и Эрнстом). Сурков, видимо, лучше всех остальных технологов того времени понял, как сопрягаются между собой олигархи, телеканалы, звучные лозунги, политические партии, думские фракции, областные интересы и т. д. Политическая Россия была для него как освоенный «кубик Рубика», он легко мог собрать его, и при необходимости тут же спутать разноцветные шашечки.

Сурков поднялся именно при Путине, как «спец», стремительно схвативший заказ нового начальства. Патронируемый Волошиным Сурков был наиболее действенным — главным — модулем в создании «управляемой демократии». Пришедшие вместе с Путиным «питерские патриоты» и «силовики» уступали Суркову в главном: в понимании основных приводных ремней российской политической операционной системы. Сурков понял (в общем-то, все это поняли), что Путин явно стремился с самого начала сократить количество центров власти в России, проредить игроков, и с энтузиазмом взялся за это. По сути Сурков принялся сдавать своих — олигархов, региональных баронов, телемагнатов и, наконец, демократические партии, то есть те структуры, которые доминировали в ельцинской системе и которые на разных этапах входили с Путиным в противоречие. Путин взял курс на борьбу с другими игроками, которых он переместил в лагерь «противников», но исполнил эту борьбу застенчивый и улыбчивый политтехнолог Владислав Сурков.

Суркову, в отличие от «питерских», у которых все постоянно падало из рук, на удивление удавалось все. Как в фильме «День сурка», Владислав Юрьевич по многу раз одним и тем же остроумным приемом обводил вокруг пальца партию за партией, олигарха за олигархом, губернатора за губернатором, политика за политиком, и всякий раз цикл начинался заново. Так мог действовать только тот, кто был абсолютно уверен в механистичности всей российской политической системы, в ее полной искусственности и неорганичности. По многу раз повторяя систему обещаний и невыполнений в отношении всех основных политических игроков, строго и эффективно исполняя при этом указания Путина, Сурков разогрел политический механизм до такой степени, что произошло короткое замыкание. Посадка главы ЮКОСа, непрохождение в думу либералов, смена незыблемых президентов Рахимова и Шаймиева и даже самого Лужкова — за всем этим напрямую стоял именно Сурков. На сегодня заказ выполнен, поле расчищено, игроков в российской политике больше нет. Грустный Путин с редкими чайками в глазах смотрит в окружающую его тьму. Прошлый год, как и позапрошлый, как и позапозапрошлый, был очередным годом Сурка.

Бойкот и его срыв

Перед глазами до сих пор стоит картина: вчерашние игроки, павшие жертвой путинской стратегии, в декабре 2003 года судорожно пытающиеся предпринять хоть что-то перед президентскими выборами. Скорее всего, вдыхающий сырость Темзы опальный олигарх, как самый быстро соображающий, первым предложил: раз Путин низвел всех оппонентов до микроскопического размера и сопротивляться этому далее бессмысленно, давайте оставим его наедине с самим собой, предоставим его пустоте, а сами сосредоточим усилия на его «демонизации» в глазах Запада, Так Березовский (кто же еще) тогда решил использовать пустоту против Путина. А значит, прав был Президент, тревожно всматриваясь в нее. Пустота может кусаться. В результате в далеком декабре 2003 года в среде поверженных олигархов, либералов и других фрондеров родился план бойкота. Смысл состоял в следующем: «Яблоко», СПС и КПРФ не выдвигают своих кандидатов в президенты и тем самым Путин будет вынужден конкурировать с шутовской фигурой Жириновского и с еще более невразумительными маргиналами. Если нашему народу такой сценарий был бы безразличен — безальтернативность Путина понята и принята всеми как данность, то для Запада это был бы действительно серьезный аргумент, чтобы сдвинуть Путина в разряд «правителей оси зла» — таких как Ким Чен Ир, Лукашенко, Ахмадинежад и т. д. Этот проект мог стать началом довольно серьезной антироссийской кампании.

И снова на решение этой проблемы был брошен Владислав Юрьевич. Результаты его невидимой работы мгновенно дали о себе знать: пустота была экстренно задрапирована. Для начала Сурков обошел угрозу бойкота со стороны КПРФ угрозой выдвижения Глазьева и давлением через подчиненных Кремлю Семигина — Купцова. Компромиссный вариант выдвижения Харитонова устроил всех: Зюганов оправдался перед олигархическими спонсорами, а крупная оппозиционная партия согласилась на участие в президентских выборах — тем самым легитимизировав их. Дальше — больше: шутовской имидж Жириновского в сочетании с Путиным был бы довольно скандальным, особенно на фоне подскочившей популярности ЛДПР. И здесь проблема решается выдвижением от крупной парламентской партии невразумительного персонажа из охраны, который будет присутствовать и участвовать, но предельно дисциплинированно и безмолвно. И, наконец, последняя точка в легитимации выборов — вброс в них Хакамады. Этим была пробита брешь в позиции наиболее стойко придерживавшихся изначального сценария бойкота либералов.

В диске питерского композитора Алексея Вишни «Полит. техно», выпущенного под Новый год (говорят при продюсировании Суркова), в эффектной техно-композиции, сделанной в виде ремикса из слов Ирины Хакамады, детский мультипликационный голос произносит в качестве рефрена: «Все ясно, тетя — бяка». И далее голосом диктора Кириллова — «Наступает…», и снова — «бяка, бяка, бяка!» Явно это было зашифрованное послание о том, что планировал сделать с Хакамадой искусный оператор с пустотой. Год Сурка продолжился. Единственное, что несколько оживляло эту малопривлекательную механику вуалирования пустоты президентских выборов, это фактор Глазьева.

Глазьев и пустота?

Глазьев и блок «Родина» — это, несомненно, политический артефакт. Хотя сам по себе Сергей Юрьевич представлял на тот момент фигуру «политического ботаника», ему все же был присущ дух карьеризма — классическое для лимитчика-студента умение выбрать правильный брак, чтобы остаться в Москве (Глазьев — зять академика Львова), живость попадания в перспективные политические инициативы — будь то правительство Гайдара, команда Строева, блок Лебедя или фракция КПРФ. Не имея ясных идей и организационных способностей, Глазьеву хорошо давалось искусство проехаться на каких-то структурах и без сожаления вовремя с них спрыгнуть. Так было с правительством Гайдара, с Демократической партией России, с Советом Федерации, с КПРФ, с КРО. Глазьев по жизни мигает, но всегда в свою пользу. В этом он не одинок. Переломным моментом его политического бытия были выборы губернатора Красноярского края в 2002 году, когда он с опорой на КПРФ получил третье место и общенациональную раскрутку.

Смысл Глазьева был в том, что огромные массы россиян симпатизируют патриотизму, помноженному на социализм, но при этом полностью разочарованы в бородавчатом Зюганове, который угрюмо обманывает ожидания этого сектора из года в год без всяких перспектив. Глазьев был воспринят этой огромной социал-националистической массой как надежда. Не потому, что Глазьев какой-то особенный, истинный или хороший, но потому, что Зюганов чересчур заурядный, фальшивый и никуда не годный. Так появился Глазьев. И Сурков тут же обратил на него внимание. Отличный кадр для новых разводок. Он продолжит нам «день Сурка» на многая лета. Так думал Сурков, задумчиво перебирая аккорды. Сурков слепил «блок Глазьева», который в девичестве назывался по-гельмановски «Товарищ» (Марат Гельман — в то время помощник Суркова по пиару на ТВ в общем, и на «Первом канале» в частности), но потом — с приходом Рогозина, которого Сурков делегировал для контроля над Глазьевым, — посуровел до «Родины». Это была отличная вещь: с помощью этого сурковского детища была фундаментально «опущена» КПРФ, изгнаны из парламента либералы. Таким образом, сенсационный успех «Родины» породил не просто тотально управляемый Кремлем парламент (то есть расширение пустоты), но и открыл новое пространство для грядущих манипуляций. Пролетевшие с бедной «Народной партией» и двухспикерским блоком[9] «питерские» плакали, утешаясь лишь тем, что Сурков подбросил им очередную дезу: что печалиться провалом ваших патриотических проектов? — Идеология «Родины» — ультранационалистический хард-кор, значит, вы добились своего. Теперь Глазьев должен был дать последний аккорд, выступить от пустоты. Да так, чтобы она оставалась пустотой, с одной стороны (на этот счет Глазьев дал Суркову подписку о невыдвижении самостоятельно на пост президента РФ), но в то же время выглядела как непустота.

Это и была интрига президентских выборов 2004-го: Глазьев. Он и был полупустота (потому, что не менее марионеточная и ползучая изнутри фигура, чем все остальные), но в то же время полунепустота (так как на нем мог сосредоточиться при определенных обстоятельствах тот сектор населения России, который является носителем довольно ясных и последовательных идей национального возрождения). Иными словами, Глазьев стал полуреальным-полуфиктивным конкурентом Путину. Наполовину он такая же кукла, как остальные, но наполовину — нет. Эта вторая некукольная половина могла стать реальной проблемой. Год Сурка перекинулся.

Банкиры приходят в полночь

Возможность перевести формулу «Путин и пустота» в формулу «Путин и не совсем пустота» (то есть Путин и Глазьев) породила серьезные флуктуации в корпорации «день Сурка». Так родилась идея на всякий случай помножить полупустоту еще раз на пустоту, чтобы от пропорции один к одному перейти к пропорции три к одному. Так рождается затея выдвинуть от «глазьевского» (на самом деле, еще одного сурковского) блока банкира Геращенко. Наивные журналисты поспешили истолковать это как результат разногласия Рогозина с Глазьевым. Коллеги, вы внимательно рассмотрели лицо Дмитрия Олеговича? В каком именно фрагменте там запечатлены воля и ум? По крайней мере, в той концентрации, которая предполагает столь резкий и экстравагантный жест, как выдвижение от «глазьевского» блока другой кандидатуры, нацеленной на конкуренцию с Глазьевым? Нет, это Слава Сурков перебирает аккорды, мурлычет себе под нос, а бравый пожилой банкир тянется в избирком на блистательной черной машине. Прибыл новый кортеж пустоты.

«Маленькая страна»

Однако тогда Сурков все же выдал себя, и, скорее всего, на сегодня дни его сочтены. Все внимательные аналитики не смогли не обратить внимания на то, что протранслировала нам на том же Рен-ТВ сурковская рок-группа «Агата Кристи» (Слава поет в ней на досуге, сочиняет песни, по секрету дает послушать друзьям). Два лохматых нарколыги на «Неголубом огоньке» уныло дурными голосами ныли слова незамысловатой песенки «Маленькая страна». Увы, это был фатальный прокол непревзойденного Славы. Ведь это было воспринято не иначе, как его политическая программа. Дальнейшая реализация пустоты приведет к сокращению территорий России, прервет евразийскую интеграцию, пробудит новую волну сепаратизма. Это объясняло закулисную политику Суркова по лоббированию Илюмжинова, Шаймиева, его брутальное вмешательство в башкирские выборы и организация снятия альтернативы Рахимову, относящиеся к тому же 2003 году. Сурков — устами своих младенцев — хочет «маленькую страну». Наша страна для него слишком большая, она мучается под ярмом Славиной пустоты, в тисках вечно повторяющегося «дня Сурка» и рвется к Путину, силится сказать ему что-то важное и непустое через удушающий газ манипуляций, разводок и кукловодных игр. Это опасно, «большая страна» таит в себе угрозу таким, как укуренная «Агата Кристи», карманные корявые «серафимы» и их циничный патрон.

По ту сторону пустоты

«Большая страна» — это и есть реальная альтернатива пустоты, но не против Путина, а за него, вместе с ним, как завет, как задание, как высшая цель. И вот уже отправлено в отставку ненавистное для населения правительство Касьянова, в результате чего в период предвыборной кампании президент, безусловно, имеет свободные руки для того, чтобы идти навстречу избирателям. Ведь он действительно зависит от народа, от россиян. И в этот момент президент обращается к стране. Страна ненавидит правительство, страна ненавидит чиновников, ненавидит людей, которые фактически покончили с политикой, которые превратили бюрократию в единственный действующий класс, уничтожили культуру, экономику, всю социальную сферу. Даже если бы президент, например, расстрелял правительство, народ все равно был бы доволен. Даже еще больше. Какая актуальная картина — возвращение Путина — 2011–2012 — страна ненавидит чиновников, ненавидит людей, которые фактически покончили с политикой, которые превратили бюрократию в единственный действующий класс, уничтожили культуру… Только сейчас Путин по-настоящему становится Путиным, демонстрируя в течение последнего года эту решимость становления очень яркими, внушительными, понятными народу и политическим элитам шагами — начиная с ареста Ходорковского, через отставку Волошина, недопущение в думу либеральных партий СПС и «Яблоко», отставка олицетворяющего либеральный блок правительства Кудрина… Остается поблагодарить за проделанную работу Владислава Суркова и Анатолия Чубайса, и Путин окажется в совершенно другой стране, вместе со своим народом — с путинским большинством, и с разрозненной, нечленораздельной, либерально-коммуно-фашистской оппозицией. За порогом этих самоочевидных выборов, с заранее предопределенным исходом, мы пытаемся рассмотреть иного Путина, героя, преодолевшего пустоту. Мы уже угадываем его черты, «его сурок не с ним». Путин также печален, тревожен и напряжен, но уже для новых свершений и новых осмысленных, содержательных, национальных деяний. Путин по ту сторону пустоты. Наш, евразийский Путин.

Путин и пустота-2: политическое одиночество

В канун выборов только ленивый не отметил, что президент Путин находится вне конкуренции. И уже всем очевидно, что нас ждут не столько выборы, сколько всенародное подтверждение мандата Путина в качестве национального лидера. У Путина нет реальных конкурентов, нет реальной оппозиции. Путин один. Ему противостоит ничто, пустота. Можно было бы только порадоваться, но эта пустота несет в себе скрытые риски, опасности, неуловимую и от этого еще более зловещую угрозу.

Он слегка «подсобрал» Россию

Путин пришел к такой безальтернативности не сразу. Первую волну популярности ему дала жесткая позиция по Чечне, его державный стиль, который так контрастировал с размазанным и вялым ельцинским периодом. Народ понял, что Путин намерен «подсобрать Россию»: на тех условиях, с его стороны, что он оставит как есть либеральную экономику, продолжит рыночные реформы и сохранит добрые отношения с Западом. На это пошли практически все игроки российской большой политики. Державность и жесткий стиль импонировали патриотам, и даже коммунистам, либерализм и умеренное западничество — либералам. Путин стал тогда фигурой консенсуса элит. На его фигуре сошлись все основные силы. Но тот Путин был другой, нежели сегодня, накануне второго президентского цикла. Он действовал далеко не в вакууме — ему приходилось считаться со многими силами, факторами, игроками, учитывать позиции многих влиятельных фигур и кланов. За эти годы Путин добился того, что к нынешним выборам этих сил, фигур и кланов практически не осталось. Не то, чтобы они исчезли вовсе, но их влияние, самостоятельность и свобода были снижены до критической черты.

Структура непустоты

Как шел Владимир Путин к этой предвыборной пустоте? Ведь в начале его президентства рядом с ним, почти вровень с ним, были: «семья» — группа влиятельнейших личностей, правивших ельцинской Россией; региональные фрондирующие бароны, структурно объединенные во влиятельный орган — Совет Федерации, и политически — в умеренно оппозиционную партию «Отечество — Вся Россия»; неуклонно повышающие степень независимости от центра национальные республики — Татарстан, Башкирия, Чувашия, Саха и т. д.; неугасимый (как казалось тогда) очаг сепаратизма и террора в Чечне; всемогущие собственники СМИ, медиамагнаты, способные легко превратить черное в белое; крупные олигархические кланы, опирающиеся на международные концерны и корпорации, и почти независимые от национальной администрации, действующие как нечто «транснациональное» и «экстерриториальное»; влиятельные оппозиционные политические партии, претендующие на равный диалог как «справа» (СПС, «Яблоко»), так и «слева» (КПРФ). Вся эта «непустота» постоянно предъявляла ультиматумы, боролась за влияние, ставила условия, плела интриги, враждовала между собой, устраивала шумные пиар-акции национального масштаба. За всем этим, собственно, народ, россияне, простые люди как-то терялись, размывались, превращались в смутное пятно «молчаливого большинства».

Целых два срока Владимир Путин расчищал эти завалы, методично и последовательно сокращая количество независимых игроков. Сегодня эта задача в основном успешно завершена. Вокруг Путина, рядом с Путиным практически никого нет: независимость от «семьи» достигнута (от семейных остался лишь Владислав Юрьевич Сурков); Совет Федерации реформирован и обескровлен; «Отечество — вся Россия» слилась в пропрезидентскую «Единую Россию», поставленную на беспрекословную службу Путину; национальные республики, шаг за шагом, сдают свои претензии на суверенитет, не отваживаясь более открыто конфликтовать с центром; Чечня отвоевана и в целом «замирена» и отремонтирована; самые буйные олигархи выдворены из страны или сидят; СПС не существует, «Яблоко» больше не парламентская партия, а КПРФ количественно, организационно и морально усмирена. Путин остался наедине с самим собой. Предстоящие выборы — это бой с тенью, танец в пустоте…

Что дальше?

Сегодня остро стоит вопрос, но уже не английский — «Who is Mr. Putin?», а русский: «Что дальше, Владимир Владимирович?» Чтобы угадать, пусть приблизительно, ответ, давайте посмотрим, что объединяло все те силы, которые сегодня исчезли с авансцены российской политики, и отсутствие которых порождает эту новую угрозу — «угрозу пустоты». То, что выступало в первую восьмилетку правления Путина в качестве «самостоятельных игроков», число которых неумолимо сокращалось до нуля, в целом можно определить как «силы распада». Они возникли на обломках империи, способствовали ее исчезновению, эксплуатировали энергии распада (экономики, государства, культуры, общества, нации), планировали и в дальнейшем способствовать разрушительным процессам, видели себя «посторонними» в отношении России, «временщиками». И олигархи, и либералы, и сепаратисты, и демократы-западники, и медиамагнаты ставили на понижение котировок акций России как корпорации, сбывали их по демпинговым ценам, налаживали механизмы «тотальной ликвидации». Это были различные департаменты единой операции — операции Sale, «распродажа». Они и были влиятельными именно потому, что платежеспособные фигуры находились в это смутное время только за рубежом: оттуда и исходил многомерный заказ на «распродажу» Родины — в идеологическом, экономическом, культурном, территориальном выражении.

Не надо строить иллюзий: «на Путина» «продавцы России» согласились как на временный ход, считая, что реальный контроль за ситуацией останется у них в руках, и они — вместе с зарубежными заказчиками — смогут сохранить структуру управления за собой.

Но эти расчеты не оправдались. Путин начал методично и неторопливо выкорчевывать из российской политики основные полюса «внешнего управления», понижать влияние его проводников до критически низкой шкалы.

Черви неусыпающие и «новые путинские»

Следует признать, что Владимир Путин осуществил начальную часть программы. Первый президентский цикл, что сейчас уже не подлежит сомнению, был посвящен превращению российской политики в «чистый лист», стиранию доставшегося в наследство «грязного листа». С этим Путин справился, и сегодня — накануне выборов — он находится в любопытной ситуации: негативная программа «борьбы со злом» (в его наиболее ярких и агрессивных формах) выполнена, зато о будущем курсе можно только догадываться.

Итак, пустота, о которой идет речь, очень сложное явление. Во-первых, в ней могут гнездиться завязи «новых заговоров». Такое использование пустоты уже предложили опальные олигархи, пытавшиеся в 2004-м объявить «бойкот выборов». Мол, раз у Путина нет альтернативы, мы сделаем из него «диктатора», «демонизируем» его, превратим в глазах Запада в «персону нон грата». Другими словами, не имея шансов предложить позитивную альтернативу, весь спектр проигравших может сплотиться для того, чтобы организовать саботаж, ловко используя любые просчеты в президентской стратегии и тактике. Но сегодня у Путина нет альтернативы в гораздо большей степени, чем тогда.

Тогда с «бойкотом» выборов Путину удалось справиться: от основных политических сил были выдвинуты номинальные и неопасные фигуры, и правила фасадного плюрализма соблюдены. Но, зная, какие силы играют против России и ее возрождения, можно не сомневаться, что тактика «бойкота» — это была лишь проба пера. Раз не получилось, стратегия пустоты со стороны врагов Путина вновь даст о себе знать. Но теперь, возможно, в гораздо более жестких сценариях.

Во-вторых, пустота — это набросок новой содержательной программы Президента — нового Путина, Путина второго президентского цикла, Путина будущего. Если такая программа есть, то, действительно, ее следовало бы до определенного момента скрывать, делая вид, что ее нет, что это «пустое место». Сейчас в выборный период или сразу после него Путину предстоит изящным жестом иллюзиониста сдернуть черное покрывало, и мы — очарованно — увидим чудесный, переливающийся золотом и утренними лучами, искусный макет возрождения нашего Великого Отечества. Значит, эта вторая пустота, это просто секретный план, русский X-file рывка к национальному величию. Наверное, он есть, этот план, этот макет. Думаю, есть. Возможно, это проект Евразийской империи. Иначе зачем все вообще?

В-третьих, пустота может быть портьерой, за которой притаились «новые путинские». Не просто «питерские», они помогали расчищать президенту местность от завалов старого. «Новые путинские» — это гроздь тайной элиты нации, лабораторно взращенная вдали от баталий олигархов, политических шутов, циничных политтехнологов и продажных марионеток прежней ельцинской системы. «Новые путинские» — это будет (возможно) главный сюрприз пустоты. Я кое-что знаю о нем, но пока говорить поостерегусь.

Глаза цвета Невы

Владимир Владимирович смотрит как персонаж Луи-Фердинанда Селина в окружающий мрак, он не будет «таращить глаза в этой ночи»[10]. Кажется, он одинок. Россия снова во мгле, но свет ее — это свет сердца мира, укрытого русским снегом, впечатанного в русский простор. В его тревожных глазах цвета Невы кричат чайки. Они хотят сообщить нам что-то чрезвычайно важное, но нам никак не удается схватить смысл их послания. Кажется, мы спим, кажется, по серым водам плывет маленький скромный катер — катер российского Президента. Столкнувшись с пустотой и прожив с ней некоторое время, Путин уже, что называется, «втянулся». И возможно, снова, перед своим триумфальным мартовским избранием, он преподнесет очередной сюрприз…

В 2004 году таким сюрпризом стала отправка правительства в отставку. Последний символ допутинского, по сути ельцинского, компромисса между Президентом и экономическими элитами был сокрушен. Страна замерла в оцепенении: вот-вот Путин выдвинет кандидатуру нового премьера, вот-вот мы узнаем имя его вероятного преемника в 2008 году. Но он снова оказался верен себе, наш Путин. Грустно улыбаясь, он прошел мимо ряда преданных ему людей, готовых к призыву. Молча покачал он головой. Подумал о чем-то своем и предложил… Михаила Фрадкова. Похожего по имени и отчеству, а также, по добродушному лысому лицу, на министра культуры Швыдкого. И снова, на одном дыхании, рывок пустоты… Нет, дал понять Путин, не спешите с преемником. Мое царство только входит в фокус. И в нем должны соблюдаться мои правила, мои предпочтения, мои глубинные симпатии, которые я черпаю из такого насыщенного, такого выразительного, такого гипнотического молчания великого русского народа. Фрадков как премьер означало, что у нас больше нет не только Совета Федерации и Государственной думы, нет партий и политики, нет конкурентов и претендентов, нет олигархов и интриганов, но к тому же нет и правительства. Нет и больше не будет (за исключением ситуации, в которой сам Путин его возглавит). Технический премьер, полусиловик-полунесиловик. Все правильно. Как и все остальное. Он, конечно, есть, но, по сути, его как бы и нет. И Администрация Президента без Волошина, и дума без партий, и Совет Федераций без фрондеров-губернаторов. Вот и правительство как бы без премьера, и таким оно и будет дальше. После выборов. Мы очарованы вашей пустотой, Владимир Владимирович Путин. Ваша пустота — наша пустота, наша общая русская пустота, роскошней и полней ее нет ничего. И от этой нежной мысли захватывает дух!

«Серая зона» президента Путина

Через два дня после инаугурации Владимира Путина на второй президентский срок произошел зловещий взрыв в Грозном, унесший жизнь Ахмад-хаджи Кадырова. Это было очень недоброе предзнаменование; как-то само собой подумалось, а вдруг Путину перестало везти? Действительно, в течение первого срока все, или почти все, складывалось для него самым лучшим образом. Из критических ситуаций 11 сентября 2001 года или событий на Дубровке весной 2002-го Путин вышел без особых потерь. Прекрасная конъюнктура цен на нефть, политическая стабилизация, равноудаление всех и вся, укрощение губернаторов, рассеяние политических противников, плотный контроль над СМИ. Это была «белая зона» Путина; все ладилось — почти само собой. Казалось, все работало на Путина, и ему оставалось лишь слегка корректировать курс — при устойчивом попутном ветре. На Путина играл и такой важнейший фактор, как контраст. Прежние президенты — Горбачев и Ельцин — воспринимались широкими массами как национальная катастрофа, недоразумение, помешательство. Вся история ближайших предшественников Путина по власти была историей нескончаемых поражений, уступок, позора и распада. Государство и его геополитическое влияние съеживались на глазах. При Ельцине в Кремле воцарилось пьяное безумие, крысиная возня олигархов, полная девальвация державных ценностей. Путин на этом фоне был воспринят нацией как избавление, как переломный момент, как шанс. Русские любовались Путиным, даже не задумываясь над тем, что он делает, и делает ли он что-либо вообще. Собранный, трезвый, молодой, серьезный лидер — он занялся страной. О лучшем никто не мог и мечтать.

Политической формулой Путина первого срока было сочетание патриотизма и либерализма. Это сочетание покрывало ожидания подавляющего большинства россиян: патриоты аплодировали курсу на возрождение державности, либералы — по меньшей мере, умеренные — довольствовались преобладанием «своих» в экономическом секторе правительства, относительно «западническим» стилем внешней политики. Все работало, и на удивление гладко. Без сучка, без задоринки прошли думские выборы; играя, Путин победил — сокрушительно — в президентских. Инаугурация 7 мая 2004 года в Кремле была апогеем этой «белой зоны» путинского правления. Дальше что-то в планах истории сбилось, что-то пошло не так, свернуло не туда.

Устранение Кадырова — причем показательно, 9 мая — было абсолютным ЧП. Накануне, если верить СМИ, противников новой власти «уже почти не осталось», боевики сдавались пачками; в Чечне, судя по победным реляциям, все шло как нельзя лучше, и вдруг — как гром среди ясного неба — Ахмад-хаджи Кадырова больше нет. Беда не приходит одна, и 22 июня в Ингушетии все те же «несуществующие», «упраздненные» и «наголову разбитые» боевики поднимают восстание, атакуют федеральные ведомства, ни в чем себе не отказывают. Параллельно в Грузии начинает кровавый кавказский загул Михаил Саакашвили, развязно и не долго думая, выбивающий важнейшие российские козыри на Южном Кавказе. Далее следует необъяснимый для всего стиля путинской политики — мускулистой и мужественной — вывоз Аслана Абашидзе, а в июле тучи, впервые при Саакашвили, всерьез сгущаются над Южной Осетией и Абхазией.

Линия на монетаризацию социальных льгот в то же самое время встречает неожиданно жесткий прием в российском обществе, и дело не спасают даже ряженые процессии бомжей с полукоммунистическими транспарантами, взывающие — по сценарию кремлевских технологов — «Лишите нас льгот, мы хотим этого!». Контроль над электронными СМИ и ручным парламентом не позволяет реакции на эту цепь явных неудач выразиться на политическом языке — с экранов неостроумно вихляет бедрами Регина Дубовицкая, затмевая собой общество, а в парламенте даже шепот недовольства тонет под каменным монолитом «Единой России». Но все это не решает, а лишь откладывает остроту ситуации «на потом», замораживает ее. Все вместе дает основания для тревожного заключения: «белая зона» правления Путина приходит к концу. Мы стояли на пороге «серой зоны». «Серая зона» означает, что те же самые политические ходы, формулы, приемы и телодвижения власти, которые давали совсем недавно однозначно и заведомо положительный результат, отныне будут восприниматься и оцениваться по-другому. Если и не с противоположным знаком — в «серой зоне» все еще «довольно светло», — то уж все равно — не так, как раньше. «Серая зона» — это первый аккорд эрозии ожиданий, первые сумерки разочарования, возникновение чувства неудовлетворенности, апатии, усталости. Крайне опасные синдромы. Признаки этого налицо, и они очень серьезно повлияли на общий стиль правления второго срока Путина. Совершенно другого срока — по качеству, политической проблематике, характеру вызовов и рисков. Рассмотрим признаки вхождения в «серую зону» подробнее.

Первое — это контраст. То, что Ельцина и тем более Горбачева постепенно забывают, еще вчера работало на Путина, сегодня работает против него. Все преимущества Путина — возраст, трезвость, жесткость, прагматизм и т. д. — выглядели особенно ярко, когда Путина сравнивали с предшественниками. На втором сроке Путина начали сравнивать уже с самим Путиным или с его — так и не сформулированной до сих пор — политической программой. Фактор контраста стерся, планка претензий, вопросов, недоумений, критики повысилась. Если ранее было достаточно сказать «Путин!», и это было понятно всем, в смысле, «не Ельцин», в «серой зоне» на подобное высказывание все чаще начали отвечать раздраженно: «Путин?! Ну и что, что Путин, что он, собственно, ваш Путин сделал, делает и собирается делать?» И тут всем нам, его сторонникам, пришлось отступить и задуматься.

Второе — команда. Ранний Путин подвинул ненавистных олигархов, принялся чистить власть от «семейных», вводить скромных и невидимых «питерских» из своей команды. Это проходило «на ура!» по той же логике контраста — от противного. Путин делал это очень осторожно, без рывков, но довольно последовательно. Сам факт избавления от одиозных деятелей ельцинской эпохи был достаточен в «белый период». Но после фатальной черты — инаугурации Путина — вдруг и довольно внезапно оказалось, что этого маловато. Во-первых, огромный сегмент семейных политтехнологов как ни в чем не бывало сохранил свои позиции и свои проамериканские, довольно русофобские взгляды; большинство олигархов по-прежнему разгуливает на свободе и веселится, а тихие «питерские» никак политически себя не проявили и отличились только междоусобными раздорами и закулисными баталиями по переделу влияния на финансовые потоки, чем, собственно, занималась и ельцинская элита. Серьезной ротации кадров так и не произошло, команда не формировалась, ситуация явно застопорилась.

Третье — Чечня. После смерти Кадырова оказалось, что за бесспорным силовым решением чеченской проблемы в начале первого срока ничего серьезного в политическом плане не последовало. Мы видели только виртуальную политику, которая оказалась предельно хрупкой. Триумвират — растерянный столичный юноша с бледным испуганным личиком — Сергей Абрамов, диковатый Кадыров-младший, строгий служака Алу Алханов — всем видом говорил: в Чечне явно что-то не то. Не то, что все думали. Тема болезненная, но затяжка с политическим решением и его явная подмена пиаровским суррогатом сделала «серую зону» только еще серее.

Четвертое — Грузия. Саакашвили пришел не как снег на голову. Его подготовили и привели к власти из-за океана, обстоятельно, с явно просчитанной миссией — либо вытеснить Россию с Кавказа мирным путем, либо втянуть в военное столкновение. Ультиматум России был поставлен самой «революцией роз». Мы не сделали ничего дельного для реализации иного, более устраивающего нас сценария. Да и был ли этот сценарий?! Совсем немыслимым поступком был вывоз Аслана Абашидзе. Это уже прямо напоминало времена Горбачева и Ельцина, когда Москва сдавала наших друзей и союзников, бросала геополитические позиции без боя. Начало полноценной войны в форме непрекращающихся конфликтов в этом регионе в августе 2004-го стало закономерным продолжением серии фундаментальных просчетов. И простого решения у этой темы, совершенно очевидно, не предвиделось.

И, безусловно, важный момент — внешняя политика в целом. Россия в первый срок Путина так и не определилась с приоритетами внешней политики. Мы не выбрали однозначно из двух полюсов современного Запада, отложили ответ на вопрос: с кем Россия, с США или с Евросоюзом? И какие силы в США — республиканцы (империалисты) или демократы (глобалисты) — являются нашими партнерами, или у нас в США вообще нет партнеров? Никакой ясности не было и в отношении стран Азии. Мы делаем шаги навстречу им, потом снова сбиваемся на проамериканский курс. История борьбы с «международным терроризмом» вообще закончилась позором вместе с американской оккупацией Ирака и началом боевых действий против мирного населения (особенно в Южном Ираке), вообще никакого отношения ни к «Аль-Каиде», ни к Саддаму Хусейну не имеющего. Хаотический баланс между всеми этими полюсами и вызовами еще мог сойти за «прагматизм» и смутное «евразийство» в «белой зоне». В условиях «серой зоны» концы с концами перестали сходиться даже с натяжкой.

Что же касается интеграции стран — участниц СНГ, то после брезгливой раздражительности Ельцина к членам этого сообщества от Путина все ожидали ускорения процесса интеграции постсоветского пространства. И поначалу так оно и было: инициативы Нурсултана Назарбаева получили наконец-то поддержку Кремля, был создан ЕврАзЭС, позже ОДКБ, юридически вступило в силу положение о создании единого союзного государства России и Беларуси. Но процесс постепенно стал пробуксовывать, реальные действия подменялись декларациями, детали и частные разногласия размывали интеграционную волю. И снова — в который раз — по контрасту все было гораздо лучше, чем до Путина, и вполне сходило за «белый цвет».

Самых больших успехов Владимир Путин достиг в области СМИ. Было прервано антигосударственное, ехидно-ерническое вещание, оплевывающее патриотизм и национальные традиции, прикрывающее черными технологиями грубую реальность межолигархических войн — этот постыдный гусинско-березовский цикл. Уважение к государству и его политике в целом восстановлено, нормализация СМИ была налицо. В «белой зоне» раннего Путина — и снова по контрасту с гусинско-березовским вещанием — смотреть ТВ было одно удовольствие. Но постепенно все забыли, каким оно было раньше — к хорошему быстро привыкаешь, и внимание сконцентрировалось на ином — на полной бессмыслице и развлекательном характере основных телеканалов, на чрезмерно тенденциозной и жестко управляемой модели освещения на них политического процесса (что привело к его крайнему истощению и призрачности); на нарочитом игнорировании наиболее важных и серьезных общественно-социальных, исторических, культурных тем. Зрелище, пестование разнузданных вуайеристских комплексов, пошлость, бесстыдство и цинизм современных российских СМИ возмущают выше критической черты. А так как эти СМИ теперь под вертикалью «управляемой демократии», то и претензии все адресуются к руководству страны. «Серая зона» настораживает несмешным телеюмором. Если губастый подражатель Галкин «лицо России», то с такой Россией не все ладно.

В экономике Путин, потеснив олигархов, заметно разрядил социальное напряжение. На этом фоне засилье либеральных экономистов в правительстве и в окружении Владимира Владимировича сначала казалось временным компромиссом. Но Греф, Чубайс, Кудрин, Христенко или оппонирующий им Илларионов по сути продолжали линию гайдаровского подхода, от которой в последние годы открещивался даже Ельцин. От того, чтобы всерьез почувствовать на себе прелести подгонки коммунальных плат, транспортных услуг, стоимости электроэнергии (и других энергоносителей) под западные стандарты, россияне были сохранены только фантастическим ростом цен на нефть на мировом рынке. Однако в дальнейшем даже грамотные стабилизационные меры при сохранении такой же благоприятной конъюнктуры не смогут обеспечить сохранения того же порядка социальных трат и соответствующей индексации доходов. Либеральная идея монетизации социальных льгот — это только пристрелка в новой волне либеральных реформ и приватизационных циклов. В «серой зоне» все это было окрашено в довольно мрачные тона.

Формула «патриотизм+либерализм» поначалу удовлетворяла всех, каждый толковал ее по-своему и был доволен. Либералы — такие как Павловский, Чубайс или Сурков — видели в «патриотизме» лишь прикрытие, фасад, способ для выпуска пара. Патриоты — «питерские» и «силовики» — считали, что возрождение державности и вертикали власти важнее, чем конкретика экономического устройства — лишь бы Россия снова стала великой и независимой. Но после какого-то момента это сочетание «либерализм+патриотизм» перестало работать: либералы постоянно стремились расширить свою зацепку в этой формуле, и перетянуть Путина от экономического либерализма к геополитическому атлантизму, чтобы сделать либеральную ориентацию законченной и последовательной; патриоты же со своей стороны осознавали негативный социальный эффект либеральных реформ в экономике и все более настаивали на подчинении рыночных механизмов национальным и социальным нуждам государства. Утвердившись, благодаря политической формуле Путина, и те и другие явно захотели большего. Компромисс постепенно исчерпал себя. И чтобы выйти из этого тупика, Путину отныне потребуется иная формула.

В «белой зоне» вопрос о президентских выборах ставился довольно просто: как наиболее органично и изящно оформить переизбрание, в успехе которого никто не сомневался. Путин был идеальным преемником Путина. Проблема 2008 года неминуемо несла в себе возможность сбоя всей системы. Преемник не должен был быть хуже Путина, но не может быть и лучше его. Он не может инерциально продолжать его курс, так как наиболее удачные стороны этого курса сосредоточены в «белой зоне» и основаны на контрасте с прежними строго отрицательными моделями власти. У наследника «серой зоны» никаких аналогичных козырей не будет. Более того, если продлить аналогию с зонами, то в конце «серой зоны» мерцает совсем уже зловещая картина «черной зоны», и она, безусловно, была связана с фатальной датой 2008-го. Конечно, была надежда на то, что она может не наступить. Но чтобы не поддаться мраку, надо было зажечь настоящий свет.

Я перечислил выше тревожные симптомы «серой зоны». Я убежден, что тогда мы вступили в нее, и это оказалось необратимо. Моя персональная политическая позиция, как и прежде, состоит в поддержке Владимира Путина. Баланс его правления, его основные линии, его потенциал я оценивал и продолжаю оценивать со знаком плюс. Но это не значит, что следует упрощать или отрицать серьезность складывающейся ситуации. Чуть выше, в подглавах «Путин и пустота» и «Путин и пустота-2: политическое одиночество», я приблизительно описал некоторые тогда еще весьма туманные риски. К огромному сожалению, «пустота» реально проделала очень большую разрушительную работу. «Серая зона» — это ее рук дело. Но никогда не стоит отчаиваться. У Путина еще есть шанс бороться и победить «серую зону», выйти из этой наступившей сумеречной полосы.

Не ждали

Спасительным рывком из «серой зоны» стала мюнхенская речь, произнесенная Путиным в 2007 году, в которой он четко показал, что собирается строить и укреплять суверенитет по самым серьезным параметрам. Суверенитет — это очень принципиальное явление. С одной стороны, это номинальное, правовое понятие, а с другой стороны — силовое. Правовым суверенитетом обладают многие страны, реальным, геополитическим суверенитетом обладают единицы. Концепция суверенитета, которая встала в центре внимания российской политической общественности, связана с реальным политическим суверенитетом, которым всегда обладала Россия, его и подвергали обсуждению и утверждению все годы путинского правления. Под вопрос было поставлено реальное содержание этого понятия, которое требует довольно серьезных усилий и пересмотра. Все это и было обозначено и провозглашено.

Мюнхенская речь Владимира Путина фактически изменила миропорядок. До этого никто не бросал вызов гегемонии США в качестве основного политического субъекта, никто не говорил о несправедливости однополярного мироустройства за исключением маргинальных сил. Но в мюнхенской речи президент великой ядерной державы сказал решительное «нет» однополярному миру. В устах президента демократической мощной страны — это не просто слова, не просто декларация, это заявление нового курса. Фактически Путин утвердил вектор на многополярный мир, и это было фундаментально, это было важнейшее событие в новейшей истории. После произнесения этой речи Россию вновь признали великой мировой державой, которая предопределяет повестку дня в мировой политике.

Во внутриполитической сфере восторжествовала линия на окончательную маргинализацию ультралиберальных сил, которую проводил Путин, а результаты парламентских выборов окончательно закрепили эту данность: и Касьянов, и Каспаров, и «Правое дело» рассматриваются сегодня как политическое недоразумение, а не как возможная альтернатива. И в этом отношении Кремль тоже был последователен, поскольку эта антисуверенная сила в рамках суверенной демократии вообще не имеет не то, что какого-то статуса, вообще никакого места. Это достаточно брутально для людей, которые когда-то правили, но в текущей ситуации это спасительно, необходимо и правильно для России.

Патриотическая риторика окончательно закрепилась в СМИ, хотя темы империи, самобытности русского народа, величия национальных свершений все еще соседствуют с развлекаловкой, поток которой только вырос, что можно считать негативным. Но все политические, все осмысленные программы выстроены с подразумеванием самобытности, величия и достоинства русского государства и русской истории. Это фундаментальный перелом, потому что в 90-е гг., наряду с той же самой развлекательной похабщиной, которая, увы, осталась от того периода, политикой назывались мелкие интриги олигархов между собой и бесконечные издевательства всякой русофобской мрази над нашим народом и нашей историей. С этим покончено, и хотя наши СМИ далеки от идеала, в них очень мало содержательного, но если это содержательное встречается, то оно довольно четко выстроено в патриотическом ключе, что очень радует.

В 2007-м была окончательно сформулирована доктрина суверенной демократии. Эта идеология получила развитие, оформление, ее параметры были окончательно определены. Идеологическая формула суверенной демократии полностью получила поддержку в обществе, потому что такие вещи, в принципе, затребованы нашим народом. Но для чего это было сделано? К великому сожалению, власть не закрепила это идеологическое направление, и, несмотря на то что много говорилось о суверенной демократии, о плане Путина, все это в итоге оказалось размытыми и расплывчатыми вещами, очень хорошими и правильными вещами, но в итоге так и не прояснившимися.

Назначение Медведева, по сути, обнулило ожидания сторонников геополитического возрождения России. С этого момента стало понятно, откуда эта неопределенность, потому что под видом этой неопределенности, недосказанности и намеков можно было протащить что угодно, а не то, чего все ждали. Конечно, была надежда на то, что это окажется головокружительной спецоперацией Путина по сохранению преемственности. Однако беда в том, что с преемственностью власти в России всегда были трудности. Логика устройства российских политических элит выстраивалась на основе инерции 90-х годов, которые, по сути дела, сформировали российскую политическую элиту из самых отпетых проходимцев, мерзавцев, коррупционеров и агентов влияния Запада. Эти же люди, оставшиеся в большинстве своем на своих постах и при Путине, создавали предпосылки для очень серьезных опасений, что наша политическая элита — это пародия и карикатура на реальную политическую власть. Поэтому я был очень обеспокоен судьбой моей страны, судьбой тех позитивных свершений, которые сделал Путин. Ведь Путин продолжал занимать самые либеральные позиции в экономике, конечно, далекие от того компрадорского либерализма, который царил в 90-е годы. Его либерализм был в основном патриотический, но все равно это либеральный догматизм. С этим Путин так и не расстался, и следует ожидать, что дальше нынешний либерализм будет только зафиксирован. То, что в отсутствии Путина он не привел к полному развалу России, это большое счастье, хотя из-за этого сейчас все еще может сложиться очень опасная конфигурация.

Что касается атлантизма или евразийства в геополитическом пространстве, здесь сделан четкий и однозначный выбор — только евразийство. Россия только великая страна, Россия только для самой себя в первую очередь, Россия уважает себя и свое достоинство, Россия интегрируется на постсоветском пространстве. Путин на все эти вопросы ответил позитивно. Что является высшей для России ценностью? Путин ответил: суверенитет — сейчас это единственно правильный ответ. Однако, несмотря на весь позитив, уход Путина в 2008 году оказался одновременно концом «золотого века» путинского правления. Путин изменил ситуацию от зла к добру, от ада к раю, поэтому восемь лет мы жили в состоянии полурая. Пиком этого рая была мюнхенская речь Путина. Когда я услышал ее, то подумал: «Остановись мгновенье, ты прекрасно!» Но, к сожалению, цикл закончился, и закончился он страшной новостью: оказывается, все это было шуткой, и теперь начинается другая эпоха — эпоха Медведева. Многие убеждали нас, что это та же самая эпоха, только в либеральной плоскости, однако с каждым днем становилось все яснее, что «золотой век» кончился и начался новый — более мрачный. Началось переосмысление путинской восьмилетки как уже завершившейся. Было много блестящих достижений во всех направлениях: олигархов сажали, Америку пугали ракетами, нефти было завались, жизнь была замечательная, но она кончилась. Нам предстояло что-то ужасное.

Наше безразличие к тому, что происходит в глобальной политике, никак не сказывается на нашей внутренней политике. И это означает огромный успех. После ухода Путина из власти на целых четыре года обстановка в России резко изменилась, причем не в лучшую сторону. Несомненно, Путин — главный герой российской политики, при этом персоналия даже в международном масштабе, и это признал журнал «Тайм». Путин — это человек, который поднял Россию с колен, дал ей мощь и силу. Путин должен был завершить свое триумфальное правление третьим сроком, тогда бы «золотой век» не покинул Россию, он был бы всегда, но, к сожалению, этого не произошло. В момент пика своего собственного пути, являясь единственным полновластным самодержавным и автократическим субъектом российской политической действительности, Путин сделал экстравагантный жест и подчинился Конституции, которая была принята совершенно нелегально. Он стал испытанием не только для самого Путина, но и для всей страны. Я так и не понял этот жест.

Расслабляться не стоит: новые сетевые вызовы

Четыре опасных года миновало, и теперь, на данный момент, складывается впечатление, что Владимиру Путину больше ничего не угрожает. Рейтинг довольно высок, а результаты «Единой России» больше не имеют значения. И это неудивительно. Понятие «Путин» в сознании народа стойко ассоциируется со стремлением заново утвердить суверенитет России, а это, как показывает история, для русского человека всегда является самым важным. Теперь ясно: Путин — это не суверенная демократия. Путин — это просто суверенитет, а демократия — это в нагрузку или для внешнего пользования. Может быть, Путин действительно искренне верит в демократию, но это не важно, так как много кто искренне верит в демократию, но они из-за этого «Путиными» не становятся. Чаще всего искренне верующие в демократию люди становятся чем-то противоположным Путину, то есть «оранжевыми», врагами России и русского народа. Путин же — это суверенитет России. Вот что такое «Путин». То, что в Путине не суверенитет России, то второстепенно и незначимо. Смысл действий Путина в том, чтобы укрепить суверенитет. В этом же и смысл преемственности. Будет укрепляться и отстаиваться в условиях глобализации суверенитет России — будет преемственность с первым президентским циклом, не будет — не будет преемственности. Поэтому самое важное это то, будет ли охраняться и укрепляться суверенитет России или он ослабнет. В этом и заключается «план Путина». Все остальное — не имеет значения.

Каковы же угрозы курсу Путина на суверенитет, кто является «врагом» этого плана Путина? В сегодняшней выборной ситуации серьезных угроз явно не существует. Нет никаких сомнений в том, что Путин — первый и единственный в списке тех, кто получит колоссальную поддержку населения. Это само собой разумеется, и никакие силы не способны дестабилизировать ситуацию или как-то повлиять на заведомо позитивный результат. В рамках патриотического консенсуса возвращение Путина — это и есть новое направление на суверенитет.

Во внутренней оппозиции что-то более-менее серьезное все еще может представлять из себя КПРФ. Но эта левая оппозиция не так уж и плоха, она патриотична, если не смотреть на некие эксцессы. Зюганова просто загнали в угол, власть совершенно напрасно его так третировала все это время, ведь он вполне договороспособный политик. В значительной степени эксцессы сближения КПРФ с «оранжевыми» являлись результатом резкого отношения власти к тем, кто мог бы быть ее левой опорой. Левая, нормальная, вменяемая коммунистическая оппозицией не является угрозой для стабильности России, а наоборот, служит залогом полной благостности в партийно-политическом пространстве.

Однако существуют вызовы и угрозы куда более серьезные. Главный враг не внутри, главный враг — снаружи. Дело в том, что Соединенные Штаты Америки стремительно меняют манеру и методологию взаимодействия с другими государствами, оттачивая технологии так называемых «сетевых войн». Сетевые войны — это войны, которые ведутся преимущественно в информационной сфере и основаны на использовании эффекта резонанса, когда самые разнообразные, не связанные между собой идеологические, общественные, гражданские, экономические, этнологические, миграционные процессы манипулируются внешними операторами для достижения конкретных общих целей. Главной целью в сетевой войне является десуверенизация тех, с кем она ведется. Здесь мы имеем дело с новой моделью взаимоотношений всех стран, — и в первую очередь России с США, — которая не сводится к обычной логике: друзья — враги, конкуренция — партнерство, противостояние — сотрудничество. Логика «сетевых войн» лежит в другой плоскости. Власть в целом и лично Путин сегодня беззащитны перед сетевыми вызовами со стороны США, они не готовы адекватно реагировать на них — в силу других исторических традиций, а также в связи с огромным количеством технических и хозяйственных проблем, которые вынуждена решать. Но именно глобальная «сетевая война» сегодня является главным содержанием мировой политики. И, к сожалению, Владимир Путин, и наше руководство в целом, принципиально не готовы осознать эту ситуацию. Они иначе воспитывались, они совершенно не учитывают ни постмодерн, ни «сеть» — и в этом главная угроза суверенитету России и лично Путину. За исход выборов Владимиру Владимировичу и нам волноваться нечего — но что ждет нас дальше?

Объективное и субъективное в курсе Путина

Подводя некоторые предварительные итоги вызовам, с которыми столкнулся Владимир Путин, следует окинуть взором контуры того нового курса, который он взялся реализовывать. Глобальные геополитические процессы, субъективное состояние российского общества, психологические реакции на события 90-х годов — все это сделало неизбежным изменение ельцинской модели власти на другую, альтернативную. Иначе Россия бы просто исчезла: уже начало вводиться внешнее управление, создавался вакуум силового баланса. Россия стала стремительно исчезать с мировой арены, и глобальная ситуация изменялась в самом негативном ключе. Граждане чувствовали катастрофичность происходящего. Поэтому у курса Ельцина, воплощенного в таких фигурах, как Гайдар, Черномырдин, Немцов, Сатаров, Юмашев, Явлинский, и в таких партиях, как СПС и «Яблоко», — не было никаких шансов.

Получилось так, что новый курс оказался связан с личностью Владимира Путина. Тогда у России было два пути: она могла исчезнуть, и сейчас мы бы уже говорили о другом государстве, либо должны были начаться реформы, которые в итоге совершил Путин. В каком-то смысле Путин не мог их не совершать. Если он не хотел, чтобы страна распалась, то должен был это сделать, реализовать новый курс. Но как человек вменяемый, надежный, адекватный, стал реализовывать в качестве своего курса тот единственно правильный и необходимый курс, который мог быть. Поэтому курс Путина — явление объективное, и как человек очень осторожный и внимательный, он в этот курс практически не привнес ничего от себя. Он просто осуществил заказ — заказ народа, заказ истории, заказ глобальной геополитики. Объективно Путину было очень легко делать то, что он делал, и очень трудно субъективно, потому что масса всякой сволочи, которая не хотела возрождения России, которая действовала в интересах американской гипердержавы, пыталась не допустить этого объективного и естественного хода событий.

Личная заслуга Путина в том, что он не послушался политических элит, которые были исторически ориентированы антинародно, особенно на первом этапе его правления. Он не послушал различные фонды, которые вели его в сторону Запада, толкали в сторону ультралиберализма, в сторону русофобии, «гражданского общества», сдачи территорий, в сторону самоубийства его самого, его курса, страны и народа. Он не послушался этих элит, а послушался голоса истории, голоса народа и голоса геополитики. Грядущая новая преемственность путинского курса является преемственностью здравого смысла и преемственностью выбора сохранения страны. Если мы хотим, чтобы Россия просто была, у нас должна быть преемственность курса Путина. Если мы не хотим этого, мы можем задумываться об альтернативах. Курс Путина — объективный, единственно возможный, и можно говорить лишь о том, как и с какой скоростью по нему идти. Таким образом, именно в силу объективности этот курс будет продолжен.

Но в этой объективности есть и слабая сторона: Владимир Путин не создал себе коллективного преемника, он не создал предпосылок для преемственности в субъективном самосознании политических элит современной России. В народе — да, в истории — да, в геополитике — да, в инерции государственного существования — да. В какой-то момент даже появился персональный, личностный преемник. А вот коллективного преемника у него нет. Субъективно политические элиты являются в России случайными, такими же, какими были в 90-е годы. И Путин не извел эту случайность и вытекающую из нее сиюминутность, эфемерность самосознания политических и экономических элит, не вышиб ориентацию на власть — как коррупцию. Кстати, как и на бизнес — как коррупцию. Это является слабой стороной личной преемственности, это слабое место в схеме преемственности курса.