Абвер - «щит и меч» III Рейха

Теоретически абвер должен был бы держать под наблюдением военные объекты и передвижения противника далеко за пределами тех территорий, которые определялись военным планированием. Иными словами, действовать по всему миру. Но на практике это оказалось невозможно. Приходилось постоянно ограничивать масштабы задач и к тому же менять основные направления по воле высшего руководства. Между тем тесное сотрудничество с тайными службами дружественных стран приобретало тем большее значение, что последние все очевиднее становились «танцплощадками» различных иностранных разведок. Поэтому абвер должен был при любых обстоятельствах создавать свои опорные пункты в этих странах и вообще за рубежом. А это было не так просто.

В результате Канарису пришлось разработать в узком кругу своих ближайших сотрудников особый план, по которому предполагалось делегировать отдельных офицеров абвера в качестве офицеров связи (ОС) в органы тайной службы дружественных стран, с которыми уже был налажен обмен разведывательной информацией. Эти офицеры распределялись по германским дипломатическим миссиям или военным атташатам. Что же касается нейтральных стран, то там постепенно и в условиях тщательной маскировки развертывались так называемые военные организации абвера (ВО). По сути, это были некие внешние пункты абвера за пределами Германии. Как правило, они встраивались в посольства, миссии и консульства. В них работали группы сотрудников из всех трех отделов абвера. Помимо ведения разведки против вражеских стран, в задачи ВО входили также наблюдение за путями передачи донесений от агентов, засланных центром или его филиалами непосредственно в зону ответственности конкретной военной организации, и обеспечение их прикрытия.

Руководителями и референтами ВО были почти повсеместно опытные офицеры-разведчики, однако они постоянно ощущали нехватку знатоков разведуемой страны и ее языка. Начальник ВО действовал, как правило, под псевдонимом. Являясь номинально сотрудником той или иной дипломатической миссии, он подчинялся ее шефу, а профессионально, как разведчик, был полностью самостоятелен и отвечал только перед управлением «Абвер/Аусланд». Он не был обязан представлять свои доклады послу или консулу. Однако было немало случаев, когда между ними складывались такие отношения, которые позволяли сотрудничать и обмениваться опытом, как это было, например, в Швейцарии.

Взаимодействие с разведорганами союзных или дружественных стран требовало от руководителя ВО абсолютного уважения суверенитета принимающей страны при неукоснительном выполнении поставленных перед ним задач. Особенно трудным в этом отношении было положение ВО в странах, строго придерживавшихся нейтралитета и рассматривавших деятельность иностранных разведок на своей территории как уголовно наказуемую. Хотя сотрудники ВО работали и жили под псевдонимами и имели вид сугубо штатских людей, вряд ли можно думать, что истинный характер их деятельности оставался невыясненным. Отсюда следовало, что офицеры ВО должны были максимально соблюдать правила конспирации при встречах со своими доверенными лицами и агентами, обеспечивать безопасность путей передачи донесений, добиваясь того, чтобы они оставались по-настоящему тайными.

Как правило, военные организации абвера за рубежом становились не только объектами интереса для вражеских разведок. Их деятельность вызывала и простое человеческое любопытство. Практика показала, что сотрудники ВО должны находить «естественный» круг знакомств среди населения принимающей их страны. Когда их спрашивали о роде их занятий, им приходилось отвечать по заранее подготовленной и достаточно достоверной «легенде», которая отвечала бы их «видимым» интересам. Они могли говорить, например, что представляют какую-то промышленную фирму, коммерческое агентство и т. п. Слишком любопытных сотрудник ВО обязан был «фиксировать», добиваясь того, чтобы местная полиция устанавливала за ними слежку. Неприятности могли возникать и в случае какой-либо «нештатной» деятельности доверенных лиц в пределах компетенции ВО. В этом случае руководитель ВО обязан был принимать самые жесткие меры. Чаще всего это касалось чрезмерных претензий материального характера, предъявляемых к ВО подобными лицами за добытые ими «слишком ценные» сведения. Отсюда при вербовке доверенных лиц и агентов следовало предельно глубоко изучать и многократно проверять вербуемых, выявлять их материальное положение и обязательно проводить «контрольные мероприятия», позволяющие избегать различных неожиданностей.

Деятельность этих ВО охватывала следующие регионы: 1. Район Балтийского моря с ВО в скандинавских и прибалтийских странах, основными направлениями деятельности которых были Советский Союз и Великобритания. 2. Иберийский полуостров с ВО в Мадриде и Лиссабоне и вспомогательными пунктами в Танжере и Касабланке (с последних велась разведка против Африки, Франции и Англии, а также поддерживались контакты с ВО в Аргентине в интересах ВМФ). 3. Юго-Восточная Европа, где в таких странах, как Венгрия, Югославия, Болгария, Румыния и Греция, были частично развернуты ВО, частично внедрены офицеры связи, а после оккупации Югославии и Греции в них были организованы отделения абвера, действовавшие против Советской России и против партизанских соединений на Балканах. 4. Швейцария, остававшаяся нейтральной между воюющими державами и еще в Первую мировую войну ставшая классической ареной шпионажа, а во Второй мировой — местом еще более активной войны разведок. 5. Ближний Восток, где успешно действовали ВО абвера в Анкаре и Стамбуле, а до оккупации русскими Ирана — в Тегеране. Все они работали против западных союзников и СССР. 6. Наконец, сотрудничество с Японией привело после начала Восточной кампании к созданию ВО в Шанхае.

Строительство тайной разведывательной и контрразведывательной службы требует долгих лет мирного существования. Тем поразительнее выглядят достижения созданного лишь в 1921 г. и только в 1933 г. обретшего широкую и прочную базу германского абвера. За те немногие годы, которые оставались до начала Второй мировой войны, он превратился в организацию, которую по праву можно было считать готовой к войне и вполне боеспособной.

Глава 7

Абвер во время политических кризисов

Вряд ли мы найдем какие-либо волнующие критические моменты в рутинной работе абвера до начала Второй мировой войны, хотя в период с 1935 по 1939 г. в сфере внешней политики происходили друг за другом такие события, которые имели огромное влияние на развитие межгосударственных отношений в Европе. Разумеется, абвер не оказывал на эти события никакого влияния и тем более не определял их. В то же время они отражались на характере и методах проводимых им специальных операций и на его особых связях.

Конференция по разоружению Лиги Наций в октябре 1933 г. и последовавший за ней выход Германии из Лиги Наций, провозглашение Гитлером равноправия Германии и превращение 100 тысячного рейхсвера с коротким сроком службы в регулярную армию численностью до 300 000 человек, о чем было сообщено 18 декабря 1933 г., вызвали волну активизации деятельности враждебных разведок. Лондон и Париж навострили уши. Интеллидженс Сервис и Второе бюро бросились использовать все имеющиеся средства, чтобы выяснить, что же происходит в Германии Адольфа Гитлера.

Германский абвер никогда не принимал всерьез постоянно возникавшие слухи, будто Франция и «Малая Антанта» имели намерение предпринять вооруженное вмешательство. У него было достаточно сведений о примирительном отношении британского генштаба к происходящему в рейхе. Там понимали, что конфликт между Англией и Германией фактически означал бы победу Москвы. Поэтому английское правительство дало понять французам и чехам, что не рассматривает превентивные действия против Германии как свое союзническое обязательство и не станет в них участвовать. В феврале 1935 г. германский военный атташе в Лондоне генерал-майор фон Швеппенбург доложил начальнику отдела «Иностранные армии» генштаба полковнику фон Штюльпнагелю, что «теперь все уверены в том, что если Европа хочет мира и спокойствия, то для этого нужно дать добрый шанс Германии»[87].

Бесспорно, у Гитлера была своя генеральная линия, которой он следовал с железной последовательностью. Она состояла в разрыве Версальского договора и расширении территории германского рейха. А вот чего у него никогда не было, так это какой-либо концепции нормального решения этих проблем, как и соответствующей политики создания союзов. Когда в октябре 1935 г. началась агрессия Италии против Абиссинии, он официально выразил Муссолини свою солидарность. Шеф абвера предупредил тогда Гитлера, что нельзя слишком переоценивать силы итальянцев и их союзническую верность и что в то же время не стоит недооценивать англичан. К всеобщему удивлению, англичане не решились вмешиваться в абиссинский конфликт. Объявленные Лигой Наций санкции оказались неэффективными. Эта слабость западных демократий была должным образом учтена Гитлером.

Случилось то, чего и опасался Канарис. Гитлер обрел решимость осуществить собственные планы. Уже 7 марта 1936 г. он оккупировал демилитаризованную Рейнскую область. Согласно положениям Локарнских договоров это вторжение должно было расцениваться как провокационное нападение: Германия фактически разорвала подписанный ею международный договор без всякого предупреждения. Шансы на войну и мир, казалось, сравнялись.

Военная разведка тем не менее была готова к оккупации демилитаризованной зоны. Как и всякая тайная разведслужба, абвер своевременно провел необходимые мероприятия, чтобы исключить перебои в передаче разведдонесений в период усиления напряженности и мобилизации. Для этого уже имелись хорошо обученные связники и агенты. С каждым из них были детально обговорены основные задачи и пароли (сигналы), при приеме или получении которых они должны были немедленно направиться в указанные места и обследовать намеченные объекты. Донесения о замеченных военных приготовлениях или событиях передавались по заранее проложенным путям доставки и по преимуществу в зашифрованном виде.

В дни, предшествовавшие оккупации Рейнской области, несколько офицеров абвера в гражданском платье были направлены в Ахен, Трир и Саарбрюккен с задачей привлечь усиленные подразделения пограничной службы, сосредоточенные на западной границе рейха для учений, к решению задач разведки. Эти наблюдения, дополненные усиленной проверкой лиц, въезжающих в рейх из Франции, позволили уже в первые дни оккупации прийти к выводу, что Франция не предпримет никаких военных контрмер. Отделение абвера при штабе XI армейского корпуса в Касселе получило из Трира много донесений, подтверждавших бездействие французов. Короче говоря, Лондон и Париж удовлетворились одними бумажными протестами.

Канарис считал оккупацию Рейнской области ошибочным шагом, так как он был убежден, что те немногочисленные условия Версальского договора, которые не допускали равноправного статуса Германии, вполне могли быть устранены в ближайшее время путем переговоров. Его беспокоило то, что Гитлер с каждым новым успехом своей внешней политики, основанной на силе, будет настраиваться на все новые нарушения договоров. А из поступавших к нему со всего мира донесений было видно, сколь быстро и сильно вновь растет ненависть к немцам в странах, переживших Первую мировую войну, и как была воспринята за рубежом оккупация Рейнской области. Советы едва ли не первыми начали укреплять свою военную промышленность и создавать резервную армию. Чехословакия увеличила количество дивизий и укрепляла их кадровый состав. Польша предприняла частичное перевооружение сухопутных войск. Франция увеличила ассигнования на «линию Мажино», но проигнорировала свои танки и авиацию. И только в Англии все еще тянули время, бездумно надеясь на благоприятное развитие ситуации. Лишь весной 1938 г., после отставки умеренного руководства вермахта, англичане начали усиливать свою авиацию, а в апреле 1939 г. ввели всеобщую воинскую повинность. Как и следовало ожидать, в годы после оккупации Рейнской области значительно активизировалась деятельность иностранных разведок.

Год 1936 й был весьма оживленным в политическом плане, причем не только в том, что касалось Германии. В Испании к власти пришло правительство Народного фронта. Но уже вскоре традиционные группы левых радикалов, анархистов и синдикалистов начали с очевидностью уступать место коммунистической партии, направляемой из Москвы и ею же финансируемой. Если бы это развитие пошло дальше, то возникла бы угроза становления на юго-западе Европы зависимого от Кремля нового коммунистического государства. Чтобы предотвратить эту угрозу, в июле 1936 г. в Марокко поднялся мятеж, который возглавил командующий войсками на Канарских островах генерал Франко. Поскольку испанский флот остался верным правительству и блокировал Гибралтарский пролив, Франко не мог переправить свои отборные части из Марокко на материк. И тогда он протянул свои щупальца в Берлин.

Вскоре к Канарису явились два испанца. Они искали у него поддержки, поскольку он был хорошо знаком с Франко, когда тот еще был начальником штаба при военном министре Хиле Роблесе, лидере католической партии. Германское правительство не участвовало в подготовке мятежа и почти не видело шансов у этого восстания. И только Канарис не остался равнодушным. Поскольку же Муссолини был готов оказать мятежникам помощь, Канарис поехал в Рим и там обсудил ситуацию с Роаттой. Они договорились о совместной поддержке мятежников Франко. По возвращении в Берлин Канарис официально включился в переговоры. В его глазах военный мятеж был в известной мере столкновением националистской Испании и большевистской России, хотя он весьма скептически относился ко всяким идеологиям, не исключая и нацистской. Тем не менее решающим моментом для Канариса тогда были не столько политические или разведывательные мотивы, сколько озабоченность судьбой этой полюбившейся ему южной страны и многих его друзей, стоявших под знаменами Франко. И кто знает, как решился бы сегодня вопрос о свободе народов в Западной Европе и в Северной Африке, если бы тогда Канарис не принял сторону испанских националистов.

На совещании у Гитлера, состоявшемся 25 июля 1936 г., был принят основополагающий план оказания помощи франкистской Испании. Канарис предложил послать в Испанию представителя от вермахта. При этом с немецкой стороны не было предпринято никаких попыток вмешаться во внутренние дела националистов или заполучить в качестве компенсации какие то опорные пункты. Было обговорено лишь одно условие — нейтралитет Испании в случае войны в Европе.

Эмиссаром вермахта был выбран майор генштаба Варлимонт, получивший статус уполномоченного всех трех видов вооруженных сил при штабе Франко. В последующие недели и месяцы Канарис и Варлимонт наладили между собой тесное взаимодействие. В результате их переговоров с Франко был сформирован добровольческий легион «Кондор», представлявший собой смешанную учебно-боевую часть в составе сухопутных, авиационных, зенитно-артиллерийских и военно-морских подразделений. Первым его командиром стал генерал авиации Шперрле. Чтобы наладить доставку самолетов, необходимых для транспортировки в Испанию марроканских войск Франко, один из особо доверенных людей Канариса основал «Испано-марокканскую авиатранспортную компанию» (Хисма), имевшую сначала 10, а позднее 20 машин «Ю-52». Именно она, а затем и еще несколько организованных отчасти Герингом фирм, таких, как «Роваг» (Общество по закупке сырья и товаров) и др., осуществляли все военные поставки в Испанию. А финансировал все это через Лондонский банк испанский мультимиллионер Хуан Марш[88].

В военное и политико-экономическое вмешательство в гражданскую войну в Испании Канарис включил и свой абвер. Под псевдонимом полковника Ленца в состав легиона «Кондор» был включен в качестве референта по разведке капитан II ранга Лейснер, долгие годы работавший в Южной Америке и восстановленный на службе с переводом в абвер. Позже, с началом Второй мировой войны, он возглавил ВО абвера в Мадриде. Другой офицер из отдела абвер-III F был прикомандирован как инструктор к франкистской разведке, которой руководил тогда майор Чаморра. Канарис особо заботился о том, чтобы все нити, связывавшие Германию с Испанией, сходились в его руках. Однако после того, как все было организовано и начало работать, его участие практически закончилось. Руководство взяло на себя министерство гражданской авиации.

Испанская «инициатива» начальника абвера, оказавшаяся, по существу, его единственным серьезным участием во внешней политике, была вызвана преимущественно личными мотивами. Абвер как военное ведомство был включен в это предприятие исключительно на правах организации, дающей чисто профессиональные методические советы и обеспечивающей безопасность проводимых мероприятий. Тем не менее он оказал националистической Испании и всей Западной Европе огромную услугу тем, что в известной мере помешал большевизации Иберийского полуострова. Однако результаты этой «инициативы» самым трагическим образом способствовали тому, что Гитлер переоценил свой военно-политический талант, а его тяга к экспансии серьезно возросла.

В начале 1938 г. в руководящей верхушке вермахта разразился кризис, инициированный самим Гитлером. Военный министр фон Бломберг женился вторым браком на женщине с сомнительным прошлым и должен был подать в отставку. Это весьма неприятное дело могло бы остаться частным скандалом, если бы Гитлер вдруг не начал настаивать еще и на удалении тогдашнего главнокомандующего сухопутными войсками генерал-полковника барона фон Фрича, якобы уличенного в нарушении статьи 175 Уголовного кодекса[89].

Следовало благодарить «нелегальную службу информации» полковника Остера за то, что Канарис сумел вовремя разъяснить наиболее влиятельным военным руководителям все обстоятельства дела и закулисные акции против Фрича, а также истинные намерения Гитлера. Дело в том, что еще до того, как началось следствие по этому «делу», Гитлер осуществил «сосредоточение власти»: он единолично принял на себя верховное командование вермахтом. Место военного министра, на которое рассчитывал Геринг, осталось вакантным. В качестве исполнительного органа для фюрера было создано Верховное главнокомандование (ОКВ), начальником которого был назначен генерал Вильгельм Кейтель. Главнокомандующим сухопутными войсками вместо Фрича стал генерал фон Браухич. Целому ряду генералов пришлось уйти в отставку. За всем этим стояло желание Гитлера устранить всех военных и политических противников, не поддерживавших его военные планы, и взять на себя полностью верховное руководство вермахтом, а генералитет усмирить ссылкой на якобы морально недостойное поведение двух высших офицеров. Тогда же заменили и министра иностранных дел барона фон Нейрата дипломатом-любителем фон Риббентропом.

В ходе следствия по делу фон Фрича генералы, заранее проинформированные Канарисом об этой афере Гитлера, вели себя сдержанно. Лишь немногие из них, и в первую очередь генерал Бек, склонялись к мысли о вмешательстве. Однако преднамеренно ускоренное вступление немецких войск в Австрию 13 марта 1938 г. привело не только к отсрочке решающего заседания военного суда по делу Фрича, но и предотвратило вероятный коллективный протест генералов. После того как невиновность генерал-полковника была полностью и безупречно доказана, его непременно должны были реабилитировать, однако фюрер удовольствовался лишь тем, что сделал уволенного в отставку Фрича «почетным шефом» того артиллерийского полка, которым тот некогда командовал.

События, вызванные «делами» Бломберга и Фрича, никак не отразились на управлении «Абвер/Аусланд». Разве что его шеф вместе с начальником отдела полковником Остером увидели в резкой реакции генералитета на гитлеровские махинации последнюю легальную возможность прояснить напряженные отношения между вермахтом и фюрером и откорректировать роковое усиление властных позиций гестапо и СД. Однако вермахту недоставало руководителей крупного военно-политического масштаба, которые, пользуясь признанием общественности, сумели бы противопоставить себя диктатору, которого тогда обожал, казалось, весь народ.

В напряженные месяцы зимы 1937/38 г. военная разведка была предельно занята выполнением различных почти ежедневно ставившихся перед ней задач. Чтобы осуществить нажим на австрийское правительство, Гитлер приказал в феврале 1938 г. провести несколько демонстративных маневров, которые создавали бы видимость сосредоточения немецких войск на германско-австрийской границе. Канарис получил тогда от Кейтеля соответствующие задания. В частности, предлагалось активно распространять слухи об усилении пограничной охраны. Увеличение интенсивности радиопереговоров в пограничных районах Баварии должно было убедить австрийцев в передвижении крупных войсковых соединений, но в Вене быстро обнаружили обман, как позднее стало известно абверовцам из разговоров с офицерами отдела разведки федерального министерства обороны страны. Тем не менее, когда 13 марта действительно началось вторжение, австрийское верховное командование не поверило первым донесениям об этом[90].

За два дня до вступления немецких войск в Австрию, 11 марта 1938 г., адмирал Канарис собрал у себя в кабинете всех руководителей отделов и внешних отделений и известил их о том, что фюрер «решил покончить с австрийским вопросом» при необходимости даже силой. Всем присутствовавшим была очевидна серьезность обстановки, тем более что они видели, как серьезно был озабочен адмирал. Все оставшиеся дни и ночи в подразделениях и службах абвера ждали сообщений. И они приходили во множестве и полностью подтверждали, что ни в Австрии, ни в соседних странах не предпринимают никаких существенных военных мер. В ходе оккупации Австрии отдел контрразведки абвера приобрел известный опыт, из которого были сделаны ценные организационные и практические выводы. Впрочем, Вена, считающаяся воротами на Балканы, уже давно была разведана абвером и выявлена как едва ли не главный опорный пункт всех европейских разведок. Теперь же стало известно, что здесь функционирует весьма оживленная «биржа разведданных», где наряду с важными и вполне достоверными сведениями ходит и огромное количество бесполезной и ложной информации. Поэтому успехи отдела абвер-III F при оккупации Австрии состояли не столько в добывании секретных материалов, сколько в разгроме агентурных сетей, которыми иностранные тайные службы покрыли из Вены всю Германию.

Сразу после вступления войск в Австрию адмирал Канарис встретился в разведотделе министерства обороны Австрии с подполковником (впоследствии — генерал-майором) Лахузеном, с которым абвер уже давно сотрудничал в вопросах разведки военных объектов в Польше и Чехословакии. Канарис сразу взял к себе в абвер этого хорошо знавшего проблемы Юго-Восточной Европы офицера и симпатичного ему человека, а когда речь зашла о том, кого еще из австрийских офицеров можно использовать в интересах и в кадрах абвера, Канарис в присутствии майора Гроскурта сказал: «Не присылайте мне, особенно в берлинский центр, никаких нацистов. Выбирайте австрийцев, но не подданных Остмарки»[91]. Пару недель спустя Лахузен прибыл к начальнику отдела «Зет» полковнику Остеру для представления по службе и был немало удивлен, когда тот, видя человека впервые, без обиняков заявил ему: «Вы должны сразу уяснить себе, что во главе рейха стоит преступник».

Приобретенный при аншлюсе Австрии опыт позволил абверу еще больше усовершенствовать немецкую агентурную сеть. Это оправдало себя уже в ходе судетского кризиса. На каждом этапе этого опасного политического инцидента абвер был полностью информирован о предпринимавшихся чехословацким правительством военных приготовлениях. Германской и мировой общественности этот кризис был представлен как якобы забота о трех миллионах судетских немцев. На самом же деле Гитлера интересовала в этом отнюдь не национальная сторона дела. Это был сугубо второстепенный вопрос. А интересовали и восхищали его в первую очередь экономический потенциал Богемии и Моравии, а также стратегическое положение этого региона, в котором он видел «угрожающий авианосец» Антанты. Диктатор полагал, что ему необходимо и то и другое. Правительствам в Лондоне и Париже уже в 1936–1937 гг. стало ясно, что в процессе ожидаемой ревизии территориальных и политических условий в Центральной Европе и Австрия и Чехословакия будут в какой-то форме включены в сферу власти Германии. Решающим вопросом этой политики «умиротворения», проводившейся с мая 1937 г. кабинетом Чемберлена, было лишь то, каким образом это будет сделано. В беседе Гитлера с лордом Галифаксом 19 ноября 1937 г. последний дал понять, что Великобритания согласится с «эволюционным решением» вопроса об Австрии и Чехословакии, но будет возражать «исключительно против насильственного решения»[92]. Это объясняет и отношение Англии к «вхождению» Австрии в рейх. Хотя Гитлер, поддерживаемый Риббентропом, и не осознал сущности британской политики, он поначалу хотел отказаться от своих планов в отношении Чехословакии. И только 28 мая 1938 г. он склонился к силовому решению проблемы Чехословакии, не позднее осени того же года.

Именно в дни судетского кризиса Канарис окончательно понял, что уже нет никаких легальных способов отвратить Гитлера от его захватнических устремлений и применения силы. К тому же он весьма скептически оценивал шансы на успешный государственный переворот, который втайне готовил сменивший фон Бека начальник генштаба сухопутных войск генерал Гальдер на тот случай, если Гитлер развяжет мировую войну. В то же время вряд ли он не понимал, что никакого иного способа устранить Гитлера нет.

Канарис предпринял несколько попыток вызвать отрицательную реакцию на планы Гитлера в отношении Чехословакии у венгров и итальянцев, а также у статс-секретаря МИДа фон Вайцзеккера, настаивая на мирном решении кризиса. Все это он делал на свой страх и риск, поскольку как начальник абвера он не имел на это ни внутриполитических, ни внешнеполитических официальных полномочий.

Между тем подготовка к государственному перевороту продолжалась. Подробности планируемой акции были в свое время хорошо освещены в протоколах Международного военного трибунала и многочисленных публикациях об этих процессах. При участии полковника Остера и командующего III армейским корпусом в Берлине генерала фон Вицлебена был разработан подробный план переворота, главной целью которого было любым способом не допустить новой мировой войны. Гитлера же предполагалось не убивать, а только арестовать и предать германскому суду, который должен был осудить его за совершенные преступления. Следовало разоблачить его как настоящего поджигателя войны и представить в глазах людей переворот как единственную возможность избежать фатальной угрозы, ибо только тогда можно было рассчитывать на то, что к ослепленному немецкому народу вернется зрение.

Где-то в середине сентября на квартире у полковника Остера состоялось совещание, на котором присутствовали генерал Вицлебен, капитан II ранга Лидиг, подполковник Гроскурт, являвшийся одним из активнейших и самых изобретательных участников заговора, а также майор Хайнц и старший правительственный советник Донаньи[93]. Генерал Вицлебен, руководивший заговором, изложил план, по которому ударный отряд офицеров должен был ворваться в рейхсканцелярию и либо заставить Гитлера отказаться от власти, либо арестовать его, а затем ввести в Берлин части 23 й пехотной дивизии. Гитлера нужно было посадить в машину и укрыть в надежном месте. Акция должна была начаться в Берлине, как только Гитлер отдаст приказ о вторжении в Чехословакию[94].

В конце совещания Остер спросил своих товарищей, что они думают об этом плане. И майор Хайнц сказал, что в этом проекте государственного переворота он не видит ничего, кроме «гарантированного способа самоубийства». Он подчеркнул, что если уж проводить такой переворот, то первым шагом должна быть физическая ликвидация Гитлера. «Живой Гитлер сильнее всех ваших дивизий». Это мнение в точности соответствовало сложившейся обстановке. Несмотря на это, майор Хайнц собрал такой ударный отряд из 30 офицеров, студентов и рабочих. В него вошли, в частности, граф Конрад Финкенштайн, Альбрехт Гюнтер из журнала «Дойчес фолькстум», казненный после 20 июля 1944 г. граф Ханс-Юрген Блюменталь, граф Хаубольд Айнзидель, капитан барон Тройш фон Буттлар-Бранденфельс, ставший впоследствии командиром батальона «Нахтигаль» Альбрехт Херцнер, командир роты полка «Бранденбург» обер-лейтенант Кнаак, офицер полка «Бранденбург» лейтенант Бистрик, а также студенческие вожаки Юнкер и Хоффманн[95].

Сразу после устранения тирана участники заговора вместе с младшими офицерами 9-го пехотного полка в Потсдаме и 1 го полка в Кёнигсберге должны были провозгласить принца Вильгельма Прусского наследником и «регентом рейха». Принц Вильгельм, старший сын кронпринца, был очень храбрым и честным офицером; он обладал всеми качествами, чтобы стать сначала ответственным регентом, а затем и конституционным монархом. Все это было обсуждено с принцем в начале августа 1938 г. в его резиденции в Кляйн-Обише[96]. Эта идея тлела до тех пор, пока принц Вильгельм не скончался в мае 1940 г. от полученных ран на Западном фронте.

В этой подготовке переворота сам Канарис участия не принимал, однако получал от Остера всю информацию. Правда, к этой идее он относился весьма скептически, понимая, что для переворота совершенно недостаточно сил и средств и что в результате Мюнхенского соглашения от 30 сентября 1938 г. у заговорщиков был отнят единственный весомый аргумент, а именно — обвинение Гитлера в том, что он затевает большую войну. Договоренность в Мюнхене о судьбе судетских немцев была в глазах Гитлера лишь компромиссом с Западом, за которым должно было последовать окончательное решение вопроса о Чехословакии. Уже 21 октября Гитлер отдал приказ, в котором говорилось о возможности «в любую минуту быть готовым разгромить остальную часть Чехии, если она начнет проводить враждебную Германии политику».

Год 1939-й был поначалу свидетелем дальнейших успехов Гитлера, которые почти с математической точностью выводились из того, что было достигнуто предыдущей осенью. Убедив словаков посулами особых преимуществ, а где и нажимом открыто порвать с Прагой, он добился провозглашения независимости Словакии и Закарпатской Украины, что случилось 14 марта 1939 г. В тот же день немецкие войска заняли Моравскую Остраву и Фридек. Страдавший тяжелым сердечным недугом чешский президент Гаха отправился в Берлин, чтобы спасти то, что еще можно было спасти. Там в ночь на 15 марта Гитлер и Геринг так его обработали, что он в конце концов согласился на включение Чехии в состав рейха в виде «Протектората Богемии и Моравии». А 15 марта немецкие войска вступили в Прагу. Таким образом, впервые оккупированной оказалась область, которую при всей фантазии никак нельзя было определить как «немецкую».

Аншлюс Австрии, Судетской области и оккупация остатков Чехии имели следствием различные организационные изменения, в том числе и в абвере. В Праге было создано местное отделение абвера, основными направлениями работы которого стали Восточная и Юго-Восточная Европа и Средиземноморье. Благодаря позиции Канариса, требовавшего от своих сотрудников проявлять сочувствие к оставшимся не у дел офицерам министерства национальной обороны ЧСР, к работе в абвере были привлечены несколько чешских офицеров. Однако после разгрома Германии выяснилось, что некоторые из принятых в абвер, а также часть вольнонаемного чешского персонала работали на противника[97].

Чешская тайная служба заблаговременно и тщательно уничтожила все собранные ею материалы еще до оккупации страны. Но и то, что сохранилось, не было обработано, поскольку для этого у референтуры отдела абвер-III F не было нужных специалистов. Тем не менее приобретенный в ходе оккупации опыт показал, что деятельность этой референтуры приносит успех лишь при наличии достаточного персонала, и прежде всего переводчиков. Дело идет еще лучше, когда этот «вольнонаемный» персонал принудительно переводится на положение военнослужащих. Поэтому в польской и французской военных кампаниях создавались так называемые «летучие группы абвера-III» для усиления борьбы со шпионажем.

В январе 1939 г. министр иностранных дел фон Риббентроп, будучи в Варшаве, предложил по поручению Гитлера польскому правительству в случае планируемой им экспансии на Украину прикрытие со стороны Германии, а взамен потребовал возвращения Данцига в состав рейха, а также признания экстерриториальности путей сообщения между Германией и Восточной Пруссией. Польский министр внешних сношений Бек решительно отклонил эти претензии. В ответ Гитлер, выступив 28 апреля с речью в рейхстаге, объявил германско-польский договор о ненападении от 1934 г. устаревшим. Три недели спустя Германия и Италия заключили военный союз о взаимопомощи на случай войны. Тем временем и британское правительство приняло меры, заключив в апреле с Польшей гарантийный договор оборонительного характера. При таких обстоятельствах Гитлер должен был усомниться в надежности своего военного союзника. И действительно, 3 июня в Берлин прибыл генерал Кабальеро с письмом от Муссолини, в котором говорилось, что Италии понадобится мирный период в течение не менее трех лет, до 1942 г. включительно, чтобы нормализовать обстановку в Ливии, Албании и Абиссинии (Эфиопии), а также отмобилизовать полумиллионную армию. В любом случае Италия была не способна вести большую войну.

Несмотря на это, Гитлер продолжал военные приготовления против Польши в убеждении, что западные демократии в конечном счете не пойдут на риск мировой войны. Однако уже 6 июля 1939 г. кардинал Мальоне по поручению папы Пия XII заявил послу Италии, что представители Франции и Англии нисколько не сомневаются в решимости своих народов вступить в войну в том случае, если Германия предпримет попытку разрешить территориальный спор с Польшей путем применения силы.

Между тем и абвер также получал донесения, из которых явствовало, что за вторжением немцев в Польшу незамедлительно последует объявление войны Англией и Францией[98]. Опираясь на эти материалы, Канарис попытался высказать свою точку зрения генералу Кейтелю. Но его доводы не произвели на того никакого впечатления. Он даже не счел нужным довести доклад шефа абвера до сведения Гитлера. Посему Канарис отказался от дальнейших попыток остановить безрассудство. Через итальянского военного атташе генерала Марраса адмирал добился получения недвусмысленного заявления Муссолини о том, что Италия не присоединится к Германии. Несколько дней спустя, 25 августа, в обостренной обстановке ожидания — быть или не быть войне — это заявление дуче было передано Гитлеру. Следует хотя бы кратко упомянуть о том, как это произошло и что это означало для военной разведки.

22 августа Гитлер вызвал к себе в Берхтесгаден верхушку руководства вермахта, чтобы в ходе многочасового доклада изложить свои взгляды на международное положение. Канарис, слушая речь фюрера, держался преднамеренно в тени, за спинами других и, несмотря на строжайший запрет делать какие-либо заметки, многое записал. Позже в кругу своих надежных сотрудников он зачитал важнейшие отрывки из этой речи и дал волю своему возмущению безумными планами фюрера. В «Журнале боевых действий» абвера-II есть запись от 23 августа 1939 г.: «Фюрер придерживается того мнения, что сейчас сложилась очень благоприятная возможность для Германии решить восточный вопрос. Фюрер полагает, что западные державы не вмешаются. Германско-русский договор — это не только пакт о ненападении, а нечто гораздо большее. Пришло время начать военные действия. Вероятно, 26 или 27 августа. Начальник управления приказывает начать действовать по расписанию военного времени»[99].

В ночь на 25 августа офицеры абвера, находившиеся в резерве, получили приказ немедленно явиться в свои подразделения. Абвер приводился в состояние полной боевой готовности. «Летучим группам» абвера-III F и спецформированиям капитана фон Хиппеля и капитана Зелигера, которые были в подчинении абвера-II, было приказано начать свои операции с первых часов войны. В ту же ночь начал осуществляться и план мобилизации. По сигналу боевой готовности № 1 в Польше начала действовать превосходно подготовленная и оснащенная 30 радиопередатчиками немецкая агентурная сеть. На 28 августа по абверу была объявлена боевая готовность № 2. С этого момента абвер стал получать донесения обо всех передвижениях польских войск. В решающий день 25 августа Канарис оповестил свою «колонну» (т. е. своих начальников отделов и руководителей групп) следующими словами: «Англия: флот в боевой готовности; сухопутные войска — началась мобилизация. Франция: достигнута боевая готовность № 3; пограничные гарнизоны — частично боевая готовность № 4. Италия: ничего не известно, никаких заметных мероприятий»[100]. Эти сведения были безошибочны. Но как раз в эти часы и дни мировая общественность была огорошена еще одним событием огромного политического значения: в ночь на 24 августа Великогерманский рейх заключил Пакт о ненападении с Советским Союзом.

Последние дни августа 1939 г. стали для Канариса и всех высших офицеров, обеспокоенных судьбой своего отечества, поистине мучительными днями нервотрепки. Против надвигавшейся и осознаваемой ими беды не было никаких доступных средств. Им оставалось лишь покорно повиноваться. Особенно возмутительными были для шефа германской разведки те преступные методы, которые применил Гитлер, чтобы создать в глазах мировой общественности «неопровержимый», как ему казалось, повод для начала войны. Польшу нужно было представить как агрессора, и для этого Гитлер приказал организовать «нападение польских военнослужащих» на германскую радиостанцию в Гляйвице (Гливице).

Вальтер Шелленберг в своих «Мемуарах» утверждает, что Гитлер поручил проведение этой акции Гейдриху и Канарису[101]. Это не совсем так. Как следует из «Журнала боевых действий» абвера-II, Канарис всего лишь «подготовил 150 комплектов польского военного обмундирования для мероприятия, проводимого рейхсфюрером СС Гиммлером»[102]. В тот же день, 17 августа, в «Журнале боевых действий» отмечено: «Предприятие рейхсфюрера СС ведется по желанию фюрера, который хочет при всех обстоятельствах отстраниться от мероприятий, носящих явно нелегальный характер»[103]. Ход этой акции хорошо известен. Арестованные бродяги и профессиональные уголовники из концентрационных лагерей и тюрем были переодеты в польскую военную форму, вооружены польским оружием и направлены на Гляйвиц. Гитлер добился желаемого и 1 сентября 1939 г. в речи в рейхстаге объявил с наигранным разочарованием о «совершенном польскими регулярными войсками нападении на радиостанцию Гляйвиц».

Как и предсказывал Канарис, за вторжением немецких войск в Польшу последовало объявление войны Англией и Францией, и у него не осталось никаких сомнений, что война, в которой противником Германии стала Британская империя, закончится поражением Германии.

Во всех перечисленных политических кризисах абвер не играл сколько-нибудь значительной роли. Он был фактически исключен не только из политики, но и из процесса выработки и внесения профессиональных военных рекомендаций и оставался только исполнительным органом. Тем не менее к началу Второй мировой войны он достиг в своей сфере очень больших высот.

Глава 8

Разногласия между Абвером и СД вплоть до смерти Гейдриха

В 1933 г. положение абвера в министерстве рейхсвера еще не было неблагоприятным. Сразу по приходе к власти Гитлер по совету министра предоставил ему полную свободу действий во всех мероприятиях, какие могли потребоваться для защиты страны от шпионажа и диверсий в вооруженных силах, государственном аппарате и экономике. С такими полномочиями можно было осуществить многое. Они охватывали все сферы и направления тайной службы, но прежде всего сосредоточивались на потребностях обороны страны. Тем самым военная разведка действительно получала приоритет в области тайной агентурной службы за рубежом и контрразведки. Учитывая его дальнейшую судьбу, встает вопрос, почему абвер не смог сохранить свои позиции.

В те годы абвер был всего лишь небольшим отделом в министерстве рейхсвера, а поскольку министр генерал фон Бломберг положительно воспринял идеи национал-социализма, тогдашнему шефу абвера капитану I ранга Патцигу было очень трудно сразу же поймать Гитлера на слове, когда последний стал постепенно отказываться от своих первоначальных обещаний и указаний, поднимая при этом престиж шефа СД Гейдриха. Вскоре разделились взгляды и на внешнеполитический аспект деятельности абвера, причем не только с СД, но и с другими инстанциями. Это объяснялось тем, что права на собирание внешнеполитической информации, помимо министерства иностранных дел и абвера, добивались также СД, подвластное Герингу «Управление исследований», внешнеполитическое ведомство Розенберга и зарубежная организация НСДАП. Уже тогда довольно точно сложившуюся обстановку определяла фраза, сказанная несколько позже британским послом в Берлине сэром Самюэлем Хором: «Когда тайные агенты из многих самостоятельных органов разведки наваливаются друг на друга, то результатом большей частью оказывается путаница в порядке передачи информации, возникает бессмысленная борьба между отдельными службами»[104].

Первый предупредительный сигнал был дан 30 июня 1934 г. В этот день Гиммлер, Гейдрих и СД отобрали у СА право политического первенства и стали единственным внутриполитическим фактором силы в нацистском государстве. Тем самым Гейдрих получил все средства для осуществления своих далеко идущих тайных планов. А он поставил себе целью включить абвер в состав СД или развалить его и с неумолимой логикой продумал весь путь к этой цели. Однако и захват абвера был лишь частью его программы, ибо этот бесцеремонный и тщеславный человек задался идеей сосредоточить у себя всю тайную силу спецслужб, чтобы однажды с помощью своей СД, элиты СС и разведки официально прийти к власти.

Гейдрих был, безусловно, опаснейшим человеком, с которым шефу абвера когда-либо приходилось иметь дело в деловых и личных взаимоотношениях, самым странным образом увязанных между собой. Рейнхард Гейдрих пришел на службу в ВМФ в 1921 г., а в 1931 г. уже в чине обер-лейтенанта был отчислен с флота по решению офицерского суда чести из-за предосудительного поведения в отношении юной девушки. Он тут же вступил в нацистскую партию, пришел в СС и после захвата Гитлером власти организовал под руководством Гиммлера политическую полицию в Мюнхене. Одновременно он сформировал в рамках СС элитный корпус, на основе которого была создана служба безопасности СС, получившая распространенное сокращенное название СД. В апреле 1934 г. Гиммлер заменил тогдашнего шефа тайной государственной полиции Пруссии Рудольфа Дильса Рейнхардом Гейдрихом. Тем самым Гиммлер и Гейдрих взяли в свои руки государственные и полицейские рычаги власти в Пруссии. Их дальнейшей целью было встроить в свою структуру политическую полицию непрусских земель и таким образом обрести статус общегосударственной власти.

Когда это было достигнуто, Гейдрих пронизал своими людьми из СД все ключевые органы в рейхе и организовал постоянное наблюдение за партийными функционерами всех рангов, а также за всей общественной и даже частной жизнью в Германии. В июне 1936 г. Гиммлер объединил прусскую тайную государственную полицию (гестапо) с полицией отдельных земель в единую тайную полицию (гестапо), а криминальную полицию земель собрал в единую имперскую криминальную полицию (крипо) в рамках государственной полиции безопасности (СС). Распоряжением рейхсфюрера СС от 26 июня 1936 г. она была объединена с СД и подчинена шефу полиции безопасности и СД Гейдриху.[105] Главное управление СД имело сначала 5, а затем 7 отделов, из которых два занимались тайной разведкой — «внутренняя СД» (сыск) и пока еще только зарождавшаяся «внешняя СД».

27 сентября 1939 г. произошло официальное слияние гестапо, крипо и СД, уже фактически сведенных вместе Гиммлером в 1936 г. в некое новое образование во главе с единым управлением — Главное управление имперской безопасности (РСХА) в Берлине с резиденцией на Принц-Альбрехтштрассе. Гестапо стало IV управлением РСХА, крипо — V управлением, служба внутренней разведки — VI управлением. Высшим руководителем РСХА, именуемым «начальник полиции безопасности и СД», стал обергруппенфюрер СС и генерал полиции Рейнхард Гейдрих. Второй компонентой полицейской власти Третьего рейха была государственная полиция порядка во главе с обергруппенфюрером СС и генералом полиции Куртом Делюге.

Однако на биографии Гейдриха было «неизгладимое пятно»: одна из его бабушек была еврейкой, и его «арийское происхождение» было сфальсифицировано. Он, правда, пытался уничтожить все доказательства и даже заменил надгробие на могиле этой бабушки Сары Гейдрих на лейпцигском кладбище другим камнем с ничего не говорящей надписью «С. Гейдрих». Но Гиммлер и Борман знали об этом и использовали это к своей выгоде.[106] В свою очередь, это, конечно, не укрылось от Гейдриха, и в грызущей его жажде отмщения он, со своей стороны, исследовал происхождение всех нацистских вождей, начиная с самого Гитлера. С дотошностью бухгалтера копил он в своем досье компромат на каждую важную персону в Третьем рейхе. Когда Вальтер Хаген называет в своей книге «Тайный фронт» Гейдриха «демоническим нигилистом», он несколько ошибается в определении[107]. Гейдрих был скорее «нигилистом, начиненным динамитом», так как преступления, творимые этим человеком, проистекали не из неконтролируемого порыва, а от неусыпного интеллекта. Его отличала беспощадная жестокость и полнейшее безразличие к судьбам и страданиям людей.

Примером почти «гениального» таланта Гейдриха в преступных делах может служить «дело Тухачевского». Одному из агентов Гейдриха удалось в конце 1936 г. внедриться в парижский центр русской белоэмиграции. Главным его поручителем был бывший царский генерал Скоблин. Гейдриху было известно, что этот человек работал на двух хозяев и одновременно следил по поручению Советов за эмигрантами, но шефа СД это не тревожило. Так или иначе, этот агент узнал через Скоблина о неких намерениях неких кругов свергнуть Сталина. Это якобы было в планах маршала Михаила Николаевича Тухачевского и нескольких высших офицеров Красной Армии, которые в прошлом сотрудничали с рейхсвером и получили опыт работы в германском генеральном штабе[108]. Однако Скоблин ничем не мог подтвердить свои показания. И тогда у Гейдриха возник план ликвидировать всю военную верхушку России с помощью искусной фальсификации улик и тем самым лишить Красную Армию ее военной элиты. Для этой акции Гейдриху требовались подлинные подписи генералов фон Секта и Хаммерштейна-Экворда, маршала Тухачевского и других советских генералов, а также письменные документы о совместной работе рейхсвера и Красной Армии до 1933 г. Шеф СД связался с адмиралом Канарисом и попросил у него достать такие документы. У Канариса сразу же возникло подозрение, что Гейдрих затевает какую-то чертовщину, и наотрез отказался. Возможно, он сделал это, посоветовавшись с Пикенброком и Остером. Как пишет историк Абсхаген, адмирал, вероятно, должен был иметь действительно надежные сведения о путчистских намерениях советского маршала и не был склонен отказываться от возможности во взаимодействии вермахта с готовой к перевороту верхушкой Красной Армии «добиться усиления тех националистических факторов в обеих странах, которые позволили бы пресечь политические амбиции как коричневой, так и красной диктатуры»[109].

Как подчеркивает Шелленберг, Канарис отказался выполнить желание Гейдриха, и тогда «по приказу Гитлера был совершен взлом в помещении архива вермахта, а также в одном из служебных помещений абвера»[110]. Там действительно нашли подлинные материалы о сотрудничестве рейхсвера с Красной Армией. Команда взломщиков инсценировала пожар и даже вызвала пожарных. Добытые материалы были приведены в состояние, сообразное с поставленной Гейдрихом целью, дополнены вымыслом и отосланы с доверенным лицом Гейдриха группенфюрером СС Германном Беренсом в Прагу. Там предполагалось войти в контакт с тогдашним президентом ЧСР Бенешем. Расчет был на то, что тот уведомит Сталина, что и произошло. Сталин, как утверждают, попросил Прагу связаться с одним из сотрудников русского посольства в Берлине. Тот выехал в Москву и вскоре вернулся в Берлин в сопровождении наркома НКВД Ежова. К всеобщему удивлению, последний предложил за гейдриховские материалы три миллиона рублей и, получив согласие Гейдриха, заплатил эту сумму.

Этот вариант событий, согласно которому гестапо «продало» кремлевскому властелину через Бенеша высших офицеров Красной Армии, был, как считает бывший референт по России в отделе «Иностранные армии» генштаба генерал в отставке Шпальке, «чистым бахвальством» Гейдриха. Конечно, свою руку к этому делу Гейдрих приложил, однако, как утверждает тогдашний германский военный атташе в Москве генерал Кёстринг, чистка среди военных в России началась задолго до того, как Бенеш уведомил Сталина об этих сфабрикованных документах[111]. Как действительно развивались дальше эти события, сказать трудно, только в начале 1937 г. агентство ТАСС опубликовало сообщение, что заместитель наркома обороны маршал Тухачевский предстал перед военным судом и по заключению генерального прокурора Вышинского был приговорен вместе с восемью другими обвиняемыми к смертной казни. Они обвинялись в государственной измене, выразившейся в сотрудничестве с военными кругами одного из государств, враждебных Советскому Союзу. Приговор был приведен в исполнение сразу после вынесения приговора по особому распоряжению Сталина, а расстрельным взводом командовал маршал Блюхер.[112]

В своих отношениях с Гейдрихом Канарис всегда чувствовал, что этот человек не остановится ни перед чем, и тем не менее он все больше и больше поддавался чарам, смешанным с ощущением страха перед этим хладнокровно рассчитывающим свои шаги типом, который всегда стремился показать адмиралу свое превосходство. Между тем семьи Канарисов и Гейдрихов были соседями. Вскоре после переезда в Берлин адмирал поселился на южной окраине Берлина, на Дёлленштрассе. Гейдрих тоже приобрел дом на этой улице. Но уже в августе 1936 г. Канарис купил себе домик на Дианаштрассе в Шлахтензее. И было ли то случайностью, но полгода спустя Гейдрих приобрел недостроенный дом на соседней Аугустенштрассе, буквально в пяти минутах ходьбы от Канариса. Канарис знал, что шеф СД за ним следит и собирает на него «материал» с целью поставить абвер под свой контроль. И однажды Канарис пригласил Гейдриха к себе и «по-дружески» открыл ему, что получил подлинные документы, изобличающие происхождение Гейдриха. Тот улыбнулся, принимая это к сведению, и с тех пор изменил к нему отношение. Действительно добыв эти документы, Канарис сумел таким образом защититься от наскоков шефа службы безопасности.

Однако фактом оставалось то, что Канарис продолжал бояться шефа СД, ибо чувствовал в нем поистине самого опасного противника. Ведь какое бы ни затевалось темное дело, какое-то нечистое предприятие, какой-то гангстерский трюк, везде обнаруживалась рука Гейдриха. Было ли это дело Рёма или афера с доносом на Тухачевского, клевета и кризис высшего военного руководства в связи с событиями вокруг Бломберга и Фрича, «нападение» на радиостанцию в Гляйвице или так называемое покушение на Гитлера в пивной «Бюргербраукемир» в 1939 г., Гейдрих повсюду был их инициатором. К тому же он прославился и как организатор самой крупной в истории акции с изготовлением фальшивых денег — операции «Бернхард», с помощью которой он хотел обесценить британскую валюту.

Вплоть до конца 1935 г. и начала 1936 г. все инстанции тайной государственной полиции и СД еще старались следовать указаниям Гитлера, согласно которым все мероприятия по охране от шпионажа строительства сухопутных войск, ВМФ и ВВС должны были проводиться исключительно вермахтом. Поэтому абвер мог осуществлять свои планы на всей территории рейха, направлять своих уполномоченных во властные органы на местах, на промышленные предприятия военного значения, организовывать свои внешние инстанции и многое другое. Органы государственной полиции поначалу охотно оказывали поддержку офицерам абвера, создававшим свои передовые пункты на границах рейха. Благодаря этому сотрудничеству удавалось налаживать многие важные связи с агентами за рубежом и вылавливать большое количество шпионов.

СД и гестапо признавали приоритет абвера в сфере военной разведки и контрразведки. Но там, где речь заходила о каких то политических моментах, а они зачастую были неотделимы от военных, они брали все на себя. При этом они ссылались на тот факт, что военные органы уже в чисто служебном порядке зависели от государственной полиции как исполнительного органа. Именно в этом Гейдрих и видел возможность создавать абверу разные трудности. Но вначале он держался в стороне от задач тайного сбора сведений и осуществления диверсий (это были задачи абвера-I и абвера-II), поскольку для этого у него не хватало опыта, тогда как в абвере обе эти службы были представлены достаточным числом высококвалифицированных специалистов. Но уже в 1934 г. Гейдрих начал медленно, но настойчиво налаживать контрразведку в рамках гестапо и создавать тайную разведслужбу СД в сфере политики. Полиция стала по собственному разумению вербовать агентов, засылать их с секретными заданиями в другие страны и вести шпионские «контригры». Эта деятельность протекала, по существу, в тайне от абвера. В то же время «Особое бюро Штейна», замаскированное сыскное бюро для ведения дел по подозрению в измене, работавшее под руководством бывшего майора рейхсвера Штейна в интересах как вермахта, так и гестапо, было в один прекрасный день официально переведено в здание главного управления берлинской полиции. По понятным соображениям, абвер стал относиться к этому «институту» весьма сдержанно. Ведь это «Особое бюро» представляло собой в действительности первую попытку СД в организационном и профессиональном планах захватить место в сфере военной разведки. Это были первые признаки того, чту впоследствии стало главной чертой противоречий между абвером и СД/гестапо[113].

Канарис, конечно, знал об амбициозных намерениях СД развернуть за рубежом сеть политической агентуры, а затем постепенно вторгнуться и в сферу военной разведки. И безусловно, в тот момент, когда это будет достигнуто, т. е. когда Гейдрих создаст тайную службу в рамках единственной правящей партии, ее функции обязательно пересекутся с функциями абвера. Поэтому, ведя переговоры с СД, Канарис придерживался тактики затягивания, уступая по мелочам и проявляя упорство в важных вопросах. Это объяснялось ясным пониманием тех основных принципов и предпосылок, необходимых для проведения тайной агентурной деятельности в интересах государства и народа. Он хотел добиться для абвера идеальных условий работы, и, если бы все зависело от него, он сам поставил бы вопрос об объединенном руководстве всей разведслужбой. Но в нацистском государстве о таком решении проблемы нечего было и думать, так как там действовало огромное количество организаций, руководимых соперничающими между собой партийными бонзами. К этому добавлялись серьезные этические сомнения в возможности участия в этом деле непрофессионалов из СД с их партийной идеологией. Поэтому руководству абвера ничего не оставалось, как выторговывать у своих противников договоренности, которые разграничивали бы компетенции сторон и направляли бы неизбежное при этом сотрудничество в нормальное русло.

Основное содержание достигнутых договоренностей, названных впоследствии «десятью заповедями»[114], сводилось к следующему: военная разведка — это исключительно задача абвера, и государственная полиция обязана немедленно без обработки передавать попадающие к ней военные сведения региональным органам и местным пунктам абвера; одновременно следует информировать абвер об источниках; уголовное преследование по делам о государственной измене и процессуальные действия (арест, следствие, полицейское обеспечение и т. п.) остаются в исключительном ведении гестапо, и все сведения, связанные с этим, должны передаваться гестапо; абвер не должен заниматься политической разведкой и т. д.

В каждом из этих пунктов, однако, на практике не обходилось без серьезных противоречий. Так, абвер-II имел задачей готовить неограниченно и по своему усмотрению скрытые военные акции на случай войны. И когда, например, встал вопрос об использовании представителей украинского меньшинства в Польше с целью заставить их агитировать своих соплеменников, служивших в польской армии, переходить на сторону немцев, то понадобилось предварительно собрать точнейшую информацию о политической обстановке в соответствующих районах страны.

Что касается контрразведки, т. е. внедрения в разведывательные службы противника, «игры» с ним путем подбрасывания то верных, то ложных сведений и введения в заблуждение, то эти задачи оставались целиком функцией абвера, и сведения об этом, попавшие в гестапо, должны были передаваться абверу. На практике же постоянно возникали коллизии, ибо выявление деятельности иностранных агентов почти всегда сопряжено с раскрытием предательства в своих рядах, и наоборот, разработка гестапо многочисленных отдельных случаев измены указывает на деятельность иностранной агентуры. Связники и контрразведчики, действовавшие за границей, нередко получали такие сведения, которые требовали их использования внутри своей страны, и наоборот, контрразведчикам внутри страны однажды приходилось специально выезжать за рубеж, чтобы там, пользуясь каким-то прикрытием, вступать в контакт с представителями вражеских тайных служб. Чтобы действовать успешно, контрразведка не должна перегораживать себя национальной границей. Канарис упорно защищал эту точку зрения, но почти ничего не добился. Остальные пункты договора касались правил доверительного сотрудничества обоих партнеров, но они не создали удовлетворительной базы для дальнейшей практики.

Советские авторы Д. Мельников и Л. Черная в своей книге «Двуликий адмирал. Главари фашистского шпионажа и их хозяева» называют Канариса «творцом концепции тотального шпионажа», имея в виду под шпионажем всю работу службы донесений, связи, разведки и контрразведки[115]. Уже одной только ссылки на разграничение компетенции абвера и СД в «десяти заповедях» от 21 декабря 1936 г. достаточно, чтобы убедиться в отсутствии у Канариса «принципов тотального шпионажа». В 1936 г. Канарис пробыл на своем посту всего два года и должен был делать большие уступки во всем своему оппоненту Гейдриху, который как раз и стремился к «тотальному шпионажу». Делать Канариса приверженцем и творцом «тотального шпионажа» — значит совершенно не знать историю абвера, которая была непрерывной цепью «сражений» против тотальных притязаний Гейдриха и СД, а затем Шелленберга с Кальтенбруннером в РСХА. Кстати, искать создателей «тотального шпионажа» следовало бы в царской России с ее недоброй памяти «охранкой», от которой Советы переняли очень многое. И на это прямо указывает бьющее в глаза подобие структуры РСХА и ОГПУ (затем — НКВД) в Советском Союзе, а также общая схожесть обеих террористических систем, ставших «союзниками» в 1939–1941 гг. и в конце концов начавших кромсать друг друга.

Сделка с «десятью заповедями» не могла надолго примирить стороны. Политические интересы, методы работы и кадровый состав обеих организаций были настолько несовместимы, что успешное сотрудничество практически исключалось. Донесения СД, не подверженные контролю МИДа или абвера, во многом не соответствовали истине и всегда были тенденциозны. Гейдрих же гордился тем, что внедрил своих не слишком компетентных людей в заграничную организацию НСДАП, в разные межгосударственные общества, в немецкие землячества и «развернул всемирную сеть шпиков», которую во внешнем мире по праву называли «пятой колонной»[116].

Поскольку абвер был «отлучен» от выявления и анализа политических сведений, в ходе войны постоянно складывались чреватые неприятностями, а иногда и просто гротескные ситуации. Бывало, что важные донесения летели в мусорную корзину, отстранялись от дел наиболее информированные агенты, ненужным образом усложнялись сбор и передача данных. Да и абвер порой не спешил с передачей гестапо добытых им сведений, а придерживал их для выяснения новых фактов и связей или для «игры» с целью получения какой-то новой информации. Все это вело к тому, что обе стороны сначала осторожно переступали «десять заповедей», а потом и вовсе перестали их признавать.

Канарис хорошо понимал, что помешать расширению компетенции СД и гестапо при Гиммлере и Гейдрихе не удастся. Тем чаще призывал он своих офицеров сохранять с ними добрые отношения, быть предельно дипломатичными. Но, как ни старались СД и гестапо положить абвер на лопатки, наводнить его своими креатурами или превратить абверовцев в шпиков, ничего из этого не вышло. Офицерский корпус абвера оказался неуязвимым.

Все сказанное способствовало тому, что СД и гестапо во многих случаях отказывались называть источник, от которого получали военные сведения из-за рубежа. Иногда и сами эти данные шли не в абвер или в генштаб, а непосредственно к Гитлеру, чтобы доказать, каких больших успехов добивается СД в сравнении с абвером. Ничего не изменило в этом плане и превращение службы внешней разведки СД в VI отдел СД в 1938 г. Этот новый орган в аппарате Гейдриха как раз и стал главным оппонентом абвера, получив при этом мощную материальную, организационную и партийную поддержку. Но первое время этот СД-VI был в сравнении с внутренней разведкой и гестапо далеко не на высоте. Молодые и ретивые внешние разведчики СД вели себя за рубежом подчас, как слон в посудной лавке, отсюда нередко бывали провалы. Один из них произошел в 1938 г. в США, где почти каждый этнический немец, видя бурные успехи Третьего рейха, считал, что должен как-то послужить своему отечеству, если будет слать «донесения» из-за океана. Эти «любители» были по преимуществу связаны с «Союзом друзей новой Германии», с заграничной организацией НСДАП или с Германским трудовым фронтом (ГТФ), имевшим в США свои представительства.

Разумеется, их действия должны были рано или поздно стать известны Федеральному бюро расследований (ФБР). И вот один судетский немец, ощущавший себя исполнителем высокой разведывательной задачи, случайно познакомился с опытным курьером-связником абвера Румрихом, жившим в США. И этот надежный сотрудник, к несчастью, позволил своему новому знакомцу уговорить себя совершить «смелое мероприятие». Речь шла о том, чтобы заманить коменданта какого-то американского форта в пивную и выведать у него мобилизационные планы его части. Румрих достал ради этого фирменные конверты военного министерства и в пивной вручил их офицеру, сказав, чтобы тот вложил документы в один из конвертов и принес его в условленное место. Офицер явился туда в сопровождении сотрудника ФБР, и Румриха арестовали. На допросе он сразу назвал ряд имен и в том числе имя парикмахерши с парохода «Европа», которую его связник завербовал во время отпуска и обучил своему делу, о чем ведущий его офицер абвера даже не знал. Выяснилось, однако, что обучение было неважное. Парикмахершу арестовал сотрудник безопасности по прибытии в Нью-Йорк. Дело принимало широкую огласку. Газеты пестрели заголовками «Нацистские шпионы в Америке!» Перед судом предстали 18 человек.

Все это говорило о том, что во внешней разведке СД не существовало никакого контроля и системы; и это даже одобрялось различными представительствами НСДАП, действовавшими за рубежом. Агенты внешней разведки СД легко поддавались искушению навязываться с предложениями о шпионаже ко всем этническим немцам и даже к тем американцам, которые проявляли симпатии к Германии. Вербовка агентов и доверенных лиц шла без всякого разбора. К тому же в VI управлении РСХА не было достаточного количества опытных специалистов, которые могли бы успешно и правильно их вести. Отсюда они часто сталкивались за рубежом с профессионалами из абвера и мешали им. Такая неконтролируемая параллельность в действиях СД приводила к противостоянию и даже борьбе двух разведслужб.

Эта картина общей военной и политической путаницы в Третьем рейхе открывалась абверу как никому другому. Здесь не было ни единого для всех вооруженных сил генерального штаба, ни общего ведомства по вооружениям. ВВС существовали сами по себе вне четкой связи с другими видами вооруженных сил. Здесь был военный флот, но у него не имелось своей авиации. Более того, во время войны образовались несколько театров военных действий, руководимых ОКВ, и один театр военных действий, руководимый ОКХ. На них действовали независимые друг от друга командующие общевойсковые и командующие войск СС. В оккупированных областях были военные командующие и гражданские (партийные) рейхскомиссары и уполномоченные, а также командующие полицией безопасности и начальники местных отделов СД. И каждый из этих «шефов» вел, по сути дела, собственную войну. Введенный Гитлером принцип создания условий свободной конкуренции для своих вассалов вел к карьерной борьбе и к хаосу. И посреди этого хаоса компетенции находился абвер, в котором на местах, внизу, работали вполне порядочные люди, благодаря чему их общие и индивидуальные усилия не растворились в хаосе интриг и полномочий.

Наиболее убедительным примером рокового параллелизма и противостояния военной и политической тайных служб была обстановка, сложившаяся в оккупированной Франции в 1941–1944 гг. В марте 1943 г. тогдашний командующий оккупационными войсками генерал Карл-Генрих фон Штюльпнагель вызвал к себе начальника военной разведки во Франции подполковника Райле и заявил ему следующее: «Я читаю ваши сводки о деятельности противника на Западе неизменно с большим интересом. Но в последнее время я заметил, что начальник полиции безопасности здесь, приводя те же факты, дает совсем иную оценку обстановки, нежели абвер. Он исходит из того, что никакой серьезной угрозы нет, и полагает, что сможет удерживать движение Сопротивления в безопасных для нас рамках. А вы предсказываете такое развитие событий, что обстановка здесь будет становиться все более неблагоприятной для Германии»[117]. Райле обосновал свою оценку, и Штюльпнагель согласился, поручив ему согласовывать свои выводы с заключениями начальника местной службы СД Кнохена. Но тот отказался что-либо обсуждать с Райле и продолжал давать ложные сведения об «актах мщения» со стороны французов и превращать отдельные уличные драки в политические выступления. А поскольку Кнохен направлял свои доклады прямо в РСХА, они быстрее попадали к Гитлеру, чем доклады командующего войсками и абвера. Следствием этого было то, что Гитлер требовал «беспощадных мер» и все новых расстрелов заложников, а это только усиливало ненависть французов и рост сопротивления. Так возникала беспрерывная цепь массовых расстрелов, репрессий и депортаций. А это как раз было на руку коммунистам.

Непрофессионализм «партийных разведчиков» и их тенденция подгонять свои оценки под желания фюрера вели к тому, что часто и бездумно приносились в жертву люди, нацеленные на второстепенные или уже разведанные объекты. Такой подход хорошо иллюстрирует «дело Пасториуса».

В январе 1942 г. Гитлер распорядился развернуть широкую агентурную деятельность в США и активизировать диверсии на американских авиационных предприятиях. При этом он подчеркивал, что в США живут очень много этнических немцев, которые якобы «только и ждут, чтобы начать бросать бомбы, которые мы им доставим». Шефу абвера ничего не оставалось, как согласиться. Но он прежде всего решил выяснить узкие места в этой промышленности Америки, чтобы именно там провести диверсии. Для этого абвер-II запросил у германского Института западных исследований картографические материалы и фотографии таких предприятий и других объектов. Были проверены картотеки американских немцев для выявления лиц, пригодных и готовых после обучения к таким действиям. И тут неожиданно объявился некий американский немец, член заграничной секции НСДАП обер-лейтенант резерва Каппе. Он заявил, что хорошо знает многих таких американо-немцев. В разговоре с начальником абвера-II Лахузеном Каппе назвал 11 человек, готовых совершать диверсии. Каппе предложил переправить его на подводной лодке в США, где он возглавит подготовленную группу.

Когда Канарис узнал об этом плане, он назвал все это чистым безумием. Никогда еще в истории тайных служб подобные задания не выполнялись успешно группами в составе более двух человек. Но оспорить приказ фюрера он не смог и только распорядился, чтобы людей подготовили как можно тщательнее. Акция получила кодовое наименование «Пасториус». Обучение отобранных участников состоялось в диверсионной школе в Квенцзее близ Бранденбурга и в специальном заведении на Ранкенштрассе в Берлине, скрытом под видом редакции журнала «Кавказ». Штаб ОКМ согласился перебросить группу на подводных лодках на Североамериканское побережье.

В «Журнале боевых действий» абвера-II в записи от 29 мая 1942 г. значится: «Две группы участников операции «Пасториус» вышли на подводных лодках 26 и 28 мая соответственно из Франции. Группа насчитывает 8 человек»[118]. Одна часть группы в составе четырех человек была высажена близ Ист-Гемптон на Лонг-Айленде в штате Нью-Йорк. Другая — также из четырех участников — сошла на берег во Флориде. Через 14 дней все участники были арестованы в Нью-Йорке и частично в Чикаго. Они стали жертвами предательства одного из них, некоего Джорджа Дэша, который сразу после высадки оповестил ФБР о немецких диверсантах. Шестеро из них были приговорены судом к смертной казни, а двое, в том числе и Дэш, — к пожизненному заключению. После войны Дэша помиловали. В Берлине эта развязка вызвала шок и переполох, и 29 июня Канарису приказали немедленно прибыть в ставку фюрера в Восточной Пруссии для личного доклада Гитлеру.

Как рассказывает шеф абвера-II Лахузен, «Канарис взял меня с собой как ответственного за диверсионную деятельность абвера. Мы были предельно напряжены в ожидании того, как воспримет фюрер наши оправдания, что, мол, предприятие затеяла ставка, а велось оно партийными органами. Мы прибыли в «Вольфшанце» («Волчье логово») утром 30 июня, но прождали несколько часов, так как Гитлер был занят на разборе обстановки, который продолжался до 16.00. Мы ходили перед бункером взад и вперед, когда вдруг фюрер вышел в сопровождении Йодля и Риббентропа. Канарис сразу подошел к нему. Лицо у Гитлера стало белым от гнева. «Я требую от вас объяснений, — сказал он. — Для чего, собственно, у меня есть тайная служба, если происходят такие беспримерные катастрофы? Год назад у нас уже было подобное свинство! Можете вы мне объяснить, как это становится возможным?» Голос Гитлера звучал все громче. Наконец он, задыхаясь, выкрикнул: «Вы за все это в ответе! Должны были все тщательно продумать! И узнать людей! Тогда бы не было предательства!» Тут он остановился передохнуть, и Канарис воспользовался моментом и решительно ему возразил. «Мой фюрер, — сказал он тихо, но твердо, — все участники операции были подобраны партией и представлены мне как убежденные национал-социалисты. А организатор акции — кавалер «Ордена крови».[119] Гитлер несколько мгновений молчал. Было видно, что в нем идет внутренняя борьба. Он понял, что выдвинут контраргумент, который он не сможет опровергнуть. «Ах так, — промолвил он. — И что же станется с бедными парнями, которые полностью поверили нам и пошли на это дело? Их, конечно, повесят или расстреляют. Да… Если ваша работа выглядит так…» Тут его голос задрожал и снова раздраженно возвысился: «Если у вас такая работа, то к ней надо привлекать преступников или жидов…» И, повернувшись к Канарису спиной, он, не попрощавшись, ушел в бункер в сопровождении Кейтеля, Риббентропа и Йодля»[120].

Это всего лишь один пример из очень многих. Точно так же несладкой делала жизнь абверу служба безопасности и в оккупированных областях на Востоке. Так, представителей прибалтийских народов, добровольно являвшихся в органы абвера и вербуемых ими, следовало немедленно передавать в СД. Абвер был, конечно, заинтересован в протоколах их допросов. Но очень часто на запрос о них он получал ответ, что, к сожалению, «агент по ошибке был расстрелян», а материалы «уничтожены за ненадобностью» или «отправлены в Берлин». Одним из самых наглядных примеров того, к каким гротескным результатам приводила такая партийно-политическая «установка», был случай на вспомогательном пункте абвера в Минске. Его задачей было обнаружение источников и путей снабжения партизан населением Белоруссии. Благодаря великолепной работе одного разведчика, внедрившегося к партизанам, абверу удалось арестовать руководительницу партизанского опорного пункта в Минске. Это была дочь университетского профессора, который был настроен пронемецки и антикоммунистически. Гаулейтер[121] Кубе представил его однажды даже самому министру Розенбергу. После ареста дочери отец, разумеется, поднял шум. Кубе, не желая осрамиться, приказал арестовать агента. Когда же референт абвера в Минске поднял вопрос о нем перед Кубе, тот заявил, что абвер «подрывает работу по укреплению взаимопонимания с населением» и пообещал отдать абверовца под суд. Минские абверовцы доложили обо всем основной инстанции в Риге. И лишь с большим трудом начальнику последней капитану I ранга Либеншицу удалось вызволить своего агента из рук СД[122].

К началу 1942 г. Гейдрих окончательно пришел к мысли отделаться от Канариса и абвера как можно скорее. Ради этого следовало пересмотреть компетенции абвера и СД, т. е. изменить «десять заповедей». По проекту Шелленберга задачи абвера существенно ограничивались в пользу СД.

Сначала посмотрим, что пишет в своих мемуарах сам Шелленберг об этих «заповедях», подлинный текст которых пока еще не найден. В качестве ближайшей цели Шелленберг предлагал: 1) провести кадровые и организационные изменения; 2) начать обучение людей из всех слоев общества и из всех областей рейха; 3) перестроить «секторы охвата» и вывести функцию оценки данных в генеральный штаб; 4) систематически развивать специальную подготовку; 5) разработать общие и особые принципы работы по сбору и оценке разведданных по секторам; учредить пункты (отделы связи) во всех министерствах; 6) создать внутренний (узкий) «рабочий круг» из им лично подобранных и преданных сотрудников; 7) составить новую картотеку; 8) внедрять новейшие образцы разведывательной техники; 9) сформировать группу инспекторов и контролеров с правом прямого доклада шефу; 10) создать «единую германскую тайную службу как интегрирующую составную часть нашего высшего руководства»[123].

В ходе долгих и трудных переговоров, на которых Канариса сопровождал шеф абвера-III полковник Бентивеньи, а Гейдриха — начальник IV отдела РСХА (гестапо) обергруппенфюрер СС Мюллер[124] и два высших офицера СД, Канарис по многим пунктам охотно уступал Гейдриху, а затем ответил своим контрпроектом, в котором свои уступки по ряду важных вопросов свел почти на нет. Гейдрих прореагировал на это очень резко. А шеф абвера позвонил Кейтелю, и только после его вмешательства переговоры возобновились. В результате тут же появилось письменно зафиксированное «единение» взглядов на спорные пункты.

Это соглашение было подписано в мае 1942 г. во время совместного пребывания всех начальников отделов как военной разведки, так и гестапо, СД и криминальной полиции в Градшине в Праге. Соглашение легализировало ведение тайной разведки СД за рубежом также и в военном секторе, что объективно означало ослабление позиций абвера. Последствия пражского соглашения сказались не только в сфере военной разведки, но также — и притом очень скоро — в другой области. До лета 1942 г. гестапо ничего не ведало ни о каких группах сопротивления или кругах заговорщиков в вооруженных силах, прежде всего потому, что «10 заповедей» от 1936 г. устанавливали четкое разграничение полномочий, в результате чего расследование дел государственно-политического характера в рамках вермахта было в исключительной компетенции абвера, но не гестапо. Теперь же, согласно пражской договоренности, не только СД, но и гестапо получало право вести дела и розыск также в отношении офицеров вермахта.

Однако 29 мая, спустя несколько недель после совещания в Праге, Рейнхард Гейдрих пал жертвой покушения.[125] Вряд ли можно сомневаться в том, чем закончилась бы эта борьба между ним и Канарисом, если бы шеф СД не погиб при взрыве бомбы, устроенном двумя чешскими вольными стрелками. И как бы то ни было, начальник абвера защищал дело, проигранное с самого начала.

В конце мая 1942 г. адмирал Канарис проинспектировал центр абвера в Копенгагене. В узком кругу надежных офицеров он поделился своими серьезными тревогами за будущее абвера. Он был крайне удручен, так как боялся, что Кальтенбруннер или Шелленберг, став преемниками Гейдриха, наделают еще больше бед. Между тем странно выглядит заявление одного свидетеля, присутствовавшего на «государственных похоронах» Гейдриха, утверждавшего, что, «когда гроб опускали в могилу, Канарис плакал и глуховатым голосом якобы произнес: «Это был большой человек, и мне кажется, я потерял друга»[126]. Правда, стоявший рядом с ним адмирал Патциг решительно оспаривает это, заявляя, что ничего подобного он не видел и не слышал[127]. Зато вполне правдоподобно звучит заявление одного ближайшего сотрудника Гиммлера, стоявшего с детьми Гейдриха. Гиммлер будто бы сказал: «Вероятно, я выгляжу комично, держа за руки этих двух полукровок»[128].

В январе 1942 г.[129] Гиммлер вызвал высшего руководителя СС и полиции (ХССПФ) в Вене Кальтенбруннера в Берлин и поручил ему возглавить РСХА. С тех пор оба начальника отделов РСХА — Мюллер и Шелленберг — открыто двинулись к своей цели — уничтожению абвера.

Глава 9

Канарис и политика

Тот, кто хотел бы рассказать об отношении шефа абвера к политике, должен начать издалека. В годы Первой мировой войны он был далек от политики, так как и кайзеровский флот, и кайзеровская армия в принципе были отстранены от борьбы политических мнений.

Когда же возвратившийся в 1918 г. в Берлин капитан-лейтенант решил заняться политической деятельностью, то это было вызвано любовью к униженной и внутренне истерзанной родине. А когда он окунулся в бурный поток революционных событий, ему пришлось разделить судьбу многих офицеров армии и флота, которые встали на сторону молодой республики, хотя и без энтузиазма, а потому часто оказывались не в ладах с совестью. В частности, Канарис решительно отвергал все, что пахло марксизмом и коммунизмом, ибо с этой стороны, считал он, Германии угрожает наибольшая опасность. Поэтому он решил наконец встать на сторону министра рейхсвера социал-демократа Носке, который в послевоенные месяцы все более становился центром притяжения офицеров и политиков, обеспокоенных судьбой рейха. Правительство могло поначалу опираться только на несколько регулярных войсковых соединений, таких, как гвардейская пехотно-кавалерийская дивизия, которая с середины января 1919 г. расположила свой штаб в отеле «Эден» в Берлине. Канарис стал офицером связи этой дивизии с министерством рейхсвера. При его непосредственном участии здесь вскоре возникли добровольные отряды гражданской самообороны, начальником которых был капитан-лейтенант Пфлюк-Хартунг.

Первое боевое крещение люди из отрядов гражданской самообороны вместе с офицерами гвардейской пехотно-кавалерийской дивизии получили в январе 1919 г., когда началось восстание «спартаковцев» под руководством Карла Либкнехта и Розы Люксембург. Однако свергнуть правительство им не удалось. В кровопролитных боях лучше вооруженные «фрайкоровцы» и добровольческие отряды вскоре восстановили порядок. Вечером 15 января 1919 г. Карл Либкнехт вместе с Розой Люксембург были арестованы в своей частной квартире в Вильмерсдорфе на Маннхаймерштрассе. При перевозке задержанных конвоир разбил Либкнехту голову прикладом, а затем при подъезде к следственной тюрьме Моабит он был «застрелен при попытке к бегству». Розу Люксембург застрелил из пистолета сопровождавший офицер. Это случилось в ночь на 16 января.