Омут памяти

И мало кто понимал, что безвластие правительства Керенского удесятеряло жажду власти у радикалов, у тех, кого нельзя было допускать к ней ни в коем случае. Все происходило второпях и делалось впопыхах. Никто не предостерег общество, что верх в подобных случаях берут правые или левые авантюристы, начиненные динамитом радикально-популистской фразеологии. И не столь важно, правые они или левые, а существенно то, что это авантюристы, исторические временщики, носители маргинального люмпенского сознания. Политические перекати-поле, гонимые переменчивыми социальными ветрами.

К власти пришли радикальные сторонники «социалистического эксперимента»: большевики, меньшевики и социал-революционеры. Страна покатилась под откос с еще большей скоростью. За поражением Февральской революции — вся последующая жизнь страны, ее кровь, нищета, социальные конвульсии, гражданский раскол:

Февраль убрал самодержавие, но открыл дорогу для контрреволюции. Октябрь навязал России диктатуру. Таков трагический результат насильственных потрясений, независимо от того, кто и что разрушал. Исследование причин тех социальных и политических потрясений, которые испытала наша страна три четверти века назад, не только поучительно для понимания сегодняшних событий, но и имеет первостепенное значение для будущего нашего народа.

Мы низвергли все власти, какие только были у нас за последнюю тысячу лет. Не раз начинали великие дела. Но никогда не доводили их до конца — не хватало терпения. И снова некая сила подзуживает сказать нечто в привычном русском варианте: авось повезет на этот раз. Нет, не повезет, если не преодолеем самих себя, нашу нетерпимость и лень.

В послефевральские дни 1917 года вожди революции этого сделать не смогли, что и привело к октябрьской контрреволюции.

Глава третья

Октябрьская контрреволюция

Начиная главу о безмерной трагедии нашего народа, как не вспомнить великого Бунина, который еще в 1924 году писал:

«И вот образовалось в мире уже целое полчище провозвестников „новой“ жизни, взявших мировую привилегию, концессию на предмет устроения человеческого блага, будто бы всеобщего и будто бы равного. Образовалась целая армия профессионалов по этому делу — тысячи членов всяческих социальных партий, тысячи трибунов, из коих и выходят все те, что в конце концов так или иначе прославляются и возвышаются.

Но, чтобы достигнуть всего этого, надобна, повторяю, великая ложь, великое угодничество, устройство волнений, революций, надо время от времени по колено ходить в крови. Главное же, надо лишить толпу „опиума религии“, дать вместо Бога идола в виде тельца, то есть, проще говоря, скота. Пугачев! Что мог сделать Пугачев? Вот „планетарный“ скот — другое дело.

Выродок, нравственный идиот от рождения, Ленин явил миру потрясающее; он разорил величайшую в мире страну и убил несколько миллионов человек — и все-таки мир уже настолько сошел с ума, что среди бела дня спорят, благодетель он человечества или нет? На своем кровавом престоле он стояч уже на четвереньках; когда английские фотографы снимали его, он поминутно высовывал язык: ничего не значит, спорят! Сам Семашко брякнул сдуру во всеуслышание, что в черепе этого нового Навуходоносора нашли зеленую жижу вместо мозга; на смертном столе, в своем красном гробу, он лежал, как пишут в газетах, с ужаснейшей гримасой на серо-желтом лице: ничего не значит, спорят!»

И в сегодняшней России спорят об очевидном: убирать Ленина из Мавзолея или нет, считать его великим автором счастья или нет, сохранять его изображения в бронзовых уродах или нет. О какой нравственности может идти речь, если палача и преступника до сих пор держат за народного благодетеля?

Насильственно захватив власть, Ленин назвал октябрьское событие 1917 года «переворотом». Позднее его переименовали в «революцию», а затем — в «великую».

На самом деле это была контрреволюция. Самая разрушительная перманентная контрреволюция в мировой истории. Без полного осознания этого факта нас еще долго будут преследовать мучительные вопросы, что же с нами случилось в прошлом и что происходит сегодня.

С самого начала Ленин создавал партию как воюющую партию, а государство — как «орудие пролетариата в грандиозной войне», причем в мировом масштабе. Но самое разрушительное в его modus operandi исходило из его убеждения, что революция — это форма гражданской войны, истребительной и жестокой. Ленин свято верил в очищающую роль братоубийственной войны в России, но только с одной целью: зажечь мировой революционный пожар.

Из этой глобальной задачи Ленин делает вывод, что гражданская война «неизбежно ведет к диктатуре», которая означает «не что иное, как ничем не ограниченную, абсолютно никакими правилами не стесненную, непосредственно на насилие опирающуюся власть». Превращение войны империалистической в войну гражданскую он объявил программной целью своей партии.

Оставил Ленин своим наследникам завещание и стратегического характера. Говоря о характере переходного периода, он предрек, что этот период «займет целую эпоху жесточайших гражданских войн».

Свою властную деятельность большевики начали с обмана. Второй съезд Советов декретом от 26 октября (8 ноября) 1917 года, учредив Совет народных комиссаров, заявил, что он является «временным рабочим и крестьянским правительством», осуществляющим власть «до созыва Учредительного собрания». Выборы на это собрание состоялись 25 ноября, уже при новой власти. Большевики их проиграли, а потому в январе 1918 года Учредительное собрание было разогнано силой. После поражения на выборах Ленин понял, что иного пути удержания власти, кроме насилия, у него нет.

Да и сам захват власти был связан с изменой Отечеству. Уже в ходе Первой мировой войны Ленин увидел возможности для захвата власти, развернув агитацию за поражение собственного правительства в войне. Он писал, что единственной политикой партии большевиков является «политика использования пролетариатом затруднений своего правительства и своей буржуазии для их низвержения. А этого нельзя достигнуть, к этому нельзя стремиться, не желая поражения своему правительству, не содействуя такому поражению».

Обнаруживается все больше свидетельств, что октябрьская контрреволюция совершена на кайзеровские деньги, полученные в качестве платы за выход из войны с Германией. Берлин тех лет воспринимал большевиков как свое подспорье в военных действиях на восточном фронте. Надо было нейтрализовать Россию, ликвидировать восточный фронт, ибо на Западе после вступления в войну Америки обстановка для немцев становилась катастрофической. Большевики должны были заключить мир с Германией, чтобы восточную группировку немецких войск можно было перебросить на Запад. Задача не была трудной, ибо Ленин был готов на все, лишь бы удержать власть. В этих целях патриотизм объявили буржуазным предрассудком. У пролетариата, утверждали большевики, нет отечества!

Так вершилось предательство России.

«Вожди» октябрьской контрреволюции 1917 года любили ссылаться на опыт французской революции 1789–1793 годов. Они спекулировали на этом опыте, учитывая в том числе и его международный авторитет.

Перестройка конца 80-годов, уже сделав крупные шаги на пути к демократии, продолжала находиться в тисках марксистско-ленинских революционных концепций.

В этих условиях сложилась крайняя необходимость поговорить вслух на достаточно высоком политическом уровне о верховенстве прав человека, последствиях мессианских заблуждений, о том, что любая революция неотвратимо вырождается в нечто отвратительное, если средства начинают господствовать над целью, если насилие, становясь практикой государства, провозглашается добродетелью.

Я искал повод для такого разговора. Возможность открылась в связи с 200-летием Великой французской революции. Московская общественность отметила это событие на торжественном собрании, которое состоялось 11 июля 1989 года в Колонном зале. На него приехал министр культуры Франции.

Я долго работал над докладом, взвешивал каждое слово. Искал ключевое определение, которое бы прозвучало уже в первой фразе. Написал несколько вариантов и остановился на следующем:

«Глубинный смысл судьбоносного для человечества события, каким, несомненно, является Великая французская революция, в том, что она провозгласила в политике и общественном сознании великие принципы свободомыслия, которые вошли в плоть и кровь мировой культуры».

Я видел особый смысл начать доклад с фразы, где бы в единстве звучали слова — «свобода мысли» и «культура».

То было время, когда наша страна продолжала стоять на развилке — или возврат в прошлое, или продолжение либеральных реформ. Поэтому я считал исключительно важным обратить внимание на то, что «вожди» октябрьского переворота 1917 года насильственно втиснули в реальную жизнь России наиболее отвратительное из опыта французов, не предложив в то же время ничего созидательного, что демонстрировала французская революция, когда речь шла о правах и свободе человека.

Либеральная интеллигенция восторженно встретила мой доклад, но вскорости, как это принято у нас, забыла начисто. Руководство страны, в частности, Горбачев и мои коллеги по Политбюро промолчали. Большой интерес к докладу, к иной, чем было принято в советской историографии, трактовке этой революции проявил французский президент Франсуа Миттеран. Он попросил свое посольство в Москве перевести доклад на французский язык и направить перевод лично ему.

Позднее, уже после августовского мятежа 1991 года, Миттеран пригласил меня в Париж на конференцию «Племена Европы и европейское единство». Президент произнес по этому поводу прекрасную речь. Я тоже выступал. Присутствовавшие на конференции горячо поддерживали идею Гавела — Миттерана об объединении Европы.

В беседе со мной Миттеран вспомнил о московском докладе и сказал, что разделяет мои подходы к ключевым проблемам революции. Тогда же, в разговоре, возникла идея об образовании «Демократического интернационала». Миттеран сказал, что готов предоставить в Париже помещение для такой организации. Он согласился с тем, что в социал-демократическом движении появились кризисные явления — как в теории, так и в практике. Общедемократическая идея может оказаться более приемлемой для многих партий и движений. Проект, однако, не нашел своего дальнейшего развития. Миттеран заболел, а меня засосала текучка и суета мирская.

Я счел полезным включить сжатые тезисы этого доклада в свои размышления. Объясняю это необходимостью вычленить и сопоставить некоторые события французской революции 1789–1793 годов и октябрьской контрреволюции 1917 года.

Действительно, в практике большевистской группировки много похожестей с практикой лидеров французской революции. Однако по своему глубинному содержанию и историческим последствиям они отличаются кардинальным образом.

Если переворот в октябре 1917 года носил явно разрушительный характер, то французская революция сумела сконцентрировать в своем духовном арсенале важнейшие достижения европейского социального опыта, науки и общественного сознания XVIII века. Она вобрала в себя плоды эпохи Реформации и Просвещения, которые показали неизбежность глубоких интеллектуальных, нравственных и социальных изменений в историческом развитии.

Это был век Вольтера с его отвержением деспотизма, с его едкой иронией в адрес клерикальных предрассудков, с его гимном деятельной личности.

Век Руссо, который острее, чем кто бы то ни было из его современников, возвысил идею равенства людей.

Век Монтескье, защищавшего демократические принципы разделения законодательной, исполнительной и судебной властей.

Век экономистов-физиократов Кенэ и Тюрго, возвестивших принцип, за которым стояла идея свободы инициативы, невмешательства государства в экономическую жизнь.

Век Гельвеция, считавшего «пользу» критерием новой этики и основанием всех законодательств.

Плеяда выдающихся мыслителей вынесла феодальным порядкам нравственный приговор. И хотя они во многом расходились, но объективно делали одно общее дело — вспахивали интеллектуальное поле для перемен. С присущим им блеском они показывали, что старый порядок, пронизанный лицемерием, мертвящим догматизмом и схоластикой, противоречит разуму, находится в конфликте с самой природой человека, его стремлением к созданию общества, в котором частный интерес каждого совпадал бы с общечеловеческими интересами.

Французская революция предложила миру великую Декларацию прав человека и гражданина. Она создала основы современного правосознания, поставила перед человечеством вопросы, многие из которых принадлежат к числу вечных. Революция провозгласила: «Цель каждого государственного союза составляет обеспечение естественных и неотъемлемых прав человека». Она утверждала, что «свободное выражение мыслей и мнений есть одно из драгоценнейших прав человека, каждый гражданин поэтому может высказываться, писать и печатать свободно, под угрозою ответственности лишь за злоупотребления этой свободой в случаях, предусмотренных законом». Декларация выдвинула принципы разделения властей, ответственности и подотчетности должностных лиц.

Итак, идеалы прекрасны, чисты и благородны, обращены к человеку.

Ни одна из революций, которые предшествовали французской, не провозгласила столь возвышенные демократические идеалы. Но она же обнаружила глубокую пропасть между разбуженными ожиданиями и реальностями жизни. Свобода оказалась ограниченной, царство разума — идеализированным, ожидания — обманутыми, святая вера в идеалы — фарисейством.

Перерождение идеалов революции оказалось быстрым и гибельным. Уже в октябре 1789 года вышел закон о применении военной силы для подавления народных выступлений. После упразднения в феврале 1791 года цехов, этого института средневековья, был принят закон, запрещавший проведение стачек и создание рабочих организаций. Цензовое избирательное право, установленное конституцией 1791 года, находилось в противоречии с Декларацией прав человека и гражданина, провозглашенной двумя годами раньше.

Революция постепенно заболела мессианством, всегда опасным своей ложью. Вожди французской революции, по крайней мере многие из них, были глубоко убеждены, что ведут борьбу за освобождение всего человечества, за вселенское торжество справедливости. «Погибни свобода Франции, — восклицал Робеспьер, — и природа покроется погребальным покрывалом, а человеческий разум отойдет назад ко времени невежества и варварства! Деспотизм, подобно безбрежному морю, зальет земной шар». Вот они, семена большевистского мессианства, связанные с мировой революцией.

Французская революция рельефно высветила проблему, с которой пришлось столкнуться едва ли не всем последующим революциям и которая остается актуальной и в наши дни. Я имею в виду проблему целей и средств, когда цели, которые провозглашаются великими, оправдывают любые средства их достижения.

Революция показала, сколь значительна в процессе общественных преобразований роль трибунов, таких, как Марат, Мирабо, Дантон, Робеспьер, Сен-Жюст и других, делавших историю. Но проявилось и иное. Когда борьба общественных групп и партий перерастает в борьбу вождей, направление борьбы меняется столь причудливым и неожиданным образом, что вчерашние соратники предстают друг перед другом разъяренными противниками, презревшими честь и достоинство. Сегодня летят головы левых якобинцев Эбера и Шометта, завтра — «снисходительного» Дантона, послезавтра — самого Робеспьера.

Марат апеллировал к «топору народной расправы», который без суда должен отрубать головы сотням тысяч «злодеев». «Террор, — по Робеспьеру, — есть не что иное, как быстрая, строгая и непреклонная справедливость; тем самым он является проявлением добродетели». Освобожденный от рамок законности, меч насилия произвольно использовался теми, кто находился у власти. Гильотина срубила головы великим французам — химику Лавуазье и поэту Андре Шенье. Побеждала злая воля властолюбцев, одетых в блистательные наряды борцов за свободу и права человека.

Революция пожирала собственных детей. Она показала, что насильственные революции — это кровь на розах сладких иллюзий.

Итак, в прекрасных идеях французской революции оказались мракобесные страницы. В России именно эти страницы служили лицемерным оправданием практики террора. Другие ее страницы были отброшены в сторону за ненадобностью.

У вождей в России были просто другие цели. Да и к власти пришли резонерствующие невежды, но, будучи безмерно амбициозными, они не ведали своего невежества. Со дня своего змеинояйцевого вылупления основоположники российского общественного раскола всегда были мракобесами. Априорно, генно. Творения их «классиков» — это хрестоматия для террористов. Ничего святого. «Религия — опиум», семья — «буржуазное лицемерие», семейное воспитание — «порочно», а «общественное воспитание» павликов морозовых — благо.

Ленинская группа встала на путь преступлений с первых же дней после захвата власти. Не успели высохнуть чернила на декрете о провозглашении новой власти, как Дзержинский заявил, что большевики призваны историей направлять и руководить ненавистью и местью. 10 ноября состоялось заседание Петроградского военно-революционного комитета, где было заявлено о необходимости «вести более энергичную, более активную борьбу против врагов народа».

Итак, в первые же три дня контрреволюции провозглашены три программы: программа «Ненависть», программа «Месть», программа «Враги народа».

Прошел всего месяц после переворота, и 11 декабря правительство придало понятию «враг народа» официальный статус. «В полном осознании огромной ответственности, которая ложится сейчас на Советскую власть за судьбу народа и революции, Совет Народных Комиссаров объявляет кадетскую партию… партией врагов народа». Декрет был подписан Лениным.

А 20 декабря создается Всероссийская чрезвычайная комиссия (ВЧК). Появилась карательная организация, которая в течение десятилетий была главным орудием борьбы с «врагами народа», вернее, со всем народом. Началась многолетняя эпопея террора, которой нет аналогов в истории. На воспевание целей и средств новой власти была брошена вся политическая рать. Главный рупор большевиков газета «Правда» 31 августа 1918 года опубликовала программную фразу: «Гимном рабочего класса отныне будет песнь ненависти и мести!»

В тот же день Дзержинский выступает с обращением к «рабочему классу». В нем сказано: «Пусть рабочий класс раздавит массовым террором гидру контрреволюции!.. Пусть враги рабочего класса знают, что каждый, кто осмелится на малейшую пропаганду против Советской власти, будет немедленно арестован и заключен в концентрационный лагерь!»

Вслед за обращением Дзержинского последовала телеграмма в местные органы ЧК его заместителя Петровского. В этой телеграмме он пишет, что, несмотря на все указания, настоящего массового террора не организовано. Он предлагает всех подозрительных, всех, в чем-то замешанных, арестовывать и расстреливать. И далее: «Ни малейших колебаний, ни малейшей нерешительности в применении массового террора».

5 сентября 1918 года правительство легализовало террор, издав знаменитый декрет «О красном терроре». В нем говорилось о жизненной необходимости террора в условиях пролетарской диктатуры.

Уже в январе 1918 года, всего через два месяца после контрреволюционного переворота, в статье «Как организовать соревнование?» Ульянов-Ленин с удовлетворением отмечает наличие «тысячи форм и способов» внедрения «заповеди социализма»: «В одном месте посадят в тюрьму десяток богачей, дюжину жуликов, полдюжины рабочих, отлынивающих от работы (так же хулигански, как отлынивают от работы многие наборщики в Питере, особенно в партийных типографиях). В другом — поставят их чистить сортиры. В третьем — снабдят, по отбытии карцера, желтыми билетами, чтобы весь народ, до их исправления, надзирал над ними, как за вредными людьми. В четвертом — расстреляют на месте одного из десяти, виновных в тунеядстве. В пятом — придумают комбинации разных средств…»

После убийства 21 июня 1918 года Володарского (председателя Петроградской ЧК) Ленин пишет Зиновьеву:

«Только сегодня мы услыхали в ЦК, что в Питере рабочие хотели ответить на убийство Володарского массовым террором и что вы (не Вы лично, а питерские цекисты или пекисты) удержали. Протестую решительно! Мы компрометируем себя… тормозим революционную инициативу масс, вполне правильную. Это не-воз-мож-но! Террористы будут считать нас тряпками. Время архивоенное. Надо поощрять энергию и массовидность террора…»

Указание Ленина поощрять «массовидность террора» действительно вылилось в массовую практику. В ответ на убийство Урицкого (тоже председателя Петроградской ЧК) было расстреляно 500 заложников — ни в чем не повинных людей.

9 августа 1918 года Ленин рассылает телеграммы — одна чудовищнее другой:

Г. Федорову — в Нижний.

«Надо напрячь все силы, составить тройку диктаторов (Вас, Маркина и др.), навести тотчас массовый террор, расстрелять и вывезти сотни проституток, спаивающих солдат, бывших офицеров и т. п. Ни минуты промедления… Надо действовать вовсю: массовые обыски. Расстрелы за хранение оружия».

Евгении Бош — в Пензу.

«Необходимо организовать усиленную охрану из отборно надежных людей, провести беспощадный массовый террор против кулаков, попов и белогвардейцев; сомнительных запереть в концентрационный лагерь вне города».

Исполкому — Ливны.

«Необходимо… конфисковать весь хлеб и все имущество у восставших кулаков, повесить зачинщиков из кулаков…»

Или еще: «…Покончить с Юденичем (именно покончить — добить) нам дьявольски важно. Если наступление начато, нельзя ли мобилизовать еще тысяч 20 питерских рабочих плюс тысяч 10 буржуев, поставить позади их пулеметы, расстрелять несколько сот и добиться настоящего массового напора на Юденича».

Губитель Отечества, который так и говорил, что «мы Россию завоевали», самозванец, организовавший неведомую по лютости братоубийственную смуту, палач православия стоит истуканом везде и всюду, а на властных верхах, повторяю, до посинения спорят — «хоронить или не хоронить труп». В истории не было большего руссконенавистника, чем Ленин. К чему бы он ни прикасался, все превращалось в кладбище. В человеческое, социальное, экономическое…

«Величайшая ошибка думать, — писал Ленин Каменеву, — что НЭП положил конец террору. Мы еще вернемся к террору и террору экономическому».

В это время Ленин упорно работает над Уголовным кодексом РСФСР. Он. пишет Курскому, наркому юстиции:

«Т. Курский! По-моему, надо расширить применение расстрела… ко всем видам деятельности меньшевиков, с.-р. и т. п.: найти формулировку, ставящую эти деяния в связь с международной буржуазией и ее борьбой с нами (подкупом печати и агентств, подготовкой войны и т. п.). Прошу срочно вернуть с Вашим отзывом».

Вскоре Ленин направляет новое письмо: «Т. Курский!., посылаю Вам набросок дополнительного параграфа Уголовного кодекса. Набросок черновой, который, конечно, нуждается во всяческой отделке и переделке. Основная мысль, надеюсь, ясна, несмотря на все недостатки черняка: открыто выставить принципиальное и политически правдивое (а не только юридически узкое) положение, мотивирующее суть и оправдание террора, его необходимость, его пределы».

Секретный циркуляр ОГПУ от февраля 1923 года подробно перечисляет слои общества, обреченные на физическое истребление:

«Политические партии и организации:

1) Все бывшие члены дореволюционных политических партий; 2) Все бывшие члены монархических союзов и организаций; 3) Все бывшие члены Союза независимых Земледельцев, а равно члены Союза Независимых Хлеборобов в период Центральной Рады на Украине; 4) Все бывшие представители старой аристократии и дворянства; 5) Все бывшие члены молодежных организаций (бойскауты и другие); б) Все националисты любых оттенков.

Сотрудники царских учреждений:

1) Все сотрудники бывшего Министерства Внутренних дел; все сотрудники охранки, полиции и жандармерии, все секретные агенты охранки и полиции, все чины пограничной стражи и т. д.; 2) Все сотрудники бывшего Министерства Юстиции: все члены окружных судов, судьи, прокуроры всех рангов, мировые судьи, судебные следователи, судебные исполнители, главы сельских судов и т. д.; 3) Все без исключения офицеры и унтер-офицеры царских армий и флота.

Тайные враги советского режима:

1) Все офицеры, унтер-офицеры и рядовые Белой армии, иррегулярных белогвардейских формирований, петлюровских соединений, различных повстанческих подразделений и банд, активно боровшиеся с Советской властью. Лица, амнистированные советскими властями, не являются исключением; 2) Все гражданские сотрудники центральных и местных органов и ведомств Белогвардейских правительств, армии Центральной Рады, Гетмановской администрации и т. д.; 3) Все религиозные деятели: епископы, священники православной и католической церкви, раввины, дьяконы, монахи, хормейстеры, церковные старосты и т. д.; 4) Все бывшие купцы, владельцы магазинов и лавок, а также „нэпманы“; 5) Все бывшие землевладельцы, крупные арендаторы, богатые крестьяне, использовавшие в прошлом наемную силу. Все бывшие владельцы промышленных предприятий и мастерских; 6) Все лица, чьи близкие родственники находятся на нелегальном положении или продолжают вооруженное сопротивление советскому режиму в рядах антисоветских банд; 7) Все иностранцы независимо от национальности; 8) Все лица, имеющие родственников и знакомых за границей; 9) Все члены религиозных сект и общин (особенно баптисты); 10) Все ученые и специалисты старой школы, особенно те, чья политическая ориентация не выяснена до сего дня; 11) Все лица, ранее подозреваемые или осужденные за контрабанду, шпионаж и т. д.»

Кто же помогал Ленину, был всего ближе к нему?

Прежде всего, Лев Давыдович Бронштейн (Троцкий).

Наиболее значимый после Ленина октябрьский контрреволюционер. Активный участник смуты 1905 года. В 1907 году арестован, осужден, бежал за границу. Теоретик и практик террора во имя «мировой революции». Террор считал главным средством «перманентной революции». С марта 1918 года — председатель Реввоенсовета, создатель Красной армии. «Нельзя строить армию без репрессий… Не имея в арсенале командования смертной казни…» Считал, что «гражданская война… немыслима… без убийства стариков, старух и детей».

Оратор-демагог. На толпу действовал магически. Командуя Красной армией, расстреливал каждого десятого солдата по самым незначительным поводам. Ввел институт заложников. В частности, в 1919 году по его инициативе появился ленинский декрет, по которому арестовывались жены и дети офицеров, не желавших служить новому режиму. Ленин во многом разделял идеи Троцкого — они учились друг у друга. Но главное, что их объединяло, это ненависть к России, утопия мировой революции и абсолютное отсутствие морали. Троцкий был «летучим голландцем» мировой революции. Ему было не важно, где, когда и с кем затевать смуту.

Как и Ленин, он ничего не мог созидать. Если у Ленина патриотизм — пустой, матерно-ругательный, то у Троцкого — цветастый, помпезный. Так, с присущим ему апломбом, он утверждал, что русская классическая дворянская культура ничего не внесла в сокровищницу человечества. Это кто же? Пушкин, Гоголь, Толстой? Или, как говорил Ленин, «архискверный Достоевский»? Может быть, Мусоргский, Чайковский?

Самым последовательным троцкистом был Сталин. Он прихлопнул НЭП, уничтожил трудовое крестьянство, создал колхозы, сделав их «внутренней колонией» режима, начал проводить варварскую индустриализацию, создал троцкистскую «трудовую армию» под названием «советский народ», страну-казарму с гигантским карцером по имени «ГУЛАГ», троцкистскую хлестаковщину сделал альфой и омегой советской пропаганды.

7 ноября 1918 года, в первую годовщину октябрьского переворота, Сталин писал в «Правде»: «Дни работы по практической организации восстания проходили под непосредственным руководством т. Троцкого». А когда получил сообщение об убийстве, продиктовал статью «Смерть международного шпиона». Она была опубликована в той же «Правде» 24 августа 1940 года. «В могилу сошел человек, чье имя с презрением и проклятием произносят трудящиеся во всем мире. Господствующие классы капиталистических стран потеряли верного своего слугу. Иностранные разведки лишились долголетнего матерого агента, организатора убийц».

Заканчивалась статья так: «Троцкий запутался в своих собственных сетях, дойдя до предела человеческого падения. Его убили его же сторонники. С ним покончили те самые террористы, которых он учил убийству из-за угла. Троцкий, организовавший злодейские убийства Кирова, Куйбышева, М. Горького, стал жертвой своих же собственных интриг, предательств, измен, злодеяний. Так бесславно кончил свою жизнь этот презренный человек, сойдя в могилу с печатью международного шпиона и убийцы на челе».

В 1961 году убийце Троцкого, а им был советский агент, была вручена Золотая Звезда Героя Советского Союза. Это случилось в тот самый год, когда Сталина вынесли из Мавзолея.

Григорий Евсеевич Апфельбаум (Зиновьев).

Один из любимцев Ленина, председатель Петросовета, глава Коминтерна. Большевик с 1903 года, со времени знакомства с Лениным. Учился в Бернском университете в Швейцарии. Вел революционную пропаганду на юге России, был редактором большевистских газет «Вперед», «Социал-демократ». Плодовитый литератор, оратор-болтун, соперник Троцкого, союзник Сталина в борьбе с «вождем Красной Армии». Сталин презирал его за трусость. Один из главных грабителей России: расшвыривал фантастические богатства, награбленные большевиками, «на нужды мировой революции». Не забывал и себя.

«Мы постараемся направить костлявую руку голода против истинных врагов трудящихся и голодного народа, — писал Зиновьев. — Мы даем рабочим селедку и оставляем буржуазии селедочный хвостик». И довел уже в 1918 году норму хлеба для интеллигенции до «восьмушки». Ёрничал: «Мы сделали это для того, чтобы они [буржуи] не забыли запаха хлеба».

11 июля 1918 года Ленин всю власть в деревне отдал комбедам — комитетам бедноты. Эсеры, которые еще входили в состав ленинского правительства и в Советы, резко выступили против произвола люмпен-погромщиков. Зиновьев, как всегда, «пламенно» возражал: «Не плакаться надо, что в деревню наконец пришла классовая борьба, а радоваться, что деревня начинает наконец дышать воздухом гражданской войны».