Дивное лето (сборник рассказов)

Человек, отзовись!

Карой Сакони родился в 1931 году. Он один из самих видных новеллистов и драматургов нынешней Венгрии.

К тридцати годам, когда вышел в свет первый сборник его рассказов («Посреди — облака»), он успел повидать и испытать в жизни немало. Над его двенадцати-четырнадцатилетней головой прогремела война, потом занялась новая эра, нежданная и радостно обнадеживающая. Довелось ему затем отслужить в народной армии, начать учиться в университете и оставить его, окунуться в рабочую жизнь, овладеть специальностями текстильщика, потом деревообделочника. Непринужденный и легкий в общении, какой-то естественно скромный, нешумный, этот крупный русобородый человек свободно вписывался в любую среду, а его светлые внимательные глаза умели видеть, сердце — сопереживать и запоминать. Таков он и ныне, двадцать лет спустя, известный своей стране писатель — автор многих сборников новелл, а также повестей, драматических произведений, очеркист, эссеист, постоянный объект дружелюбного внимания критики.

Уже самые первые отклики, рецензии на произведения Кароя Сакони отметили особенную чуткость молодого писателя к духовной жизни современников, его «одержимость» проблемами социальной нравственности, решительное неприятие всяческой фальши, душевной сытости. И сейчас, в ретроспективе его творчества за два десятилетия, отчетливо видно, как нерасторжимо переплетаются в нем две главные линии, основной музыкальный лад всего творчества: огромная доброта к человеку и гневный протест, непримиримость к бездушию, черствости, эгоцентризму обывателя. Так и хочется сказать: чеховская доброта, чеховская же нетерпимость. Конечно, эпоха другая, и литература, и, самое главное, устройство общества — все это стало другое. Но именно Сакони сам называет Чехова сразу же, едва заходит разговор о его становлении как писателя. И совершенно ясно, что дело тут не в пресловутом, заезженном учебниками «влиянии». А в определенной близости душевного склада, созвучности самых сокровенных помыслов о главнейшем: что есть истинный человек, зачем живет он на свете, в чем его нравственная сила и в чем — погибель?

Сакони знает, верит, утверждает всем своим творчеством: человек живет для добра. Для того, чтобы сделать что-то полезное в жизни — для людей, вместе с людьми. Оставить добрый след на земле. «Нет ничего приятнее, как сделать что-то самой, и сделать на славу», — говорит героиня рассказа «Ночная смена». Только это, подчеркивает Сакони, дает истинное душевное удовлетворение — чувство, знакомое только Человеку. Только это рождает «детское чувство гордости». «Это вообще очень необходимое чувство — детская гордость. Оно чистое. Свежее, как рассвет». Так заканчивается рассказ. Тема остается в творчестве писателя надолго. В различных модификациях — навсегда, должно быть.

Трудовая чистая гордость — характерное для лирического героя Сакони чувство. Оно органически чуждо высокомерию, заносчивому превосходству, больше того, оно предполагает и в другом человеке то же чувство внутреннего достоинства, чести. Иначе говоря, оно активно. Сакони умеет увидеть его и там, где обычно ничего подобного не ищут: в самом деле, ради чего совершает свой ежевечерний подвиг воздушный акробат, летая на головокружительной высоте? Он никогда не скажет этого прямо и вслух — во-первых, не привык о таких материях говорить, во-вторых, не позволит настоящая, непоказная скромность, — но, наведенный на тему, все же даст попять: ему хочется, чтобы люди, видя его, понимали, что человек способен победить собственную слабость, чтобы они испытали прекрасное чувство гордости за человека — вообще за человека («За городской чертой»).

И при этом они совсем не наивны, герои Сакони, с их упрямой верой в Добро. Чего только не видел старый официант из «Летнего ресторана» на долгом своем веку — это ясно и нравственному его антиподу, алчному и душевно пустому молодому коллеге (вот кто действительно наивно алчен и бездуховен!), — по он не унижает себя иссушающим сердце недоверием к людям. «Летний ресторан» — один из интереснейших рассказов молодого Сакони. Его ткань прозрачна и внешне бесхитростна, факты просты и вроде бы непреложны, но увидены они двумя принципиально разными людьми — и вот конец рассказа: молодой корыстолюбец торжествует — еще бы, ведь его подозрения блистательно подтвердились (клиент старика все-таки сбежал не заплатив!), — но его торжество нечисто, унизительно для него же. Победа нравственная — за стариком, который, почти сознательно проиграв в частном случае, сберег в себе душу. Оттого и умеет он радоваться жизни, ощущать красоту грозы, дышать полной грудью — помнить и множить добро.

Тревожный мир сотрясаемого катаклизмами конца XX века в творчестве многих писателей заострил тему одиночества. Важна она и для Сакони. Можно сказать, что он находится с нею в постоянном единоборстве. Не уступает, не смиряется, по, видя трагедию одиночества — многих и разных одиночеств, — ищет истоки этого грозного явления. И как же часто находит их в душевной глухоте, в роковой потере способности попять внутренний мир другого, даже очень близкого человека. «Все мы отчаянно жаждем, — говорит он в одном из рассказов, — чтобы на путях нашей жизни рядом с памп всегда был кто-то, во всем на нас похожий, во всем с нами единый». Жаждем… Эта жажда душевного единения светло и печально звучит в коротком, но необычайно искусно построенном рассказе «Альберт и его жена». Отчетливо слышна она и в одиноком монологе врача, беседующего в новогоднюю ночь со старинным семейным портретом («Зимой»), Так ли непреложна была горькая разлука тех, что в сиянии первой любви глядят на него из потускневшей от времени рамы? И правда ли, что «другой», тот, что всегда рядом, должен быть «во всем на нас похожим»? Зачем? Разве не вернее иной путь — вглядеться сердцем в душу «другого», признать ее и тем сродниться… Та изображенная на портрете семья распалась жестоко, необратимо. А не то ли происходит сейчас в жизни глядящего на старый портрет человека? Сумеет ли, захочет ли он разорвать порочный круг?

Сакони не дает ответа на столь прямой вопрос. Он вообще не охотник ставить, как говорится, точки над «i». И это отнюдь не литературный прием: не сознательное, щекочущее нервы умолчание, а скорее призыв к читателю вместе подумать о том, что и почему в жизни бывает, ну, и как могло бы все обернуться, конечно.

Новеллы Сакони — всегда темы для размышлений о главном в человеческих отношениях, в жизни. «Кажется, мне сподручней всего, — сказал он недавно в одном интервью, — именно в рамках новеллы отображать широчайший поток развития, столь свойственный сейчас пашей жизни, — по тому или иному характерному мгновению бытия запечатлевать человека в процессе его формирования. Именно новелла, на мой взгляд, наиболее удобна для того, чтобы, ограничив себя каким-либо незначительным (с виду незначительным!) эпизодом, поведать о важнейших движениях души человеческой и о совершающихся в ней изменениях». В самом деле, вот его рассказ «Ночная смена», уже упоминавшийся: он действительно «запечатлевает человека в процессе его формирования», когда героиня, поставленная перед решением, какой избрать путь в жизни, впервые осознает неясную прежде и ей самой правду о себе — острую потребность быть нужной людям. В рассказе «Inter аrmа» мы наблюдаем становление характера молодого воина, за одни сутки пережившего и личную драму и острое, счастливое чувство товарищества, чувство солдатского своего долга, которое станет ему опорой на перепутьях жизни.

Но не только к добрым росткам в душах людей внимателен, чуток писатель. С годами его все больше тревожат те злые сорняки, что там и сям произрастают на людской ниве. Он видит многое, но мучительней всего ощущает человеческое равнодушие — поистине, он мог бы тоже воскликнуть со страстью: «Бойтесь равнодушных!» Это они, равнодушные, тупо попустительствуют злу, насилию, жестокости и сами способны стать палачами при виде непохожего на них — чужого, пусть безобидного, но непохожего на них человека («Чужой на горе»), А рассказ «Все торопятся по домам» — ужо откровенная притча об обывательском равнодушии ко всему и вся, из-за которого человек перестает быть человеку братом, по видит ран ближних своих. Сакони в рождественский вечер «являет» людям Христа. В его контексте это отнюдь не религиозный, но чисто нравственный символ, параболическая метафора.

Сакони не только лирик. В Венгрии и в широком мире он хорошо известен своими яркими сатирическими комедиями. Две из них — «Телевизионные помехи» (1970) и «Парик из Гонконга» (1973) — с успехом ставились и у нас многими театрами страны. С веселым и алым азартом Сакони дает в них бой обывательщине, дешевому снобизму, чванству, «вещизму». В новеллистике его эта сторона проявляется реже, но рассказ «Два Петре», безусловно, дает о ней некоторое представление.

Настоящий сборник слишком невелик, чтобы показать творчество Кароя Сакони во всем его интереснейшем диапазоне. Но пусть эта книга станет первым знакомством с выдающимся венгерским новеллистом, обладающим, помимо всего прочего, тем поразительным чувством стиля, которое вырастает лишь на реальной почве живого разговорного языка: он равно свободно и непринужденно «думаете за бесхитростного паренька-сержанта («Inter аrmа») или за изощренного в рефлексии интеллигента («Зимой»), ведет рассказ от лица старой крестьянки («Посреди Земли») или другой доживающей свой век несчастной и недоброй старухи («Брат и сестра»), воспроизводит манеру, интонации, жаргон молодых «потребительниц», одурманенных киносудьбами и беспомощно барахтающихся во всамделишной жизни («В самом разгаре»), Сакони хорошо знает жизнь, знает своих героев, их силу и слабости и упорно зовет человека к осознанию себя, своего высокого назначения на земле.

Е. Малыхина

Летний ресторан

— Гроза собирается! — сказал молодой официант и, заложив руки за спину, взглянул на небо.

Солнце окаймляло серебром низко плывущие облака. Лучи пробивались словно сквозь сеть мелких трещин в стекле.

— Душно, — сказал второй официант, пожилой, но еще крепкий человек со спокойными, добрыми глазами.

В посыпанном красной гарью дворике ресторана посетителей было всего трое: слева, за столиком молодого официанта, сидели влюбленные, а у самого входа, на участке старика, потягивал пиво одинокий мужчина.

Было около четырех часов пополудни.

— Никакого оборота, — заметил молодой официант. Он носил гладко зачесанные на косой пробор волосы и аккуратные маленькие усики. На виске, под тонкой кожей, едва заметно пульсировала жилка. — Если и дальше так пойдет, я уволюсь.

— Сильная гроза собирается, — сказал старик, отгоняя салфеткой ленивую муху.

Оба официанта были в белых пиджаках и в рубашках с отложными воротничками.

— Черт бы побрал эту грозу! — злился молодой. — Считай, день кончился!..

— А дождь-то нужен. Полям очень нужен дождь.

— Чихал я на поля. Посетителей не будет!

— Странно… — сказал старый официант. — Ведь я когда-то любил грозу. В детстве… Какие грозы бывали!.. Темень, будто ночью, небо гремело так, что страшно… Полыхали молнии — синие-синие. Мне нравилось слушать, как гнулись и стонали деревья под яростным ветром. Ливень начинался внезапно, все исчезало за сплошной пеленой дождя… Я стоял на крыльце один. Тяжелые капли выбивали лунки в земле… Я любовался величием грозы, наслаждался ледяным воздухом… А какая стояла тишина! Только шум дождя да раскаты грома!..

— Не знаю, чем тут было любоваться и наслаждаться!

— Сам не знаю. Не помню… Гордился я, что ли.

— Гордился?

— Да. Наверно… Уже не помню, но мне кажется, я чувствовал гордость.

— Надо же, — сказал молодой. — А я вот ненавижу грозу. Обязательно намочит или заработок унесет.

— Я тогда ни о каком заработке еще не думал, мальчишкой был.

— Вчера тоже ничего не заработали. — Молодой зевнул. От духоты кровь приливала к голове. Зевая, он подошел к столику, поставил на место стул. — Нет бы заглянуть к нам этакой развеселой компании!..

— Посетителей маловато, — согласился старик, когда молодой официант вернулся, — ну да не беда. Люди, видимо, строятся.

— Строятся?

— Каждый мечтает о собственном домике. Здесь, на окраине, совсем как в деревне. Все хотят обзавестись своим домом.

— Н-да, — буркнул молодой.

— Экономят. Такое уже бывало. Один начнет, и все остальные за ним. А придерживают деньги, конечно, больше женщины…

— Еще как придерживают.

— И пускай себе строятся. Хоть дома поставят. А то ведь пропьют без толку.

— Н-да… Так ведь наш карман плачет! — возразил молодой.

— Перебьемся.

— У тебя что, денег много? Нет уж, лучше пускай пьют. По мне, пусть упиваются да сорят деньгами, тут-то мы и заработаем. Я вот квартиру надумал купить! А стоит это дело будь здоров!

— Не надо, чтоб упивались. Нехорошо это. Когда очень уж пьют, значит, не так что-то…

— Зато мы кошелек набьем!

Старик усмехнулся:

— Только о себе думаешь.

— Каждый только о себе думает.

Старик не ответил, посмотрел на небо.

— Тучи все собираются!

— Не верю я, чтоб кто-то там о других думал. Не верю в чудеса и в добрых людей.

— А ведь ты молодой…

— Много я всякого видал. Да и поездил! И на востоке был, и на западе… Люди везде одинаковые.

— Неодинаковые.

— А я говорю — одинаковые. Покажи мне хоть одного бессребреника, про каких в книжках пишут, в Библии или в газетах… а? Святых, брат, не бывает!

Старый официант принюхался, поднял голову.

— Вот-вот хлынет… — сказал он и пошел собирать скатерти.

Черные тучи надвигались со стороны гор, нависали над домами.

— Тот тип расплатился? — спросил молодой, когда они сошлись у служебного столика. — Вон тот, у входа.

— Он счета еще не просил.

— Дождешься, как же. Смотри, экая морда хитрая. Уставился в кружку — у него, видите ли, мировая скорбь, — а сам только и норовит улизнуть. Сколько он выпил?

— Три кружки.

— Три кружки! Ну, меня бы он не провел! Вон молодые, за моим столиком, люди все поприличнее, я и то их рассчитал. Сказал, гроза вот-вот начнется.

— Нельзя так. — Старик помрачнел. — Обида ведь.

— Вот те на! Зато с моими деньгами не смоются.

— Не всякий же смоется, — сказал старик. Он аккуратно складывал скатерти, складка в складку, даже примял слегка, чтоб не топорщились.

— Не всякий, да ведь никогда не знаешь… Мои выпили по яичному ликеру, а девушка еще и малиновый сок. Хорош бы я был!

Резкий порыв ветра пронесся над двориком, взметнул на улице пыль. Через миг зашумели кроны деревьев.

— Уйдет этот тип, вот увидишь. — Молодой достал из никелированного портсигара сигарету, размял ее, прикурил. — Ты стреляный воробей, не понимаю, зачем даешь себя объегорить.

Старик кончил складывать скатерти, протер глаза — ветром надуло гаревой пыли. Туча уже закрыла все небо.

— Надо верить людям.

— Верить? — Молодой официант рассмеялся, стряхнул пепел. — В наше время — верить?

— И в наше время, и всегда! Иначе все гроша ломаного не стоит…

— Громкие слова!

— Вовсе не слова.

— Я верю только себе! — Парень усмехнулся. — Да и то не всегда.

— Вот и плохо.

— Стареешь, — сказал молодой. — Старики любят умничать. Они как дети. Или еще хуже.

— В этом нет ничего обидного, — тихо ответил старик. — Дети умеют радоваться даже тому, что взрослых только раздражает. Они еще не думают о выгоде. А старикам она уже ни к чему…

— Да живешь-то ты все же на деньги! Гляди, сейчас улепетнут твои три кружки!

Мужчина за столиком стал посматривать на небо и на выход. Официанта все не подзывал.

— Ну? — Молодой взглянул на старика.

— Да никуда он не сбежит, — пробормотал тот.

— Увидишь, сбежит! Спорим?

— Спорить не хочу.

— Ага! Значит, спорить боишься!

— Не боюсь. Просто не хочу.

— Не хочешь, потому что боишься. Только и всего!

Ветер усилился. Сверкнула молния, и тут же раздался раскат грома. Молния, должно быть, ударила неподалеку. Тучи сгущались.

— Начинается, — сказал старик.

Парень и девушка подхватили свои вещи и выбежали на улицу. Человек за столиком у входа по шевельнулся.

Молодой официант сделал несколько коротких затяжек.

— А все-таки давай поспорим! Ну?

— Не люблю я этого, — ответил старик, — но если тебя так заело…

— На десятку! — Молодой схватил старика за руку. — Только вот разбить некому.