Помоги проекту - поделись книгой:
— И не ладо… Ты мне не доверяешь?
Молодой отдернул руку. Он не сводил глаз с одинокого посетителя.
Мужчина допил свое пиво. По сторонам больше не глядел. Небо совсем почернело, ветер поднимал клубы пыли. Старик направился к ближним столикам.
— Только ты теперь не подходи к нему, — бросил ему вслед молодой. — А то и спорить не стоило! Лучше давай-ка зайдем в буфет.
— Что ж, зайдем, — ответил старик; голос его звучал глухо.
Когда минуты через три они вернулись, мужчины уже не было. Словно вспарывая брюхо огромной тучи, сверкнула синяя молния. Сразу же хлынул дождь. Старик бросился за скатертью и за кружкой.
Молодой ждал его под навесом; он ухмылялся.
— Нельзя было спорить, — проговорил старик, отряхиваясь от дождя.
Молодой громко расхохотался и протянул руку за выигрышем.
— Ни за что нельзя было спорить, — повторил старик, достал из кармана десятку и отдал ее молодому.
— Проиграл, потому и говоришь.
— Нет, не потому. — Старик грустно взглянул на него. — Из-за того человека нельзя было… Из-за человека…
Ночная смена [1]
Они сошли с трамвая на площади Бошняк и двинулись по улице вдоль рынка. Был холодный синий вечер, на крышах киосков белели покрытые ледяной коркой пласты снега. Словно скатившиеся с неба звезды, желто светились уличные фонари. Женщина подняла меховой воротник. Она была в платке, концы которого обернула вокруг шеи и связала сзади, как делают, когда едут на мотоцикле.
— Четверть десятого, — сказала она, взглянув на электрические часы; минутная стрелка как раз перескочила на одно деление. — Давай-ка выпьем кофе.
Муж кивнул. Они перешли улицу. В эспрессо было тепло и дымно, ароматно пахло кофе. Прилипший к подошвам снег таял и растекался под столами грязными лужицами. Мужчина расстегнул кожаное пальто на меху, выбил чек в кассе. Над кассой висело зеркало. Женщина стояла позади мужа и видела в зеркале его лицо. Она всегда находила это лицо очень красивым: густые черные брови, узкий с горбинкой нос и слегка выдающиеся скулы, топкие своевольные губы. Но прежде ей еще не была знакома эта глубокая складка, пролегавшая от переносицы к подбородку, когда находило на него раздражение, упрямство, из-за чего весь он становился таким чужим.
— Два двойных! — сказал муж у стойки. Буфетчица молча приняла чек. Звякнул рычаг кофеварки, зашипел пар. Он облокотился о край стойки, достал сигареты, сказал:
— Так утром не забудь!..
Щелкнул зажигалкой, она не загорелась. Подошел к какому-то мужчине и попросил огня. Женщина молча смотрела перед собой. В памяти встала картина: она еще девочка, подросток, и ей очень хочется пойти на танцы. Суббота, уже отобедали. Мать заваливает ее всякой домашней работой. Она торопится, чтобы успеть, но едва заканчивает одно дело, как тут же возникает другое. И все время с языка у нее готова сорваться просьба, чтобы мать наконец отпустила ее, но она так ничего и не сказала. И вот наступает вечер, поздний вечер, и она ощущает пугающую пустоту…
— Утром и отдашь, — подошел к ней муж. Он затянулся, надолго задержал дыхание и наконец выпустил из ноздрей едва заметную струйку дыма. — Взяла с собой? Покажи.
— Взяла, — сказала женщина.
— Покажи! — протянул он ладонь.
Женщина медленно расстегнула молнию своей сумочки, порылась в ней и достала листочек бумажки в осьмушку величиной.
— Вот.
— Я думаю, звучит довольно убедительно, — сказал муж, прочитав написанное. — Отпустят, да еще содействие окажут. Мы уже давно могли бы сделать это.
Жена бросила на него быстрый взгляд. Муж потянулся за двумя чашками кофе на стойке.
— Тебе один кусочек сахару? Или два? — Он развернул маленький кубик, бросил его в кофе, — Вот увидишь, станет гораздо лучше. И денег у нас будет ничуть не меньше! Я уже много раз подсчитывал. Семьсот мы платим маме за ребенка. Твои расходы на дорогу — пятьдесят в месяц. Питание, то, се — двести. Ну и конечно, эти постоянные холодные ужины — тоже кругленькая сумма… Таким образом, твоя получка ровна твоим расходам, то есть не будешь работать, не будет и расходов — другими словами, мы и не почувствуем, что ты не зарабатываешь.
— Посмотрим…
Муж оторвался от кофе:
— Что, опять мудришь? Теперь, когда мне повысили зарплату, мы, ей-богу, можем позволить себе, чтобы ты оставалась дома. Подумай только, ты сможешь как следует вести хозяйство; никакой спешки, на все хватит времени: на стирку, глажку…
— …И к твоему приходу все готово, влезай в шлепанцы, садись к печке и зарывайся в газету!..
Муж исподлобья взглянул на нее. Поля его шляпы затеняли глаза.
— Напрасно ехидничаешь, я прав!
Жена помешивала кофе, глядя, как лопаются коричневые пузырьки у стенок чашки.
— И будь уверена, я сыт по горло этими твоими ночными бдениями! — продолжал он после небольшой паузы, — Каждую третью неделю я остаюсь один, покорнейше благодарю! Но понимаю, ты-то почему никогда не протестовала против этого?!
Жена все помешивала кофе, в нем появлялись от этого все новые и новые пузырьки; темная жидкость вращалась в маленьком водовороте. Она долго смотрела в чашку, пока не зарябило в глазах.
— С чего мне было протестовать?
— Значит, если бы я не настаивал, ты и сейчас не стала бы увольняться?
— Нет.
Он поставил свою чашку на край стойки.
— Ну а теперь скажи еще, что это я заставляю тебя уволиться! Договаривай уж до конца!
Женщина отрицательно покачала головой, от этого сразу прошла рябь в глазах. Наконец она положила ложку и отпила глоток кофе.
— Ты не берешь в расчет, что речь идет не только о моей зарплате! Хорошо, мы не разоримся, если я уволюсь. Ну а ты не думаешь о том, что я люблю свою профессию?
Муж засмеялся, над левым глазом взбежали по лбу морщины. «Да это чужой человек!» — испуганно подумала женщина.
— Не знаю, что тут интересного — вставлять шпульки в машины и смотреть, как они вертятся, словно карусель, — сказал муж, — по мне, так просто-напросто скучища.
— Ты в этом не разбираешься, — тихо сказала женщина.
— Видишь ли, душа моя, если бы еще я сказал, что люблю свою профессию, это другое дело. Во-первых, я мужчина, во-вторых, то, что я делаю… Электротехник, да ведь это почти инженер. Призвание, можно сказать. Но, поступив на работу по необходимости… вязальщицей! Я еще понимаю, была бы ты учительницей, или врачом, или еще кем-то в таком роде… А так… не обижайся, но все это просто смешно!..
— Половина десятого, — сказала жена. Ее лицо вытянулось, глаза стали бесцветными. Она все поправляла шарф на шее.
— Половина десятого… — повторил муж. — Ну вот, ты опять обиделась.
— Я не обиделась… — Она подняла голову, улыбнулась мужу. Улыбка вышла кривой и неласковой, — Мы все это уже обговорили… Ты же видел, заявление об уходе при мне. Будет, как ты хочешь. Но тем не менее я могу ведь любить свою профессию.
Она вновь бесцветно улыбнулась. Муж ничего не ответил.
Улица обдала их холодом. Вечерний воздух был чист, в бесконечной дали искрились звезды. Мороз увеличивает расстояния. Мужчина взял жену под руку. Светились витрины запертых магазинов. В морозном воздухе у обоих возле рта четко виднелись потные облачка пара.
— Видишь ли, — снова упрямо начал мужчина, — видишь ли, в конце концов женщина…
— Хватит об этом, ладно?..
— Странный ты человек. Ведь я тебе же добра желаю! — Он начал шутить. — Неблагодарная штука — желать людям добра… Неблагодарное занятие…
Женщина молчала. Фабрика была недалеко: нужно было лишь перейти площадь и свернуть в маленькую темную улочку. Сквозь матовые стекла фабрики лился белый неоновый свет, слышался монотонный гул вязальных машин.
— Если бы я сказала тебе, — остановилась она перед воротами, — если бы я сказала: уходи со своего завода, сиди дома на кухне, ты согласился бы?
— Глупости, — засмеялся муж, — тут совсем другое дело. Слушай, с тех пор как мир стоит, мужчина для того и женится, чтобы у него был нормальный дом, жена, которая о нем заботится, растит детей, одним словом…
«Одним словом, прислуга…» — хотела сказать женщина, но не произнесла этого слова. Кто-то прошел мимо них. Это была высокая блондинка, которая, отойдя на несколько шагов, обернулась, затем вошла в хлопающую на пружине дверь фабрики.
— Мне пора, — тихо сказала женщина.
— Ну, бывай, — наклонился к ней муж и поцеловал. Они поцеловались сжатыми губами.
— Значит, утром отдай, — крикнул он ей вслед. — Вот увидишь, так будет лучше!..
Женщина помахала рукой в двери и исчезла.
Она пропечатала табель и вошла в раздевалку. Здесь было тепло — приятная летняя температура воздуха, как и везде на фабрике.
— Ферович, это ты с мужем разговаривала у ворот? — спросила занимавшая соседний шкафчик высокая блондинка.
Она кивнула.
— Красивый мужчина. Высокий, черноволосый…
Было уже около десяти, они торопливо переодевались. Облачились в синие халаты, натянули высокие ботинки без задников. Сидя в ряд на длинной лавке, что стояла в раздевалке вдоль стены, они зашнуровывали ботинки.
— Куда же он пойдет в такое время? — спросила Такач, маленькая, как птичка; она очень гордилась тем, что муж ей изменяет, а все-таки не уходит. («Видать, я для него настоящая», — говорила она.)
— Домой, — ответила Ферович, — домой, спать.
Они засмеялись.
— Красивый мужчина, — сказала блондинка. — Наверно, у вас все еще большая любовь, раз он тебя провожает.
Ферович заторопилась уйти. Выходя, слышала их смех. Похлопала себя по карманам: на месте ли щипцы для игл и маленький крючок. Пошла в цех.
Было ровно десять. С шелестом остановились большие кругловязальные машины. На ее шести машинах в дневную смену работала Вера, худая молодая девушка; она уже сновала у счетчиков с тетрадкой в руке и записывала показания.
— Как машины, Вера? — спросила Ферович и проворными пальцами ловко продела синюю нить под красную контрольную нитку Веры.
— Десятая иглы ломает, — ответила Вера подходя. — Таблицу видела?
Нот, таблицу она еще не видела. Взглянула на стену, где под электрическими часами были мелом выведены подряд все фамилии. На первом месте стояло; Ферович — 152 %.
— О! — произнесла она и почувствовала, как в груди поднялась теплая волна. — Ну ничего, Верочка, ты еще нагонишь!.. Да… И даже позади оставишь!
— Я?! — Вера засмеялась. Сейчас, когда машины не работали, в наступившей тишине смех девушки звонким эхом прокатился по цеху, — Даже по количеству не смогу, не говоря уже о качестве! Вот и сейчас у меня браку на двадцать пять форинтов. Утолщения, сброс петель… Знаешь, такой потрясный роман читаю… Ничего не могу с собой поделать, страсть как люблю читать!
В десять часов пять минут вдоль станков проковылял старый папаша Куглер. Спросил:
— Готовы? Все готовы? Внимание, начали!
Главный приводной шкив наползает на вал двигателя, машины одна за другой включаются в работу. Каждая набирает скорость понемногу, чтобы от резкого толчка не поломались иглы. Шелест все усиливается, и вот уже цех заполняется ритмичным монотонным гулом.
Ферович поправила нити на своих машинах и встала у той, что заправлена шелковой нитью. Прислонилась к стене. Светили неоновые трубки, закрепленные под длинными стеклянными панелями. В воздухе чувствовался сырой запах пряжи, носились невесомые пушинки, оседающие на станках, синих халатах, волосах. К этому надо привыкнуть. А привыкнешь, так даже приятно. Кроме парящих пушинок, никакого мусора, цех выглядит как аптека. Шесть машин, шесть различных «характеров». Каждую нужно знать. И она знает. Та маленькая машина для шерсти часто рвет нить. С ней надо держать ухо востро. Ферович начала работать как раз на ней. Муж тогда зарабатывал мало, нужно было и ей найти какую-нибудь работу. В их доме жил бухгалтер, господин Юршич, с трикотажной фабрики. Он и сказал ей, что как раз набирают женщин
— Ферович, восьмая стоит, — подошел к ней папаша Куглер. Старик был мастер цеха, работал всегда в дневную смену, — А девятую я исправил. У нее погнулась платина, я ее сменил. Пол-одиннадцатого… Ну, я пошел. Спокойной ночи, Ферович!
«Вот и его больше не увижу», — подумала она. Папаше Куглеру было уже под семьдесят, но он не уходил на пенсию. Это был настоящий мастер своего дела. Он пришел на фабрику лет пятьдесят назад, когда привезли первые машины из Германии. «Я многому научилась у старика, — думала она, — но теперь все это мне ни к чему…» Она встряхнулась, подошла к восьмой и запустила ее. Девятая крутилась хорошо, диски с шелестом вращались вокруг игл. «Когда платина кривая, ломаются иглы… Н-да… Зачем мне знать это? Теперь мне про эти машины ничего знать не нужно…»
Но как это все же странно… даже не доходит по-настоящему до сознания!
Все шесть машин аккуратно, ровно жужжат. Радостно видеть, когда они работают — четко, без поломок; белое полотнище мягкими волнами оседает в прикрепленный к машине короб. «Утром отдам Мезеи заявление об уходе и вскоре не буду иметь ко всему этому никакого отношения. Стану домохозяйкой, которая варит, печет, стирает и гладит. Женщиной, которая не ложится под бок мужу усталой. По субботам будем ходить к Рожике, у них обычно и собирается вся компания. Там ни к чему знать, что кривая платина ломает иглы, там нужно другое: «Персики можно сохранить и без сахара, душечка, нужно только полтора часа мешать их без передышки, в сыром виде, тогда они и зимой такие, будто только что сорваны. Мой муж очень их любит!» Или: «Представь, я видела в парижском журнале такое платье!.. Нет, до тех пор не успокоюсь, пока муж не купит мне точно такое!..» «Кривая платина ломает иглы!» Ха-ха-ха!.. Да они бы подумали, что я выпила слишком много триплсека…»
— Ферович, Ферович! — кричала ей маленькая Такач, но в шуме машин трудно было попять, чего она хочет. — Послушай, Ферович, — испуганно сказала ей в ухо маленькая женщина, — понять не могу, что стряслось с этой проклятой двадцать пятой! О господи, я боюсь даже к ней прикоснуться!..
— Покажи! — сказала женщина. Она пошла за Такач. Мимоходом взглянула на электрические часы. Было уже за полночь. Время летело незаметно.
Двадцать пятая была огромной машиной на восемь вязальных систем, на ней шел шелковый трикотаж. Полотно наполовину было сорвано, и по крайней мере из-под десяти замков торчали обломки игл.
— Ну, ты и натворила! — сказала Ферович.
— Черт знает что на нее нашло: сначала сломалась одна игла, я ее сменила. Потом вдруг смотрю: пошла полоска — еще двух игл нет. Черт тебя побери, говорю. Сменила иглы. Запускаю, проходит одни круг — трах! Я думала, в обморок упаду!
— Если бы это еще при папаше Куглере случилось.
— Господи! Что же мне делать?!
— Один-ноль! — подошла к ним толстая, молочно-белая Анна. Она была третьей в их смене. — Брось ты это, утром сделают!
— Ах ты, господи, это ведь моя самая прибыльная машина! Мезеи так мне всыплет, что я отца и мать не узнаю!
— Не теряй времени! Смени иглы, может, ничего другого и не надо.
Она бы с радостью все исправила, но в голове вертелась одна мысль: «В сумке лежит заявление, какое мне дело до этой машины!» Лишь взглянув на двадцать пятую, почувствовала, как было бы чудесно ее наладить — повозиться хорошенько и наконец увидеть, что машина заработала. Ферович подавила в себе это чувство. «Надо позабыть все, что я знаю и умею, чтобы больше не думать об этих машинах. Не думать о том, что умела делать кое-что лучше других».
Поделиться книгой: