Игра в кости

«Псих. Сумасшедший какой-то», — раздраженно думал я, все-таки пытаясь выкинуть из головы дурацкий разговор.

По дороге «домой» пришлось зайти в спортивный отдел супермаркета и купить легкий синтепоновый спальник. А перед самой квартирой ждала неожиданность: в дверную щель оказался всунут сложенный вчетверо листок бумаги. Корявым детским почерком некто писал, что какая-то госпожа Арина соглашается принять меня в пятницу, если приду к ней один ровно в десять часов вечера.

Что еще за «госпожа Арина» такая? Наверное, ошиблись, и записка всё-таки предназначена не мне. 

Глава X

Кафе-кайтен

По слухам, учеными экспериментально доказано: человек осознает решение уже после его принятия на уровне подсознательной активности мозга. Наш мозг, который вроде как и есть мы, на самом деле ведет какую-то свою тайную игру. Независимо от нашего рассудка, до девяноста пяти процентов происходящего в мозгу не воспринимается человеком. Отсюда и пошло неверное утверждение, будто мозг мы используем только на сколько-то там процентов. На все сто мы его используем, не надо. Как бы там ни было, но квант осознанной активной фазы жизни современного человека, похоже, помещается в промежуток между двумя морганиями глаз: один раз в четыре-пять секунд. Вот из этого-то и складывается процесс, который принято называть жизнью, тот самый «миг, между прошлым и будущим». Поэтому осознанную активность своего мозга мне хотелось провести без стрессов и наиболее приятным для сознания образом.

В частности — хорошо отдохнуть, сменив образ деятельности. Например — поискать какого-нибудь убийцу.

Там была какая-то тайна, и мне стало просто интересно.

Вообще-то последние годы я не особо и скрывал, что гиперактивный отдых не для моего организма, что не мешало искренне завидовать альпинистам, байкерам, дельтапланеристам, спелеологам и разным прочим экстремалам. Это ж как здорово! Масса впечатлений и новых ощущений, а потом несколько экзотических сувениров, куча фото— и видеоматериала и богатые воспоминания в остатке. Однако раньше, в юности, ваш покорный слуга весьма уважал многодневные поездки, лазание по пещерам — рукотворным и естественным, не чурался походов в горы и в пустыни. С компанией таких же увлеченных приятелей ходил в разные труднодоступные места. С тех пор утекло много воды, осталась память да некоторое количество «сувениров» для возбуждения воспоминаний и мыслей о прошлом. Но… но потом стало как-то не до того. И времени нет, и лень-матушка, опять же — возраст, да и настроение пропало — отсюда различные отговорки.

Поселившись на Восьмой линии Васильевского острова, освоился я там довольно-таки быстро. Питаться приходилось в кафе-кайтене, что там же, на «Ваське». То был, по-моему, первый кафе-кайтен в Питере. Традиционный японский интерьер. Теплая атмосфера. Стандартные блюда японской кухни, приготовленные умелыми поварами, прошедшими обучение и практику в Стране восходящего солнца. Не знаю, в Москве вроде тоже имеется такое заведение, но точно утверждать не берусь. Не бывал. «Кайтен» — это вообще-то подвижный аналог шведского стола: можно не ограничивать себя в количестве и разнообразии заказанных блюд, и провести за едой столько времени, сколько захочешь. Вообще, принцип кайтенов великолепен, а изобретён, по-моему, все-таки китайцами, а не японцами. Еду готовят прямо при клиенте, ставят на ленточный конвейер и она, еда, ездит так до тех пор, пока её кто-нибудь не возьмет. Стоимость определяется по цвету тарелки. Рядом с каждым местом выведен краник с кипятком, чтобы клиент мог заваривать себе растворимый кофе или порошковый чай в потребном количестве. Если то, что хочет клиент, имеется в меню, но долго не едет, надо просто попросить повара за прилавком. Дополнительно можно заказать супы и салаты. Расчет по количеству тарелок. В среднем, наедался пятью тарелками.

Тут мое внимание привлек великолепный паук. Необычайно крупный, он неподвижно висел в своей паутине внутри петли бумажной гирлянды, украшавшей верхнюю часть стены над окном. Похоже, никто из посетителей не обращал на него внимания. Или паук числился частью интерьера, и прилагался к местному декору? Может он вообще не живой, а искусственный? Или засушен? Выглядел настоящим.

— Эй, привет! — прозвучал приятный женский голос низкого тембра.

Голос подействовал не хуже, чем электрошокер. Всем известно о знаменитом питерском эффекте, когда друзей, что не видел годами, встречаешь на одном пятачке в течение нескольких минут. И вот, на второй день пребывания в Городе-на-Неве, когда заканчивал потребление последней порции завтрака, послышался этот знакомый до печёнок голос.

— Ты что, всегда здесь питаешься? — продолжил голос за моей спиной. — Давно в Ленинбурге?

— Привет! — я, не поворачиваясь, как мог, изобразил радостное удивление, отлично зная, что в разговорах с этой особой лицом к лицу ложь и притворство не срабатывали никогда. — Я завтракаю, а ты?

Она самая. Женщина, которую я искал. Елена, или — Лена, в зависимости от настроения и ситуации. Знакомы мы были очень давно, и действительно обрадовались встрече. Но осторожность в разговоре с ней соблюдать следовало постоянно, никогда не расслабляться, слишком уж опасна и непредсказуема эта женщина.

— Что здесь делаешь? — проигнорировала она мой вопрос. — Почему не позвонил? В сети пропал, в скайпе не появляешься. Может, повернешься, наконец, ко мне? А то невежливо так, обижусь.

Пришлось всё-таки повернуться и посмотреть в лицо своей давней приятельнице. Она практически не изменилась с момента нашей последней встречи. То есть изменения, конечно, имелись, но чисто декоративные. Стиль, прическа, цвет волос, макияж. Облондинилась, подстриглась, но по-прежнему крепенькая, сильненькая, будто соскочившая с полотен Александра Дейнеки. И такая же молодая, какой запомнил ее несколько лет назад после очень длительного перерыва.

— Как-то закрутился и номер твой потерял, а после крушения жесткого диска утратил все контакты, — фальшиво сказал я. Вот всё и решилось само собой. Никаких поисков, никаких усилий, но мне оно надо, чтобы так, вот прямо сейчас? Без подготовки?

— Врешь, — безапелляционно утвердила она. — Всегда вижу, когда ты врёшь. У тебя вообще такой вид, будто не рад меня встретить. А я — да, иногда сюда захожу. Так что?

— Честно? Не очень, знаешь ли, рад. Как говорится, если у вас нет проблем, ищите женщину. Эпизодические встречи с тобой приводят к полному иррационализму и каждый раз доставляют всевозможные трансперсональные хлопоты, причем совсем не всегда приятные.

— Ну, ты и мерзавец! Можешь нормальным языком говорить?

— Вот и лето настало, — задумчиво произнес я, не решаясь снова взглянуть на спутницу. — А так сразу и не скажешь. Опять, что ли, циклон с Атлантики?

— Ты мне зубы не заговаривай, — возмутилась она. — Так можешь, или нет?

— Могу, — послушно кивнул я.

Наверняка ситуация знакома многим. Неважно кто: бывшая жена, старая подруга, прежняя любовница, гёрлфренд из той жизни, давняя партнерша в интимных отношениях... Да кто угодно. По тем или иным причинам люди были вместе. Потом стали встречаться с небольшими перерывами, а еще потом внезапно распрощались — жизнь разбросала. Ушли каждый в свою сторону и потеряли интерес друг к другу на много лет. Разошлись, короче. Прошло… неважно сколько. Год, два, пять лет, может быть и больше, но судьба вновь столкнула с этим человеком, уже не специально, а так — на случайный день, на один душевный правдивый разговор. Без минувших обид, просто поболтать о жизни. Пройдёт этот день, вечер, может даже ночь, и человек вновь пропадет из поля зрения. До следующего раза. Нет, она хорошая. Она — мой друг, и мне с ней замечательно. Только замечательно с ней в вертикальной плоскости, и нет охоты переводить наши отношения в плоскость горизонтальную. Хотя раньше такое бывало и не раз. Думаете, импотент раз ничего и не хочу? Или какой-нибудь затейливый извращенец? Отнюдь. Просто жаль тратить наше общее время на банальный трах. Хочется посидеть, интересно поговорить, без всяких разных… ну, вы поняли, чего без.

— Могу, — послушно кивнул я.

— Только не выпендривайся. Мне сейчас нужно отвлечься от реальности повседневного существования.

— Отвлечься? В кино «Прибой», на Среднем, появился новый артхаус. Киноклуб. Пойдем?

— Нет, прямо сейчас хочу. Расскажи чего-нибудь.

— Тогда хочешь романтическо-исторический рассказ? — я еще пытался как-то противостоять ее напору, а заодно и время выиграть.

— Годится. Давай сюда твой рассказ.

— Итак, на дворе девятнадцатый век. В люкс-вагоне, по только что построенной железной дороге, ехал молодой граф. Проезжая по русской глубинке, он увидел, как молодая крестьянка пошла через поле за стог сена, видимо, по малой нужде. Ему так понравились колоритная поза и телесные формы, что он немедленно нажал на стоп-кран, нашел девушку и забрал ее с собой. Лет через десять он снова путешествовал по той же дороге и, когда поезд приблизился к месту, где он некогда жал на стоп-кран, пришел проводник и наглухо закрыл ставни окон. «Эй, любезный! — возмутился граф. — В чем дело?!» «Прошу прощения, барин, — извинился проводник, — указание такое!» После долгих расспросов и шантажа, проводник признался, что лет десять назад какой-то дуралей увидел, что некая девка пошла за стог сена по своим надобностям, остановил поезд, забрал ее с собой и женился на ней. С тех пор, если какой-нибудь состав проходит мимо, все окрестные бабы встают раком, задирают юбки и показывают голые жопы проходящему поезду.

— Ништяк! — засмеялась Лена. — Умеешь ведь, когда захочешь. Вот скажи лучше, почему мне в каждой игре или на любом Интернет-ресурсе предлагают добавить каких-то незнакомых типа друзей? Бесит.

— А как же я? Меня тоже тебе предлагали, нет? — меланхолично осведомился я, глядя в то место, где потолок соединяется с двумя смежными стенами. Сейчас там никакого паука уже не было. Уполз что ли?

— Ты не считаешься, — сказала она, нервно улыбаясь. — Ты не вполне друг, ты — бывший любовник, а это разные вещи. Ты хороший слушатель, и если у меня какие-то трудности, то всегда выслушаешь. Мало кто умеет слушать, как ты. Вот ты — умеешь. Другие — нет. Начинаю общаться, а собеседник перебивает и сводит к собственным проблемам, хотя вроде речь шла только обо мне, а сама я еще не договорила. Либо общение прекращается, практически не начавшись.

— Вот и расскажи о себе, — ни с того ни с сего, сказал вдруг я. — Ничего ведь про тебя так толком и не знаю.

— В смысле — не знаешь? — удивленно спросила она.

— Ну, где росла, что делала, — уточнил я. — И после того, как вы переехали с Пионерской… То, что можно озвучивать, естественно.

— Я же тебе рассказывала, нет? Еще тогда, зимой, помнишь? Когда еще на Садовой жила?

— Неполно, — буркнул я. — В двух словах.

— А ты желаешь полных подробностей?

— Конечно! — воскликнул я с поддельным воодушевлением. — Мне интересно всё, что с тобой связано, несмотря на все неудобства.

— Ути-пуси! — откликнулась Лена, вглядываясь в моё лицо прищуренными глазами. — Не много ли на себя берёшь? Смотри, не пожалей потом.

— Не, в самый раз, — терпеливо подтвердил я. — Вынесу. Рассказывай.

— Тогда — держись, май френд. Своё детство я помню хорошо, но как-то фрагментарно, урывками. Проще всего сказать, что оно прошло под знаком непохожести. Мне приходилось отличаться, не было выбора. Вообще детство для меня, это регулярные переезды, редко когда больше года оставались в одном городе. Я никогда не знала своего отца. Почти у всех подруг отцы имелись, а у меня — нет. И подружек помню только в совсем малом возрасте, причем те вечно менялись. Постоянно сменялись также детские сады, а потом и школы. Иной раз полгода не проходило, как мы срывались с места и переезжали в другой город, где нас ждала свободная, но всем обеспеченная квартира. Мама ничего не объясняла, а если я спрашивала, отвечала — «работа». Что за работа такая, я не понимала. Помню, как в четыре года лежала в больнице и даже помню соседей по палате. Помню, как меня привезли в эту больницу, и я тогда даже не подозревала, что меня там оставят. Помню запах в детском саду. Как мы все дружно там ходили в туалет, выстраивались в очередь, а потом беседовали с соседом по унитазу. Один из унитазов не работал из-за неисправности, и мы считали, что он специально для воспитателей. Помню, как мы в том же садике с одним мальчиком изучали его писюн. И прекрасно помню невероятно долгий тихий час, во время которого я ни разу не заснула и все время наблюдала за стрелками часов. Наверное, поэтому обычные часы освоила еще годам к четырём, а к школе стала понимать электронные. А в самой школе возникло состояние какой-то безысходности и брошенности, не проходило ощущение панического страха, что со мной вот-вот произойдет что-то ужасное и никто ничего не сможет или не захочет для меня сделать. Так, собственно, потом и случилось. Я подавляла это состояние единением с природой и подолгу бродила одна в лесу или в парке, наслаждаясь каждым листочком и былинкой, ловила ящериц и лягушек, разговаривала с ними, потом отпускала. Про меня тогда говорили, что я чокнутая. В начальной школе помню, как нас выстраивали для общей фотографии. Я тогда была среди самых высоких, и меня ставили во второй ряд, а так хотелось оказаться в первом ряду на стульчике. За своё долгое детство пришлось сменить больше десятка школ. Мама не отвечала мне на многочисленные вопросы, или говорила просто — «вырастишь, расскажу!» А когда мне стукнуло тринадцать, с расспросами я уже не отставала. Под майкой у меня как следует обозначились сиськи, не заметить это казалось невозможным, к тому же произошло то, что всегда случается с подросшими девушками. Тогда мама сдалась и рассказала об отце. Как оказалась, она застрелила его.

— Что, вот прям так и сказала? — не поверил я.

Тем временем мы постепенно закончили процесс питания, расплатились и покинули кафе-кайтен. А вокруг шумел летний город. Всё выглядело привычно и знакомо, но почему-то возник вопрос, где сейчас быть и куда пойти? Чем заняться? Вести ее в коммуналку, в которой я остановился, не хотелось категорически, поэтому без особой цели мы неторопливо брели по Среднему проспекту.

— Нет, конечно, — сдержанно добавила Лена, изображая улыбку. — Не прям так, но ей всё-таки пришлось. Как-то раз вернулась я из школы с двойкой. Вообще-то, несмотря на кочевую жизнь, училась я очень хорошо, и для меня тот случай был редким, можно даже сказать — редчайшим. Боялась жутко. Причем боялась вовсе не наказания, а самого признания. Тихо открыла дверь, прокралась в свою комнату, и только тут поняла, что матери дома нет. Через какое-то время пришла мама, и громко меня позвала. Но я не ответила, как обычно, а притаилась и сидела тихо: я тогда еще не придумала, что буду врать в свое оправдание. Мама решила, что я еще не вернулась из школы, и пригласила в квартиру какого-то неизвестного мужика. К этому я привыкла: к нам иногда приходили незнакомые мужчины, и в такие моменты мама отправляла меня гулять до тех пор, пока не позовет. Вот и в тот раз я подумала, что они любовью будут заниматься, и чувствовала себя на редкость гадостно. Будто в замочную скважину подглядываю. В тринадцать лет я давным-давно знала и понимала, что случается между взрослыми. Но тогда — ничуть не бывало, у них проходил сугубо деловой разговор. Слова я почти все расслышала, кроме отдельных моментов, когда они уж слишком понижали голос. После того, как мужик ушел, я почти сразу вышла к маме. Она как меня увидела, так смертельно побледнела. Я никогда не думала, что мама может так резко бледнеть, даже испугалась. Но все равно потребовала от нее объяснений, и тогда она объяснила, что работала профессиональной убийцей. Палачом по найму…

— А за что твоя мама застрелила твоего отца, она тоже рассказывала?

— В двух словах. Получила приказ и выполнила. Но, как я поняла, она не особо им дорожила, они даже никогда не жили вместе. Отец ребенка, не более того.

— А дальше?

— А дальше, — отозвался она, — всё та же средняя школа, перед парком, на улице Гагарина в тихом городке недалеко от Москвы, где еще Королёв конструировал свои ракеты. Я казалась скромной и впечатлительной девочкой и жила в мире фантазий, как Амели с Монмартра. У меня были тонкие запястья и щиколотки, и я лучше других писала сочинения по литературе. В общем, мечта для учителей. Зато в музыкальную школу меня даже не пытались отдавать — никакой склонности, кроме хулиганской, к музыкальным инструментам я не проявляла. Математические способности у меня отсутствовали напрочь, так что материал приходилось тупо задалбливать наизусть, но я справлялась. Ещё бессонницы. Не спала целыми сутками. В ту пору из меня получился бы очень плохой актёр. Жуткий. Ужасный. У меня всё на лбу было написано. Если мне бывало хорошо — никак не могла подделать унылую рожу. Если плохо — хоть убейся — но ни за что не улыбнусь по-человечески. Но, обычно, я вообще не могла улыбаться. Ну, и какая женщина из меня могла бы вырасти? Мне казалось тогда, что скоро захочется размозжить себе голову. Тогда мать и отдала меня в эту Школу искусств, где мы с тобой и познакомились. Преподавал клёвый мужик, хорошо все объяснял. Занятия длились по два с половиной часа, два раза в неделю. На первых уроках просто карандашом чирикали, а не рисовали. Линии, кривые и всё такое. Ну, ты помнишь. Мне было очень непривычно на мольберте, рука уставала и не могла делать хороший нажим, а так норм. Я там училась для себя, и страшно, смертельно скучала. Обучалась душевной эквилибристике.

— Там мы с тобой не только познакомились, но ты научила меня трахаться. Знаешь, я тебя никогда не спрашивал…

— Кто меня лишил девственности?

— Ну, вроде того, — несколько смущенно признался я. — Если не хочешь, не говори.

— Почему? Всё получилось очень глупо, немного забавно и до отвращения банально. Таких историй, наверное, тьма-тьмущая. Как уже говорила, училась я очень хорошо, но любила прогуливать некоторые уроки. И вот в конце второго полугодья химичка вдруг заявила, что не видать мне пятерки в году, если не сдам пропущенные лабораторки. «Лабы», как мы говорили. Такой, знаешь ли, чисто вузовский подход к школьному образованию. Ну, остались мы на послеуроков эти лабы делать — в основном двоечники и я одна такая отличница. В кабинете химии имелся свой лаборант — молодой парень, учился он на химфаке в пединституте, а у нас подрабатывал. Химичка куда-то торопилась, и велела ему, чтобы не смел ничего никому подсказывать, а когда последний ученик работу сдаст, надлежало всё убрать, за всем проследить, кабинет запереть. Я давно на него глаз положила, хотя ничего не знала и не умела, но и он на меня временами поглядывал. Короче, последней оказалась я, как легко догадаться…

— Что произошло дальше, кажется знаю.

— Это вряд ли… но потом мы часто встречались с этим лаборантом, можно сказать регулярно. Самое смешное, что я даже не спросила, как его зовут!

На этом она затихла, стала молча курить, задумчиво затягиваясь и пуская тонкие струйки сизого дыма. Вероятно, давние воспоминания всё-таки разбередили ей душу. Или что там у неё сейчас вместо души?

— А потом? — нетерпеливо спросил я.

— Потом начались летние каникулы, меня отправили в лагерь на три смены, а в самом начале сентября я подслушала разговор мамы с тем чужим мужиком, узнала о её делах, впала в жутчайшую депрессию, чем-то даже лечилась, и мама, по совету врача, записала меня в ту самую Школу искусств.

— А он? Этот лаборант?

— Уволился в конце мая, и следующий учебный год начался уже без него…

— После зимних каникул, вы уехали из нашего города, — сказал я, разглядывая окружающие пейзажи.

Окружающий мир, тем временем, жил своей летней жизнью, и только нашей неторопливо идущей паре все это было безразлично. Дымя выхлопными трубами, то и дело мимо проносились машины, по тротуарам куда-то шли неугомонные группки туристических женщин.

— Да… — не глядя на меня, абсолютно спокойно произнесла Лена, и продолжила дозволенные речи. — Да, мы неожиданно переехали сюда, в Питер, и больше изобразительным художеством я не занималась. Сейчас всё это уже бесконечно далеко, так что, наверно, я могу смотреть на всё трезво и издалека. Может быть, даже сверху. Я стала ходить чуть ли не в самую старую петербургскую школу, что на Социалистической. Училась там два с половиной года…

Старые дома слепо смотрели на нас серыми тусклыми окнами. Обилие машин, плохой бензин… Прохожие чаще всего меня с Леной даже не замечали. Каждый из нас думал о своем, насколько в его жизни все нелепо и странно.

— В первый учебный день последнего школьного года, — продолжала Лена, — нас выперли дежурить с утра пораньше. Каждому из нас надлежало нацепить бейджик. А поскольку у нас в школе почти всем на всех было наплевать, я написала на своей карточке: «hello, assholes!» и так проходила весь день. Малявки спрашивали, что там такое написано, а я отвечала: «привет, школьники!» Так начался мой последний школьный учебный год. Вот тогда-то я для себя и решила, что выберу профессию матери. Уже в ту пору я терпеть не могла людей и ненавидела то, что они творят. С собой, с природой, с миром вообще. Поэтому такое предпочтение казалось тогда вполне естественным для меня.

— Не страшно было? — спросил я с искренним интересом в голосе.

— Нет, тогда совсем не страшно, — криво усмехнулась она, глядя куда-то в сторону. — Я давно видела, что люди, в большинстве своем, ведут себя или как идиоты, или как самые отвратительные безмозглые твари. Спасение оказалось одно — чтение и книги. В последнем классе школы литературе нас учила замечательная тётка — Раиса Васильевна, или просто — Васильна, как мы ее уважительно называли за глаза. Рассказывала она удивительно интересно и увлекательно, очень её в нашей школе уважали. Но было у нее скверное, для нас, обыкновение — в конце почти каждого урока задавать небольшую самостоятельную письменную работу, оценка за которую шла прямо в журнал. А, дабы ученики не сильно забывали русский язык, ибо в последнем классе он уже не преподавался, оценку Васильна ставила среднюю — знание предмета плюс знание русского, поделенное пополам. Причем значение округлялось в нижнюю сторону, так что всякие там четверки с минусами никому не светили. В общем, схлопотать трояк за хорошее знание литературы, но неверно расставленные запятые можно было вполне. Мне это обычно не грозило — я писала на пятерки, да и сочинения мои Васильна хвалила. Но один урок запомнился на всю жизнь. Как-то раз, литераторша, прежде чем раздать нам проверенные работы, вдруг спросила: «Ну, дорогие мои, а знает ли кто-нибудь, в каком слове из семи букв, один из вас умудрился сделать четыре ошибки?» Класс удрученно молчал, все тихо переглядывались и думали — кто этот несчастный? Кому пара за правописание? Что за слово такое? А Васильна подошла к доске и написала: «ОнОпеЗД», а потом повернулась к нам, посмотрела мне прямо в глаза, и весело так сказала: «двойка тебе, Лена!» Слово, действительно, оказалось мудреное — «анапест» — название одного из стихотворных размеров. Ну, вот. А параллельно, я ходила во всякие спортивные секции и обучалась у матери ее непростому ремеслу. Сначала мама долго отказывалась, пыталась меня уговорить, убедить, даже наказывать пробовала. Но я настояла. Я тогда временно рассталась с этой своей болезнью, и первоначальное нервное потрясение ушло. Потом закончила школу и поступила в универ. А когда пропала мама, я тебе об этом уже рассказывала, ты должен помнить, я осталась одна с кошкой, и моя болезнь снова обострилась. Невероятные всплески моего настроения учащались, но я надеялась, что они не станут мешать мне жить. Ошиблась, стали. Я пробовала разное. Пыталась подружиться с соседями, крутить любовь с однокашниками, еще всякое, но толку от этого не вышло. Вот именно тогда я и начала верить во всяких нежитей. Даже не то чтобы верить, я просто знала, что они у меня существуют. Привидения? Полтергейсты? Или как их там называют? Не суть важно. Я знала, что у меня в доме только одна позитивная комната — моя спальня. В ней всегда тепло, уютно, а если надо — еще и лампа со свечами, всякие мои личные фенечки. Во всех прочих помещениях бывали посторонние люди — начиная от соседей, заканчивая университетскими знакомыми. В спальню дозволялось входить не всем. Так вот, именно в этой спаленке (кстати — только в ней единственной сделали ремонт и вообще всё по фен-шую) я спать не могла. Точнее, могла, но с великим трудом. Мне снились жуткие кошмары, постоянно творились разные странные вещи вроде того, что я всю ночь просыпаюсь и пытаюсь уснуть снова, и как только засыпаю — тут же опять просыпаюсь от ощущения чьего-то взгляда на себе. Когда я спала с кем-нибудь, страхи уходили, и я даже не придавала значения всей этой фигне. Но чаще я оставалась одна, не считая моей кошки. При ней, кстати, тоже ничего страшного не случалось, но она не любила мою комнату, и на ночь уходила в прихожую. Я знала, что переплачиваю за свет, потому что по вечерам мне становилось страшно, слышались какие-то звуки и шаркающие шаги. Я включала свет повсюду, просто повсюду, даже в туалете. Постепенно нарастало ощущение, что я скоро совсем свихнусь, и за мной приедут санитары в соответствующих халатах. Вот тогда-то и возник у меня какой-то внутренний кризис, что сохранялся еще долго…

— И как ты с этим справилась? — пробурчал я, ощущая в ее словах тьму и холод бездонного колодца.

— Погоди, сейчас, объясню как. Относительно ужасов. Однажды мне вдруг ярко и отчётливо приснилось, как умирает мама. Тогда я встала, и пошла курить на кухню, а потом легла досыпать на диване в гостиной. Утром, собираясь в универ, я в ворохе белья обнаружила здоровенного паука. У меня в доме даже тараканов не водилось, не то, что пауков! И не походил он на тех мелких паучков, что из вентиляции забегают. Он выглядел реально очень-очень большим. Поскольку убивать их нельзя, я выкинула его в окно. Вот и всё. А потом я просто сидела и чуть ли не рыдала, стремно было до ужаса. Даже на первую пару опоздала, чего не допускала никогда. Именно тогда я и поверила окончательно, что моей мамы больше нет. Я многое бы списала на свою больную фантазию, но кошка! Помнишь её? Она регулярно садилась перед моей (бывшей маминой) дверью, смотрела куда-то вверх и громко жалобно мяукала. Она никогда прежде так себя не вела — орала только в тех случаях, если оголодала или сильно хотела кота. А тогда, если я закрывала от нее дверь комнаты, она рвалась, билась, прыгала царапала ручку, пытаясь открыть, и так до тех пор, пока не ослабевала. Иногда я, в ответ на ее вопли, запускала в нее тапком, но она снова садилась туда же и снова принималась вопить. Именно в ту пору я решила пойти в церковь…

«А ведь ей столько же лет, сколько и мне, — думал я, — а выглядит молодой девушкой. Это как так?»

— В церковь-то зачем? — вслух спросил я. — Причем тебе и с твоими атеистическими взглядами?

— Не знаю зачем. Захотелось, — так же серьезно отозвался она. — Я вообще даже не в курсе, крещеная ли. Нет, наверно. Если б рядом оказался костёл, направилась бы туда, если синагога, то в синагогу. А будь под боком буддийский дацан, пошла бы в него. Мне тогда было абсолютно всё равно, в какой храм идти.

— И чем бы ты там занималась, интересно? Ведь ты никогда прежде не увлекалась религией.

— Молилась бы, — жестко оборвал она. — Но до этого так и не дошло, не понадобилось. Но порой, иногда, хотелось заложиться от всех кирпичами. Чтобы никого не видеть, не слышать и не знать.

Глава XI

Первый заказ

В это время мы свернули на какую-то линию, нашли свободную лавочку и уселись там. Лена всё еще казалась задумчивой, видимо она уже десять раз пожалела, что решила вдруг удариться в воспоминания в моем присутствии.

— Через некоторое время после того, как осталась одна, — продолжала она свою исповедь, — пришлось искать работу, дабы совсем с голоду не помереть. Ну и вообще, жить-то как-то было надо. Вот тогда я и устроилась официанткой в бар. Чтоб ты понял, что со мной произошло, как я нашла теперешнюю свою судьбу, надо рассказать о моей трудовой деятельности в этом баре. О ремесле, что я обучалась у своей мамы, тогда даже мыслей не возникало — сама не знала, как и с какого боку подступиться, да и боялась, если честно. А кушать хотелось, вот и устроилась в пивной ресторанчик барменшей. «Барменом-официантом», если точнее. Внешние данные позволяли. Итак, поясняю — пошла в официантки не ради карьеры, а ради пропитания. Но вообще, видела я в той профессии нечто эротическое. Ощущение не распространялось на официанток сетевых кафешек типа той, где мы с тобой встретились — там часто никаких официантов вообще нет. А если и есть, то огромный поток людей, всё на автомате. Не хотелось мне и в помпезные рестораны — по той же причине: не душевно. Место искала долго, далеко не сразу нашла. До этого бара, чуть не устроилась в большой ресторан, даже два дня пробыла на стажировке, но увидела там ужасные вещи. Заведение не слишком пафосное, но вполне дорогое, и что меня привлекло — атмосферное, со стильным интерьером, с чучелами животных и исключительно русской кухней. Так вот, когда я проходила там стажировку, кто-то заказал банкет. Получаем мы по лифту еду, и официантка давай лезть туда пальцами и подъедать то, что можно безопасно изъять из тарелок. Мне так противно, гадко стало. Сколько потом ни работала — никогда еды клиентов не хотелось, и уж тем более не позволяла себе что-то подъесть из тарелки или давать грязный прибор. А там такое было в порядке вещей. Да, я могла не везде протереть пыль, но совесть не давала чужую еду трогать, напитки клиента или грязное подавать, что только с виду кажется чистым. Поэтому искала я кабак вроде моего идеала: чтобы и барменом, и официантом там быть. Ну, и без всяких гадостей там…

— И нашла, — сказал я утвердительным тоном.

— Не только нашла, но и устроилась. Вообще, искать работу — отвратительное занятие. По-возможности избегай.

— То есть тебе там понравилось, и все оказалось хорошо?

— Да как сказать хорошо… Неплохо. Это только в фильмах бармены большую часть времени вытирают свои стойки, чешут языками с клиентами, изредка подают напитки или кому-нибудь помогают кого-нибудь найти. На самом-то деле все несколько сложнее. Работала через два дня на третий. Смена начиналась у меня в одиннадцать утра. Я приходила, включала свет, кофе-машину и делала влажную уборку. Тут я, конечно, немного халтурила. Тряпочкой чисто формально — запылиться ничего не успевало, и проблем потом не возникало. Еще пол приходилось протирать — повозила шваброй и ладно. Да, мыть полы тоже входило в обязанность: штат четыре человека всего. Все видимые загрязнения я, конечно, смывала, но в дальние углы не залезала. Потом надлежало проверить наличие приборов и посуды. Если не хватало — то следовало принести из мойки и натереть. Натиралось всё обычным вафельным полотенцем, сначала тщательно, а когда шла тридцатая ложка или пятнадцатый стакан, энтузиазм спадал. Натирала я всё ж таки хорошо, ляпов не допускала. Так как у нас с двенадцати до шестнадцати бизнес-ланч, то после окончания подготовки зала, шла набивать новое меню. Распечатывала его и вставляла в специальные штуки — не знаю, как они называются — а потом раскладывала по столикам. Бизнес-ланч — вообще отдельная тема. Носилась из кухни в зал, не успевая наливать напитки, приносить блюда, уносить грязную посуду и рассчитывать людей. Бизнес-ланч — дешево и быстро, но всегда поражала одна вещь. Когда сдача со счёта составляла рублей пять-десять, клиент потом сидел и ждал эту сдачу, пока я ходила на кухню забирать заказ для другого столика. Причем именно такие суммы, ладно бы большие.

— А чаевые? — спросил я, потрясенный упорством этой странной девушки.

— Вот чаевые — это ваще... Самое интересное: люди респектабельного вида обычно сидели и ждали свои рубли до последнего, зато просто одетые работяги не только сдачу не забирали, но иногда даже существенные чаевые оставляли… Где-то после четырех часов народ начинал убывать. Заходили случайные посетители. Кофейку попить, посидеть за пивом, поговорить. А так — затишье. За это «затишье» можно успеть многое. Опять же барные запасы пополнить: чего не хватает — со склада забрать. С мойки притащишь помытую после ланча посуду. Оставалось время почитать — это для меня всегда очень важно. Хотя бы страниц несколько, и чувствовалась такая релаксация! Но много читать не получалось, постоянно дёргали с кухни: то лестницу надо помыть, то ведро лука почистить, то соль в солонки досыпать, то салфетки треугольниками сложить и добавить где не хватает. И после каждой такой операции — тщательно мыть руки, это обязательное требование. Надолго потом кожу себе испортила. Перчатки носить не могла — обнаружилась аллергия на перчаточную резину.

— Напряженно было?

— А то! Выматывалась жутко. Работа, учеба… Отработала свои первые две смены, довольно жестко, но мне понравилось. Место вроде нормальное, никто мозги особо не парил. В чем материальное преимущество работы бармена? В том, что всегда есть разовые деньги за смену. Пусть немного, но на сигареты да на оплату трубки хватало...

— Извини, перебил, — снова перебил я, — а у тебя сейчас какая трубка?

— Обычная с камерой, вот смотри, — и она показала плоский прямоугольный мобильник с закругленными краями. — Не люблю всякие навороты, а что?

— Так просто спросил. Ну и?..

— Ну и зарплата нормальная, да. Ноги болели, конечно, но это ничего, физическая усталость и короткий сон — фигня, по сравнению с усталостью моральной. Очень напрягал постоянный близкий контакт с людьми — а они ведь не всегда адекватны. Тем не менее, мне понравилось. Я справилась со своими внутренними проблемами, прочитала много любопытного, закрыла долги, познакомилась с полезными людьми.

— Слушай, а как ты решала проблему приставания нетрезвых мужиков? — прищурившись, спросил я. — И вообще, если клиент позволял себе нечто неподобающее? Наверняка случаи бывали, не могли не быть.

— Пьяные мужики бесили жутко. Если сказать: «я замужем», то быстро отставали, а если отступить и сразу не сказать, то начиналось! Садились у барной стойки, и предлагали свой номер или спрашивали как меня на «Вконтакте» найти. Один тряс мятой десятирублевкой перед лицом и просил, чтобы на этой десятке я свой телефон написала! Главное — поменьше говорить, а то начиналось: «а чем я тебе не нравлюсь?». Причем большинство полагало себя неотразимыми, и искренне думало, что не знакомлюсь только потому, что не положено и запрещает начальство.

— Про начальство тоже хорошая отмазка, — задумчиво высказался я. — Нет?

— Нет. Не помогало. Некоторые клиенты заходили издалека. Заказывали шоколадку, я приносила, а они: «девушка, это вам! Давайте познакомимся? Дайте ваш телефончик!» Шоколадки забирала, общалась вежливо, но номер никому не оставляла. Универсальный ответ: «Хотите пообщаться, приходите в мою следующую смену!» Но самое главное — преодолела тот самый безумный внутренний кризис, болезнь отступила, и я научилась свободному общению.

— Ощущения отвращения не возникало?

— Возникало, причем довольно часто, — кивнула она. — Но так было надо. Я увидела в этом решение своих внутренних проблем, мир перестал выглядеть унылым и беспросветным. Еще оказалось множество нюансов, и, наблюдая их изнутри, до сих пор чувствую себя по-другому, когда прихожу в какое-нибудь кафе, в бар, в ресторан. Ну, в любое подобное заведение.

— Может, сходим в подобное заведение? — учтиво предложил я. — Не такое, как эта вот забегаловка, а в настоящее, солидное?