Король Завидий

Вскоре они стояли перед воротами. При Зариции не было свиты, только охрана — без охраны он теперь не выходил никуда.

— Ну, показывай, — обратился он к Шишу, — хвастайся.

Ворота отперли.

— Стойте на месте, — приказал король охране, толкнул створку ворот, шагнул внутрь и остолбенел от неожиданности и негодования.

Во дворе он не увидел никакого строения. Там не было даже кирпичика — только редкие сорняки на немощёной земле.

— Сюрприз! — проскрипел за его спиной генерал Шиш.

Зариций в ярости повернулся к нему, но тот лишь молча ткнул пальцем куда-то себе под ноги. Тогда король понял:

— Под землёй?!

— Под землёй, под землёй, — передразнил его Шиш. — Мог бы догадаться и сам. Ворота — декорация. Вход — в караульной будке. На первом, то есть верхнем этаже — комнаты персонала. Разные службы — на втором. А уж на третьем — помещения для обитателей. Что желаешь осмотреть?

— Помещения… — выговорил Зариций пересохшим вдруг голосом.

И последовал за генералом, но сперва на миг обернулся, окинув долгим взглядом голый двор с жалкими сорняками.

Коридор третьего этажа освещали тусклые лампы. Сюда выходили двенадцать дверей: шесть с одной стороны, шесть с другой. Каждую перечеркивал поперечный металлический брус засова. Шиш остановился у самой первой.

— Дедовскими методами небрегать не след, — указал он на засов. — Да и нынешние штучки-дрючки небесполезны. Кнопочку возле косяка видишь? Электрический замок.

И генерал отодвинул засов, а потом нажал на кнопку. Дверь легонько щёлкнула и чуть приоткрылась.

— Добро пожаловать, государь, — с поклоном отступил в сторону Шиш.

Зариций отчего-то едва заставил себя переступить порог. Глазам внезапно стало больно от сильного, резкого света; меж тем его источником была единственная лампочка, висевшая на коротком проводе под неожиданно высоким скошенным потолком. Сама же комната — точнее, камера — оказалась очень узкой. Потолок был белёсым, а стены — такого унылого мутно-синего цвета, что при одном взгляде на них хотелось умереть. Что до обстановки…

— Тюфяк на полу да удобство в углу, хе-хе, — комментировал бывший шут. — А что ещё нужно для спокойной жизни? Еду-питьё им станут подавать сюда же. Вон лючок на потолке, оттуда раз в день будут спускать кувшин с водой, — хочешь, пей, а хочешь, умывайся, — и миску с едой: кусок варёного мяса да ломоть хлеба.

— Всегда одно и то же?

— Ну, может, в мясе разок попадётся махонькая косточка. Косточкой не пробьёшь стены… зато можно вскрыть вены. Ты что? У тебя с желудком неладно или с юмором? Ладно, слушай дальше. Мирские шумы не потревожат наших постояльцев: в это помещение, когда оно заперто, не просочатся никакие звуки. Наружу из него, кстати, тоже.

— А если обитатель захворает, как же он позовёт на помощь?

— С чего бы ему захворать в таких хороших условиях?

Король промолчал. Генерал продолжил деловым тоном:

— Здешний устав прост, и жильцам его объяснят заранее. Если еда и вода изо дня в день остаются нетронутыми в течение месяца, их прекращают подавать. Персоналу в таких случаях полагается выждать для верности ещё неделю, а потом помещение следует открыть и вычистить. Да ты совсем позеленел, государь. Прилечь не хочешь? Заодно тюфячок опробуешь.

Зариций, не в силах вымолвить ни слова, покачал головой. Он опёрся было ладонью о стену, но тут же отдёрнул руку: стена показалась ему вязкой. Не сразу разобрал он: Шиш продолжает что-то говорить.

— …никто и ничто не докучает. Есть надежный кров и полный покой. И никаких забот о хлебе насущном. Словом, наши гении здесь смогут полностью сосредоточиться на творчестве. Правда, им придётся обходиться без всяких материалов и причиндалов; ну, не беда. Всё это они легко сумеют вообразить.

— Вообразить? — слабым голосом переспросил король.

— Ну конечно. Химик вообразит свои приборы и реактивы, скульптор мысленно выберет самый лучший мрамор, а балерина…

— Ты и женщин собираешься сюда сажать?

— Справедливость так справедливость. Найдутся женщины-гении — с дорогой душой устроим их здесь! Но ты меня перебил, изволь дослушать. Наши гении тут и ценителей могут навоображать — целые толпы. Думаю, однако, это им ни к чему. Истинный художник не для толпы творит, и свои творения оценивает сам. А для общения с самим собой мы ему предоставим неограниченные возможности… Ну что ж, принимай работу, государь!

— Кто всё это строил? — спросил король. Голос его немного окреп.

— Ясно кто, — фыркнул Шиш, — специалисты, мастера. Пришлось их освободить от новых обязанностей, допустить к прежней работе… на время, разумеется!

— Они хоть понимали, что строят?

— Государственный объект особой важности, что же ещё. Понимали, конечно, и многие отказались участвовать в строительстве. Знаешь, я не стал их неволить. Нашлись другие: тем было всё равно, настолько они истосковались по любимому делу. А как дорвались до него, уж они и расстарались! Взять хоть эту лампочку, — генерал показал на потолок. — Рассчитана на несколько лет работы, даром что будет гореть днём и ночью. Изобретение этого… как там его…

Тут король снова прервал генерала:

— Неважно, кто её изобрёл. А вот кто заказал такую? Кто велел построить такие помещения и придумал их обстановку? Кто разработал такой устав? А главное — кто решил, что строение будет подземным?

— Всё идеи — твоего покорнейшего слуги, — расшаркался Шиш. — Я в полную меру использовал в этой работе свои небольшие способности…

— Не скромничай, — бросил в ответ Зариций.

Дурнота его, похоже, совсем прошла, голос был твёрд, взгляд ясен. Слишком ясен.

— Досточтимый Шиш, — молвил он важно. — Твоя работа свидетельствует, что в мучительстве ты не просто мастер, а подлинный гений!

И король улыбнулся. Шиш остолбенел и так выкатил глаза, точно его душили.

— Да, да, — ещё шире улыбнулся Зариций, — догадка твоя верна. Ну вот, теперь ты сам позеленел. Не хочешь прилечь, опробовать тюфячок? Впрочем, у тебя будут для этого неограниченные возможности.

В глазах Шиша мелькнул настоящий ужас. А потом он начал смеяться, смеяться, смеяться… Согнулся, скорчился в приступе страшного, безумного смеха и вдруг повалился на пол, прямо к ногам короля.

Зариций не тронулся с места. Бывший шут подёргался и затих. Глаза его постепенно остекленели, но остались открыты, а рот оскален, будто Шиш продолжал смеяться и в смерти.

…Солдаты королевской охраны, которым было приказано оставаться у стены, успели меж тем заскучать и, думая, что король с генералом вернутся нескоро, сели играть в кости. Они так увлеклись игрой, что ничего вокруг не замечали, и вздрогнули, услыхав:

— Несёте службу?

Над ними стоял король. Он часто дышал и как-то странно улыбался — скорее щерился. Генерала при нём не было.

Солдаты разом вскочили, и один из них промямлил:

— Да мы тут… хотели чуток постучать косточками, ваше величество…

— Косточки пока подождут. Ты и ты, — Зариций указал пальцем на двух ближайших солдат, — отправляйтесь за министром похоронных дел. Скажите, что я ему приказываю немедленно прибыть сюда. Пусть его проведут на третий сверху этаж, в первое от входа помещение… там… там найдётся для него работа.

И солдаты поняли, почему король вернулся один.

Министр похоронных дел оставался чуть ли не последним опытным чиновником, ещё не потерявшим своей должности, и потому особенно за неё дрожал. Так что сейчас он не знал, как поступить. Устроить Шишу генеральские похороны: гроб на лафете пушки, военный оркестр и салют? Или похороны шутовские: катафалк, украшенный бубенчиками, визг дудок и процессия ряженых? И в том, и в другом случае могло оказаться, что министр всё сделал как надо, а это грозило опасностью. Куда безопаснее было схалтурить.

В результате Шиша зарыли как собаку. И ничего — сошло.

А службу РАСПРАВ король возглавил сам.

Он собственной персоной провожал в Дом Умников первого постояльца — физика (а также пильщика, лудильщика, стекольщика и несостоявшегося шофёра) Тарконта.

— Счастливого полёта мысли, — произнёс Зариций, когда учёного втолкнули в камеру.

Тарконт молча обернулся, поправил очки, глянул королю в лицо и сам захлопнул дверь.

Его величество потом не спал ночь.

Физик тоже не спал, но совсем по другой причине. Он занялся делом: прикидывал, на какой глубине находится камера, изучал её устройство, тщательно выстукивал стены, дверь и пол, и в конце концов сказал себе:

— Вероятность успешного побега близка к нулю.

После чего улёгся-таки на тюфяк, сгибом локтя прикрыл глаза и уснул. И приснилось ему странное сооружение — вертикальное, узкое, обтекаемой формы, высотой с трёхэтажный дом. Один за другим туда вошли несколько человек. Прозвучали слова: «Счастливого полёта!», и удивительная конструкция вдруг свечой взлетела в небо.

Утром — если это было утро — Тарконт долго сидел на тюфяке, о чём-то думал, порой бормотал себе под нос: «так-так», и отвлёкся от размышлений, лишь когда ему спустили еду. Едва он взял из миски хлеб и мясо, она взвилась под потолок. Дожёвывая, узник чуть не сломал зуб: в мясе попалась косточка. Маленькая, твёрдая, острая, как стальное перо.

Тарконт подошёл к стене и черкнул по ней кончиком косточки. На мутно-синей поверхности появилась красивая белая, точно светящаяся парабола.

— Ах, — прошептал учёный, — как хорошо, что у меня не отобрали очки.

И стал выводить на стене какие-то цифры, буквы и знаки.

Несколько дней спустя у Тарконта (хотя тот не мог об этом знать) появился сосед — поэт Шмель. С этим пришлось повозиться: видно, работая на кирпичном заводе, он нарастил кое-какие мускулы. Шесть бойцов службы РАСПРАВ с трудом водворили Шмеля в отведённое ему помещение. Седьмым провожающим был Зариций. Стоя на пороге камеры, он пожелал поэту:

— Отдохновения и вдохновения!

— А тебе — издохновения! — крикнул в ответ Шмель и бросился было на короля, но тот успел отскочить и захлопнуть дверь.

Со всей силы поэт жахнул по двери кулаком:

— Негодяй! На какую дешёвую рифму меня спровоцировал!

И опять король и новый узник не спали всю ночь, каждый по своим причинам. Шмель непрерывно шагал от стены к стене, восклицая «тиран, душегуб, завистливый злодей» и тому подобное — сперва просто так, а потом в рифму.

В конце концов он выбился из сил, ничком повалился на тюфяк и заснул. И сперва к нему во сне пришли новые стихи, а потом приснилось, будто он их забыл. Поэт вскочил в ужасе. Горел яркий, резкий свет. Приснившиеся стихи ещё сидели в памяти. Шмель пошарил по карманам — нет ли хоть огрызка карандаша да клочка бумаги. Ничего не нашёл. Тогда он просто стал повторять новое стихотворение вслух. Умолк, лишь когда ему спустили еду: не жевать же строчки вместе с пищей!

Хотите верьте, хотите нет, только поэту тоже попалась в мясе маленькая косточка, твёрдая и острая, как стальное перо. Сперва он её отбросил, однако тут же поднял, подбежал к стене и раз-другой царапнул по ней косточкой. Получилось что-то вроде белых кавычек.

— Ах, — выдохнул поэт, — как хорошо, что здесь всегда светло!

И торопливо вывел рядом с кавычками заглавие сочинённого во сне стихотворения.

А третьим обитателем Дома Умников стал солдат. Прозывался он Однопят.

Когда-то он был справным солдатом, да получил увечье — не на войне, на смотру. Дело было при короле Нивзубе Нагом. Он-то, Нивзуб, и посоветовал забить в пушку тройной заряд, чтобы стреляла втрое дальше. Пушка взорвалась; осколком металла солдату повредило ногу. Охромел он навсегда и, понятно, к строевой службе сделался неспособен. Перевели его в инвалидную команду при каком-то гарнизоне. Там и служил он до седых волос, а уже при Зариции попросился в отставку, думал приискать себе где-нибудь место сторожа. Ан вышла ему резолюция: рядовому Однопяту в отставке отказать и направить оного рядового на такую-то пограничную заставу для несения дальнейшей службы.

Резолюция исходила не от армейского начальства, а от ведомства Распределения Справедливости. Слыхивать о нём служивый, конечно, слыхивал, только никак не думал, что оно может заняться рядовым инвалидной команды. Опечалился солдат. Ну, ничего не попишешь. Получил сухой паёк, личное оружие почистил, с товарищами простился и похромал к месту дальнейшей службы.

Прибыл уже под вечер, отправился доложиться начальнику заставы, а тот — тьфу, пропасть! — сидит пьяный. Не то, чтоб совсем лыка не вязал, но видно, что принял на грудь. Ворот расстёгнут, глаза мутные.

— Где прежде служил? — спросил он заплетающимся языком. — В инвалидной команде? Н-ну и чёрт с тобой. Всё-таки с-солдат. Как там тебя? Однопят? Н-назначаю тебя, Однопят, в ночной дозор. Пароль… а-а, на кой ляд он тут нужен. Пост в-вон там — указал начальник трясущёйся рукой. — Шаго-ом марш!

Что солдату оставалось делать? Молвил: «Есть!», отдал честь, развернулся, про себя ругнулся. И как был, не покушав, не отдохнув, поковылял на пост. А сам думает: «Куда я попал? Не застава — кабак!»

Невдомёк ему было, что и здесь недавно похозяйничало ведомство РАСПРАВ. Оттого начальник и заливал теперь горе. Позор какой, хоть стреляйся: его как выпивоху оставили в должности — почитай, отбраковали! А всех пограничников, бывших под его командой, услали — потому как те служили исправно — и перевели в писаря. На их место силой пригнали дюжину людей, оружием не владеющих вовсе: счетовода, учителя, ветеринара, портного, стеклодува, ещё Бог весть кого… И под конец решили — в смех, не иначе — прибавить к ним одного-единственного солдата. Инвалида.

Нет, Однопят всего этого не знал. Зато знал кое-кто другой.

…Достигалльский король уже давно интересовался обстановкой в Невоздании. Не зря к нему в любое время имел доступ министр разведки боем. Вот однажды король и спросил его, будто невзначай:

— Как у нашего соседа Завидия, то бишь Зариция, обстоят дела в армии?

Тот доложил:

— Стало быть, в армии у них такой же…э-э-э… разлад, ваше величество, как и везде! Не то что кадровых офицеров, но даже опытных солдат разгоняют!

— Ага, — кивнул король, — а вот, к примеру, как там у них с охраной границы?

Министр разведки боем и на этот счёт был осведомлен.

— Изнутри границу они охраняют очень даже хорошо — от своих, чтобы к нам не перебежали — а снаружи, стало быть, плохо. Да вот наши шпионы на днях донесли, что на одной невозданской заставе всю команду пограничников, кроме начальника-пьяницы, заменили штатскими. — И министр захихикал.

А король ему:

— Ой ли? Недурно бы это проверить делом.

— Война, ваше величество? — шепотом спросил министр.

Король достигалльский уставил глаза в потолок:

— Я разве сказал «война?»

— Никак нет, ваше величество!

— То-то же. Не война, а вылазка. Послать одного капрала да нескольких солдат. Если их того… не пропустят, то один разговор. Если же они пройдут — тогда другой коленкор. Тогда можно это самое… действовать дальше. Но учти — коли они попадут в плен, я их знать не знаю!

И чуть не в тот же день к границе с Невозданией стянули войска, сосредоточив их напротив злополучной заставы. Выбрали капрала — не слишком храброго, чтобы на рожон не полез, и не слишком трусливого, чтобы пятки сразу не показал. Растолковали ему задание и дали под начало двенадцать солдат. Подумал капрал: «Чёртова дюжина получается. И без того может выйти худо…» Но приказ есть приказ. Дождались они ночи и пошли.

…Стоит Однопят на посту час, другой… Голод его донимает, так он даже рад — голод дремоту отгоняет. Тучи на небе разошлись, появилась луна.

— Что, — сказал ей солдат, — ты тоже в дозоре? Вместе на посту постоим: ты в небе, я на земле… Ну, тебя поутру солнышко сменит. А меня?

Тут он верно угадал: начальник заставы и не подумал назначить ему смену. Как отправил в ночной дозор солдата, так и забыл о нём, а сам окончательно назюзюкался и завалился спать. И всё, что случилось той ночью, проспал.