Отчаянная

Отчаянная

Шай[1] ударила лошадь пятками, передние ноги у той подогнулись, и, прежде чем стало ясно, в чем дело, она и ее седло пожелали друг другу всего самого наихудшего.

Наверху у нее был краткий миг, чтобы оценить ситуацию. Судя по этой краткой оценке, ситуация так себе — и надвигающаяся земля не дала времени подумать еще. Шай изо всех сил постаралась перекатиться при падении — так же она старалась во всех своих неудачах — но вскоре земля ее раскрутила, избила и с глухим ударом бросила в ссохшийся от солнца куст.

Пыль осела.

Она улучила миг, чтобы перевести дух. Потом еще один, чтобы постонать, пока мир прекращал крутиться. А потом еще, чтобы осторожно подвигать рукой и ногой, ожидая характерного удара боли, который бы означал, что что-то сломано, и жалкая тень ее жизни вскоре растворится в сумерках. Она бы даже порадовалась, если б это означало, что она может лечь и больше не убегать. Но боли не было. Во всяком случае, не больше обычного. И раз жалкая тень ее жизни все еще не растворялась, она все еще ждала приговора.

Вся в царапинах и синяках, покрытая пылью, Шай поднялась, выплевывая песок. За эти несколько месяцев она изрядно наглоталась песку, и у нее было мрачное предчувствие, что этот раз не последний. Ее лошадь лежала в нескольких шагах, покрытый пеной бок вздымался, передние ноги были черны от крови. Стрела Нири попала ей в плечо. Недостаточно глубоко, чтобы убить, или даже сильно замедлить, но достаточно глубоко, чтобы рана кровоточила при быстрой езде. А с ее яростной скачкой это убило лошадь так же верно, как стрела в сердце.

Было время, когда Шай любила лошадей. В то время — хотя она считала себя трудной в общении с людьми, и по большей части так и было — она необычайно мягко относилась к животным. Но, то время давным-давно прошло. Нынче в Шай было немного мягкого — ни в теле, ни в разуме. Так что она не стала утешать лошадь своей успокаивающей рукой, и, оставив ее выдыхать последние красные остатки пены, побежала к городу, сначала нетвердо, но быстро разогреваясь. У нее было много практики в беге.

Слово «город», наверное, было преувеличением. Там было шесть зданий, и для двух или трех слово «здание» было бы слишком щедрым. Все из необстроганного дерева и совершенно без прямых углов, высушенные солнцем, обшелушенные дождем, запыленные, скопленные вокруг грязной площади и обвалившегося колодца.

Самое большое здание было похоже на таверну, бордель или факторию — а скорее все вместе. Шаткая вывеска все еще цеплялась за доски над дверьми, но надпись стерлась ветром до нескольких бледных полосок краски. «Ничто, нигде», гласила она теперь. Вверх по ступенькам, через одну; голые ноги заставляли скрипеть старые доски; кипели идеи того, что она будет играть, когда войдет. Какую правду, и какой ложью приправит, чтобы рецепт был наиболее подходящим.

«Меня преследуют!». Задержала дыхание в дверях, стараясь изо всех сил не выглядеть отчаявшейся — на самом деле, выдающихся достижений в этой роли у нее не было ни в этот момент, ни в последние двенадцать месяцев.

«Трое ублюдков!». А затем — если никто не узнает ее по объявлениям об ее аресте — «Они пытались меня ограбить!». Это факт. Не нужно уточнять, что она сама вместе с этими тремя украла деньги в новом банке в Хоммено. И с ними был еще один, ныне пойманный и повешенный властями.

«Они убили моего брата! Они пьяны от крови!». Ее брат был в безопасности дома, где и она бы хотела быть, а если ее преследователи и были пьяны, то, скорее всего, как обычно, от дешевого пойла. Но она бы выкрикнула это с маленькой трелью в горле. Шай, когда было надо, могла выдавать те еще трели. Она тренировалась в этом до тех пор, пока не стало получаться отлично. Она представила посетителей, вскакивающих на ноги, в стремлении помочь женщине в беде. «Они подстрелили мою лошадь!» Следовало признать, не было очень уж похоже, что кто-нибудь, упорный настолько, чтобы жить здесь, бросится в тяготы рыцарства, но может хоть однажды судьба протянет ей руку успеха.

Однажды это точно случится.

Она осторожно прошла в дверь таверны, открыв рот, чтобы подать байку, и замерла.

Там было пусто.

Никого и ничего, и уж точно, черт возьми, никаких рук успеха. В пустом общем зале ни следа мебели. Узкая лестница и балкон вдоль левой стены; двери сверху зияли пустотой. Светлые щели всюду, где восходящее солнце отыскивало множество прорех в раскалывающихся досках. Возможно, лишь ящерица убежала в тени — в которых не было недостатка — и невиданный урожай пыли, сереющей на всякой поверхности, залезшей во все углы. Мгновение Шай стояла, моргая, затем бросилась назад по шаткому крыльцу и побежала к следующему зданию. Когда она толкнула дверь, та свалилась с ржавых петель.

Здесь даже крыши не было. Не было даже пола. Лишь голые стропила и беспечные розовеющие небеса над ними, а снизу голые балки и земля, в точности такая же бесплодная, как и земля на много миль снаружи. На обваливающемся колодце нет веревки. Не видно никаких животных — за исключением ее мертвой лошади, которая лишь подчеркивала смысл.

Шагнув назад на улицу, теперь, когда ее зрение было не затуманено надеждой, она увидела. В окнах не было ни стекол, ни даже вощеной бумаги.

Это был высушенный труп города, давно мертвого.

Шай стояла в этом покинутом месте, на голых ногах, и порывалась убежать куда нибудь, но не знала куда. Одной рукой она обхватывала себя, а пальцы на другой дрожали и дергались. Она кусала губу и быстро всасывала воздух через щель между передними зубами.

Момент был хреновый, даже по последним меркам. Но если она что и выучила за последние несколько месяцев, так это то, что всегда может стать еще хреновей. Оглянувшись туда, откуда приехала, Шай увидела поднимающуюся пыль. Три маленьких серых следа двигались по серой земле.

— О, черт, — прошептала она, и сильнее куснула губу. Достала столовый нож из-за пояса и вытерла маленькую полоску металла о грязную рубашку, словно это могло как-то уравновесить шансы. Шай говорили, что у нее богатое воображение, но даже если и так, сложно было представить более бесполезное оружие. Она бы рассмеялась, если бы не была на грани плача. Теперь она подумала, что в последние несколько месяцев она слишком часто была на грани плача.

Как до этого дошло?

Вопрос скорее для брошенной девчонки, чем для рецидивиста, за которого назначена награда в четыре тысячи марок. Но все же, она не прекращала его себе задавать. Та еще отчаянная преступница! Она стала экспертом по части отчаяния, но прочее оставалось загадкой. Горькая правда была в том, что она отлично знала, как до этого дошло — так же, как и всегда. Одна беда вплотную следовала за другой, так что она просто отскакивала от них, стукаясь, как мотылек в фонаре. Второй обычный вопрос вплотную следовал за первым.

Что теперь, блядь?

Она втянула живот — не то чтобы там было что втягивать — и вытащила за тесемку сумку. Монеты внутри звякнули тем особым звоном, который издают только деньги. Две тысячи марок серебром, плюс-минус. Можно было подумать, что в банке будет намного больше — они говорят вкладчикам, что у них всегда пятьдесят тысяч на руках — но похоже, банкам можно верить не больше, чем бандитам.

Она засунула руку внутрь, вытащила пригоршню монет и бросила деньги на улицу, оставляя их блестеть в пыли. Она делала это, как и многое в эти дни — вряд ли осознавая почему. Может, она ценила свою жизнь больше, чем две тысячи марок, даже если больше никто не ценил. Может, она надеялась, что они просто возьмут серебро и оставят ее в покое, хотя, что бы она стала делать, если б осталась в этом трупе города — без лошади, без еды, без оружия — она не думала. Определенно, весь план она не составила, или, по крайней мере, не составила такой план, в котором у нее осталось бы достаточно воды. Слабое планирование всегда было ее проблемой.

Она разбрасывала серебро, словно семена на ферме матери, в милях, годах и дюжине жестоких смертей отсюда. Кто бы подумал, что она будет скучать по ней? Скучать по хилому домику, и поломанному сараю, и по заборам, которые постоянно надо чинить. По упрямой корове, которая не давала молока, и по упрямому колодцу, который не давал воды, и по упрямой земле, на которой буйно росли лишь сорняки. По упрямой маленькой сестре и по брату. И даже по большому, покрытому шрамами простофиле Ламбу[2]. Шай многое отдала бы теперь, только чтобы услышать пронзительный голос матери, снова проклинающей ее. Она тяжело вдохнула, ее нос болел, глаза жалило, она вытерла их потертым рукавом. Нет времени на слезоточивые воспоминания. Теперь перед теми тремя неотвратимыми следами пыли она видела три темные точки всадников. Она отшвырнула пустую сумку, побежала к таверне и…

— А! — Она перескочила через порог, и голая подошва ее ступни наткнулась на шляпку гвоздя. Мир тот еще задира, это факт. Даже когда большие неудачи угрожают свалиться тебе на голову, мелкие улучают каждую возможность, чтобы впиться тебе в пальцы ног. Как бы она хотела, чтобы у нее был шанс схватить ботинки. Сохранить крупицу достоинства. Но у нее было лишь то, что было. Ни ботинок, ни достоинства. И сотня больших пожеланий не стоила одного маленького факта — как Ламб занудно бубнил ей всякий раз, когда она проклинала его и свою мать, и свою долю в жизни, и клялась, что наутро сбежит.

Шай вспомнила, какой была тогда, и захотела, чтоб у нее появился шанс вмазать той себе по лицу. Но вмазать себе по лицу она сможет, когда выберется отсюда.

Вереница других жаждущих кулаков была раньше на очереди.

Она поспешила по ступенькам, немного хромая, и много чертыхаясь. Добежав до верха, она заметила, что оставила через ступеньку кровавые следы. Она начала было чувствовать себя чертовски хреново оттого, что блестящий след ведет прямо к ее ногам, но тут сквозь панику просочилось что-то вроде идеи.

Она шагнула на балкон, убедившись, что кровавый след ее ступни отпечатался на досках, и вошла в заброшенную комнату в конце. Затем подняла ступню, сильно сжала рукой, чтобы остановить кровотечение, попрыгала назад тем путем, что и пришла, и зашла в первую дверь, рядом с лестницей, вжавшись в тени внутри.

Жалкие усилия, конечно. Столь же жалкие, как ее голые ступни и ее столовый нож, и ее добыча в две тысячи марок, и ее мечты о возвращении домой, в жопу, которую раньше она больше всего на свете мечтала покинуть. Мало шансов, что те три ублюдка поведутся на это, какими бы тупыми они не были. Но что еще она могла поделать?

Когда ставки низкие, приходится играть на неравных шансах.

Ее единственной компанией было ее собственное дыхание, эхом отдающееся в пустоте, тяжелое на выдохе, рваное на вдохе, почти болезненное в горле. Дыхание человека, напуганного почти до непроизвольного испражнения и без каких-либо идей. Она просто не видела выхода. Если когда нибудь она сможет вернуться на ферму, то будет выпрыгивать из постели каждое утро, что проснется живой, и будет танцевать, и целовать мать в ответ на каждое проклятие, и никогда не будет огрызаться на сестру или высмеивать Ламба за трусость. Она пообещала это, а потом пожелала быть одной из тех, кто сдерживает обещания.

Она услышала звук лошадей снаружи, подползла к окну, из которого была видна половина улицы, и посмотрела вниз так осторожно, словно смотрела в ведро со скорпионами.

Они были здесь.

На Нири было старое грязное шерстяное одеяло, перевязанное в талии веревкой. Его жирные волосы торчали во все стороны. В одной руке он держал поводья, в другой лук, которым он подстрелил лошадь Шай. Лезвие тяжелого топора, висевшего на его ремне, было настолько же тщательно вычищено, насколько все остальное в его отвратительном виде было запущено. Додд низко натянул помятую шляпу, и, раболепно ссутулившись, сидел в седле, как всегда рядом со своим братом, словно щеночек, ожидающий удара. Шай была бы рада прямо сейчас отвесить вероломному болвану оплеуху. На закуску. И наконец, Джег. Он сидел прямо в своем длинном красном плаще; запачканные полы были расстелены на крупе его здоровой лошади; на лице, когда он осматривал здания, была жадная усмешка. Высокая шляпа, из-за которой он думал, что выглядит важно, торчала на его голове слегка набекрень, словно труба сожженной фермы.

Додд указал на монеты, разбросанные по грязи вокруг колодца, пара из которых мерцала на солнце.

— Она оставила деньги.

— Похоже на то, — сказал Джег. У него голос был грубым, а у его брата мягким.

— Ублюдки, — прошипела Шай, проклиная день, когда связалась с ними. Но с кем-то ведь нужно связаться, так? И выбрать можно только из того, что есть.

Джег потянул спину, глубоко вдохнул и смачно плюнул, потом достал свой меч. Ту самую саблю, чьей хитрожопой плетеной гардой он так гордился. Которую, как он говорил, он выиграл на дуэли с офицером Союза. Но Шай знала, что он ее украл, как и большую часть всего, чем владел. Как она высмеивала его за этот дурацкий меч. Хотя, она бы не возражала, будь он сейчас у нее в руке, а у Джега лишь ее столовый нож.

— Смоук[3]! — взревел Джег, а Шай вздрогнула. Она понятия не имела, кто выдумал ей эту кличку. Какой-то шут написал на объявлениях об ее аресте, а теперь все ее так называли. Может быть, из-за ее склонности исчезать как дым. Хотя возможно из-за ее склонности вонять как дым, впиваться глотки людей, и уносится с ветром.

— Смоук, выходи! — голос Джега отражался от мертвых стен зданий, и Шай немного отклонилась в темноту. — Вылезай, и мы не будем бить тебя слишком сильно, когда найдем!

Не похоже, что они собирались взять деньги и свалить. Они хотели награду и за нее. Она прижала язык к щели между зубами и выдохнула:

— Хуесосы.

Есть тип людей, которым чем больше даешь, тем больше они хотят.

— Придется пойти и взять ее, — услышала она голос Нири в тишине.

— Ага.

— Я говорил, что придется лезть за ней.

— А ты наверное штаны обоссал от радости, что так вышло, да?

— Говорил же, что придется ее схватить.

— Так прекращай болтать и сделай.

Раздался вкрадчивый голос Додда:

— Слушай, деньги здесь, мы могли бы наскрести их и свалить, незачем…

— Неужели ты и я действительно вылезли на свет между одними и теми же ногами? — усмехнулся Джег на своего брата. — Ты тупейший ублюдок.

— Тупейший, — сказал Нири.

— Думаешь, я оставлю четыре тысячи марок воронам? — сказал Джег. — Ты скребись тут, а мы обкатаем кобылку.

— Где она, как думаешь? — спросил Нири.

— Я думал, ты у нас крутой охотник?

— В диких землях, но мы же не в диких землях.

Джег поднял бровь, глядя на пустые лачуги.

— Это, по-твоему, высшее проявление цивилизации что ли? — Они посмотрели друг на друга, пыль полетала вокруг их ног и снова успокоилась.

— Она где-то здесь, — сказал Нири.

— Думаешь? Как хорошо, что со мной самопровозглашенный лучший остроглаз к западу от гор, так что я не пропущу ее мертвую лошадь в десяти, блядь, шагах отсюда. Да, она где-то здесь.

— Где, как думаешь? — спросил Нири.

— А ты где бы был? — Нири посмотрел на здания, и Шай отпрянула, когда его прищуренные глаза повернулись к таверне.

— Вон там, наверное, но я не она.

— Конечно, ты не она, блядь. Знаешь, что я скажу? У тебя сиськи больше, а мозгов меньше. Если бы ты был ей, мне ни хуя не пришлось бы ее сейчас искать, а?

Снова молчание, снова пыльный порыв ветра.

— Наверное нет, — сказал Нири. Джег снял свою высокую шляпу, поскреб ногтями потные волосы, и напялил ее набекрень обратно.

— Ты смотри там, я посмотрю в соседнем. Только не убей суку, ага? Это половина награды.

Шай осторожно отошла в тень, чувствуя, как пот щекочет под рубашкой. Быть пойманной в этой никчемной жопе мира. Этими никчемными ублюдками. С голыми ногами. Она этого не заслуживала. Все, что она хотела, это быть кем-то стоящим. Не быть никем, забытой в день смерти. Теперь она понимала, как тонка грань между недостатком острых ощущений и их охрененным избытком. Но, как и большинство ее увечных прозрений, это снизошло слишком поздно.

Она всосала воздух через щель между зубами, и услышала, как Нири скрипит по доскам в общем зале. Возможно, еще был слышен металлический стук его большого топора. Она вся дрожала. Чувствовала себя такой слабой, что едва могла держать нож, не говоря о том, чтобы размахивать им. Может, пришло время сдаваться. Отбросить нож в дверь и сказать: «Я выхожу! Проблем не будет! Вы победили!». Улыбнуться, кивнуть и поблагодарить их за предательство. И за их милые рассуждения, когда они будут выбивать из нее дерьмо, или хлестать ее, или сломают ноги, или чем там еще они будут развлекаться на пути к ее виселице.

А виселиц она в жизни повидала, и никогда не получала от них удовольствия. Стоишь связанной, пока они зачитывают твое имя и преступления, надеешься на последнюю отсрочку, которой не будет. Петля плотно затянута, молишь о пощаде, или выкрикиваешь проклятия, совершенно без разницы. Пинаешь в никуда, язык вываливается, ты обгадишься на потеху отбросам, которые ничуть не лучше тебя. Она представила Джега и Нири, в ухмыляющейся толпе, смотрящих, как она исполняет танец вора на конце веревки. Вероятно, наряженных в еще более нелепые одежды, которые они купят на полученную награду.

— Хуй вам, — выдохнула она в темноту. Ее губы сердито скривились, когда она услышала, как нога Нири ступает на нижнюю ступеньку.

В Шай была чертовски упрямая черта. С младенчества, когда кто-то говорил ей, как все будет, она немедленно начинала думать, как сделать все наоборот. Мать всегда называла ее упрямым мулом и винила во всем кровь духов. «Это все твоя чертова кровь духов», — словно это Шай сама решила быть на четверть дикарем, а не ее мать стала трахаться со скитальцем полу-духом, который оказался — что неудивительно — никудышным пьяницей.

Шай точно будет сражаться. Нет сомнений, что она проиграет, но точно будет сражаться. Она заставит этих ублюдков убить ее и, по крайней мере, украдет у них половину награды. Не ожидаешь, что подобные мысли успокоят руку, но ее руку успокоили. Маленький ножик все еще трясся, но теперь от того, что она его крепко сжимала.

Для человека, который называл себя великим охотником, у Нири была проблема с соблюдением тишины. Шай слышала, как он дышит носом, когда останавливается на вершине лестницы, так близко, что можно было бы до него дотронуться, если б между ними не было стены из досок.

Доска застонала, когда он переместил свой вес; все тело Шай натянулось, каждый волосок вздыбился. Затем она увидела его — на нее сквозь дверной проем он и не взглянул. В его руке был топор, и смерть в его глазах. Но он крался по балкону по кровавым отпечаткам ноги, и натянутый лук указывал совершенно в другую сторону.

Получив подарок, Шай всегда хватала его обеими руками, а не раздумывала, как поблагодарить. Она бросилась на Нири сзади, сжав зубы, и низкий рык вырывался из ее горла. Он быстро повернул голову, показались белки его глаз, а вслед за ними лук, наконечник стрелы блеснул тем светом, что нашелся в этом заброшенном месте.

Она низко пригнулась и схватила его за ноги, сильно ударив плечом в бедро, заставив его заворчать; ее руки плотно сцепились под его задницей, и неожиданно ей в нос ударила вонь от лошади и его пота. Тетива спустилась, но Шай уже выпрямлялась, рычала, кричала, взрывалась и — хотя он был здоровым — она подняла Нири через перила, так же ловко, как поднимала мешки с зерном на ферме ее матери.

На мгновение он завис, его глаза и рот были широко раскрыты от изумления, затем он с хриплым возгласом упал и с треском провалился через доски внизу.

Шай моргнула, не в силах поверить. Ее скальп жгло, она потрогала его пальцем, почти ожидая нащупать стрелу, торчащую прямо из мозгов. Но повернулась и увидела стрелу в стене позади нее — на взгляд Шай, значительно более удачный исход. Липкая кровь в ее волосах капала на ее лоб. Возможно, ее поцарапал лук. У нее появился бы шанс спастись, заполучи она его. Она шагнула в сторону лестницы, и замерла. В дверях был Джег, и его меч был длинной черной кривой на фоне солнечного света с улицы.

— Смоук! — взревел он, и она как кролик побежала по балкону, по своим кровавым следам, в никуда, слыша, как тяжелые сапоги Джега стучат по ступеням. Она ударила дверь плечом и вывалилась на свет, на другой балкон позади здания. Вскочила голой ногой на низкие перила — лучше положиться на свою упрямую черту и надеяться, что она как-нибудь вынесет, чем остановиться и подумать — и прыгнула. Бросилась, извиваясь, на ветхий балкончик здания через узкую улочку, словно махание руками и ногами как в припадке могло пронести ее дальше.

Она схватилась за перила, с размаху ударилась ребрами по дереву, соскользнула вниз, постанывая, вцепляясь, отчаянно стараясь подняться и перекатиться; почувствовала, как за что-то схватилась и…

И со стоном истязаемого дерева вся сгнившая от непогоды ограда оторвалась от здания.

И снова Шай получила краткий миг, чтобы обдумать ситуацию. И снова ситуация была так себе. Она только начала вопить, когда ее заклятый враг, земля, догнала ее — как земля всегда и поступает — согнула ее левую ногу, скрутила, ударила в бок и выбила из нее дух.

Шай закашлялась, застонала и выплюнула песок. Было слабым утешением то, что она оказалась права насчет песка во рту в прошлый раз — что тот раз не будет последним. Она увидела Джега на балконе, с которого спрыгнула. Он отодвинул шляпу на затылок, хихикнул и нырнул обратно.

У нее в руках все еще был кусок перил, сгнивший насквозь. Как ее надежды. Она отбросила его и откатилась, снова ожидая боли, которая означала бы, что ей конец. И снова не дождалась. Она могла двигаться. Пошевелила ступнями и поняла, что может встать. Но подумала, что лучше с этим повременить. Шансы были, и ей надо было лишь снова ими воспользоваться.

С трудом она выползла из кучи обломков древесины у стены. Ее тень вытянулась в сторону двери. Шай застонала от боли, услышав тяжелые шаги Джега внутри. Она начала отползать на заднице и локтях, волоча одну ногу, маленький ножик был спрятан за запястьем, другой кулак вцеплялся в землю.

— Куда собралась? — Джег, наклонившись, прошел в низкий дверной проем на узкую улочку. Он был здоровяком, но в тот момент выглядел гигантом. На пол головы выше Шай, даже когда она стояла, и, наверное, почти в два раза тяжелее, даже если б она нынче поела. Он важно подошел, его язык упирался в нижнюю губу, так что она выпятилась, тяжелый меч свисал в его руке. Он наслаждался моментом.

— Провернула с Нири грязный трюк, а? — он чуть сдвинул край шляпы, чтобы стала видна полоска загара на лбу. — Ты сильнее, чем выглядишь. Хотя этот парень настолько туп, что мог бы свалиться и без помощи. Со мной ты трюков не провернешь.

Это они еще посмотрят, но она предпочла бы, чтобы это сказал за нее ее маленький ножик. Даже маленький нож может быть чертовски красноречивым куском металла, если воткнешь его в нужное место. Она толкнулась назад, пиная пыль, так, чтобы выглядело, словно она пытается встать, затем упала назад с хныканьем, когда левая нога приняла на себя ее вес. Было легко притворяться, что она сильно ранена. Она чувствовала, как кровь капает с ее волос и бежит по лбу. Джег шагнул из тени, и низкое солнце осветило его лицо, заставив зажмуриться. В точности, как она и хотела.

— Помню день, когда впервые тебя заметил, — продолжал он, наслаждаясь звуком своего блеянья. — Додд примчался ко мне, весь такой возбужденный, и сказал, что встретил Смоук, чье лицо на всех тех объявлениях вокруг Ростода, четыре тыщи марок за ее поимку. Что за байки о тебе болтали! — он ухнул, и она снова отползла, пошевелив левой ногой, убеждаясь, что когда будет надо, та не подведет. — Можно было подумать, что ты демон с мечом в каждой руке, так они шептали твое имя. Представь, как охуенно я был разочарован, когда я обнаружил, что ты всего лишь испуганная девчонка со щелью в зубах и мощной вонью от ссанья. — Словно сам Джег пах летними лугами! Он сделал еще шаг вперед, и потянулся к ней своей большой рукой. — Ладно, не царапайся, живой ты мне ценнее. Я не хочу…

Она швырнула грязь левой рукой, а правой толкнулась вверх, вскакивая на ноги. Он замотал головой, рыча оттого, что пыль засыпала его лицо. Он слепо качнулся, а она низко нырнула, и меч просвистел над ее головой; ветер от него взметнул ее волосы, а вес развернул Джега вбок. Левой рукой она схватила развевающиеся полы его плаща, а другой рукой воткнула свой столовый нож ему в правое плечо.

Он сдавленно заворчал, а она вытащила нож и ударила его снова, лезвие разрезало рукав плаща, и руку, и чуть не воткнулось в ее ногу. Она уже снова заносила нож, когда его кулак ударил ее в челюсть, и она покатилась; голые ноги бились по земле. Она схватилась за угол здания, и миг повисела там, пытаясь вытрясти свет из черепа. Она видела Джега в шаге или двух; на его сжатых зубах была пена слюны, и он пытался переложить меч из обвисшей правой руки в левую; его пальцы запутались в причудливой медной гарде.

В экстренных ситуациях Шай умела просто действовать, не размышляя о жалости или о возможных последствиях, и вообще не размышляя. Это умение протащило ее живой через все это говно. И, раз уж на то пошло, засунуло в него в первый раз. Многие достоинства как палка о двух концах, приходится с этим мириться; еще у нее был недостаток слишком много размышлять после поступка — но это другая история. Все просто: если Джег нормально возьмется за меч, она труп. Так что, еще до того, как улица перестала кружиться, она снова напала на него. Он пытался освободить руку, но ей удалось схватить ее в тиски левой руки, прижать к нему и выпрямиться, держась за его плащ. А правой рукой она дико била его ножом — в живот, в ребра, снова в ребра. Она рычала на него, а он ворчал на нее с каждым ударом клинка; рукоять стала скользкой в ее ноющей руке.